Я нашел тебя среди пепла...

Приют северной окраины.

За окном ещё висел густой туман, будто сама Коноха не хотела просыпаться после той ночи.
В палате пахло старым деревом, крахмалом простыней и лёгкой горечью травяного отвара, который стоял на тумбочке.
Сквозь щели в деревянных жалюзи пробивались тонкие лучи холодного света, ложились на белую простыню, как шрамы.
Девочка открыла глаза.
Сначала она просто лежала, уставившись в потолок.
Голова пульсировала тяжёлым, тупым гулом.
Во рту — вкус железа и чего-то горелого...
Она медленно приподнялась на локтях. Руки дрожали, не слушались. Пальцы вцепились в край матраса, будто это была единственная твёрдая вещь в мире.
У кровати сидела медсестра — женщина лет тридцати пяти, в белом халате, с тёмными тенями под глазами.
Когда девочка пошевелилась, медсестра вздрогнула, словно её ударили током, но тут же натянула мягкую, заученную улыбку.
— Ох... проснулась. Не бойся, малышка. Всё хорошо. Ты в безопасности.
Голос дрожал, хоть и старался звучать тепло.
Девочка посмотрела на неё. Глаза были чёрные, глубокие. Но в этих глазах было что-то, от чего медсестра невольно сжала руки на коленях.
— ...Где я? — голос вышел хриплый, будто горло обожгли дымом.
— Кто... я?
Медсестра сглотнула.
Взяла её ладонь — осторожно, словно та могла обжечь.
— Тебя зовут Рин.
Рин Хьюга.
Ты живёшь здесь, в приюте. У тебя была очень тяжёлая травма головы... сильный удар.
Видимо ты потеряла память...
Это бывает после таких потрясений.
Но ты поправишься. Мы все тебе поможем.
Вошла вторая медсестра — моложе, с подносом в руках. Миска жидкой рисовой каши, стакан воды, половинка яблока, аккуратно нарезанная.
Она поставила поднос и тут же отступила к двери, не поднимая глаз. Пальцы её дрожали.
— Мама... умерла при родах, — продолжила первая медсестра, стараясь говорить спокойно.
— Отца... у тебя не было. Ты сирота, Рин. Но теперь ты дома. Мы — твоя семья.
Девочка медленно посмотрела на свои руки.
Маленькие. Тонкие. Чужие.
Пальцы сжались в кулаки — пустые, но всё равно крепко.
— Хьюга... Рин...— повторила она тихо, будто пробовала слово на вкус.

Старшая медсестра улыбнулась — слишком широко.
— Глаза у тебя красивые... Очень красивые, — произнесла она.
Но голос выдал: она боялась.
Боялась, что в любой момент эти чёрные глаза станут белыми, или красными.
— Отдыхай, солнышко, — сказала она, вставая.
— Мы рядом. Если что-то захочешь — просто позови.
Дверь закрылась. Обе медсестры вышли.

В коридоре приюта тишина стояла такая, что было слышно, как где-то внизу капает вода из старого крана.

Две медсёстры отошли от двери палаты и прижались к стене, будто боялись, что их услышат даже через дерево.

Младшая — обхватила себя руками, голос дрожал до шепота:

— Сестра... она точно ничего не вспомнит? 
Я когда вошла... она посмотрела на меня, и у меня по спине мороз пошёл. 
Глаза чёрные-чёрные, как бездонные колодцы. 
А вдруг она всё-таки... всё помнит?

Старшая — приложила палец к губам, но сама была бледнее простыни.

— Тише. Третий позаботился о том, чтобы она ничего не вспомнила.
Сказал: «Теперь её разум — чистый лист». 
Она будет думать, что всю жизнь провела здесь. 
Что всегда была Рин Хьюга. Что мать умерла при родах, отца никогда не было. И всё.

Младшая сглотнула.

— А если... если это всё-таки она? Ну в смысле... убила всех в ту ночь...?
Я слышала от АНБУ, которые шептались между собой: «Клан уничтожен за секунды. Ни одного ранения на телах...». 
А она — единственная, кто выжил. 
Вдруг это она сделала? Вдруг однажды проснётся и...

Старшая резко схватила её за запястье.

— Молчи. 

В этот момент по коридору послышались шаги. 
Тяжёлые, размеренные, знакомые каждому жителю деревни.

Хирузен Сарутоби появился из-за поворота. 
Белый церемониальный плащ, глаза красные, как после бессонных ночей. 
Лицо — камень.

Медсёстры мгновенно поклонились.

— Хокаге-сама...

Он остановился у двери палаты, не глядя на них сразу.

— Как она?

Старшая выпрямилась, голос ровный, но руки дрожали.

— Проснулась минут 10 назад.
Молчит. Спрашивала, кто она. 
Мы всё рассказали, как вы велели. 
Глаза... чёрные. 
Пока.

Младшая добавила едва слышно:

— Иногда... на долю секунды... в них что-то мелькает. Мы боимся.

Хирузен вздохнул — глубоко, будто выдохнул всю деревню разом.

— Не бойтесь её. 
Она ребёнок. 
Просто ребёнок, который пережил больше, чем все мы вместе взятые. Позаботьтесь о ней. 
Кормите, учите, обнимайте, когда попросит. 
И следите, чтобы никто — слышите, никто — не напоминал ей о прошлом. Ни слова. Ни взгляда. 
Пусть растёт обычной девочкой. 
Это приказ.

Младшая всё-таки не удержалась, голос сорвался:

— Хокаге-сама... а если она всё-таки вспомнит? 
Если в один день...

Хирузен посмотрел на неё так, что слова замерли у неё в горле.

— Не вспомнит. 
Я сделал все, чтобы те воспоминания были заперты так глубоко, что даже я сам не найду ключа. А если кто-то попробует открыть эту дверь... Я узнаю. 

Он постучал костяшками по двери палаты — тихо, почти ласково — и вошёл. 
Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Медсёстры остались стоять в коридоре. 

Девочка сидела на самом краю кровати, обняв колени руками. Ноги босые, простыня сползла до пояса. В комнате было холодно, но она не замечала. Чёрные волосы падали на лицо, закрывая половину щеки.

Дверь открылась без скрипа.
Вошёл высокий старик в белом плаще.
Лицо усталое, глаза строгие, но добрые.
Он остановился в двух шагах и мягко улыбнулся.

— Здравствуй, Рин.

Девочка подняла голову.
Чёрные глаза — огромные, как у ночной птицы.

— ...Здравствуйте.

— Меня зовут Хирузен Сарутоби.
Я — Третий Хокаге этой деревни.
Можно просто дедушка Хирузен, если хочешь.

Он подошёл ближе и присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.
В комнате пахло старым деревом и лекарствами, но от него — тёплым табаком и чем-то домашним.

— Ты была рядом с очень плохим местом, Рин.
Там случилось страшное. Тебя нашли без сознания, всю в крови. Ты сильно ударилась головой, поэтому сейчас в твоей голове — пусто.
Это как книга, из которой вырвали все страницы до сегодняшнего дня. Но новые страницы мы напишем вместе. Ты в безопасности. Обещаю.

Девочка молчала.
Потом тихо, почти шёпотом:

— А... папа где?

Хирузен на секунду замер.
Потом взял её маленькую холодную ладонь в свои большие, тёплые руки.

— Папы... не было рядом, когда тебя нашли.
Никто не знает, кто он и куда делся. Может быть, он очень далеко. Может быть, он ищет тебя прямо сейчас. А может быть... его уже нет на этом свете.
Мы не знаем. Но знаешь, что я точно знаю?

Она чуть наклонила голову.

— Что?

— Что ты не одна.
Даже если папы рядом нет — в Конохе целая деревня станет тебе семьей. Ты такая же, как все дети здесь. Только немного потерялась. А мы тебя нашли. И больше не отпустим.

Девочка посмотрела на него долго.
Потом тихо спросила:

— А почему папы не было... вообще никогда?

Хирузен погладил её по голове — медленно, осторожно.

— Иногда взрослые делают ошибки, Рин.
Иногда они уходят, потому что думают, что так будет лучше для ребёнка. Иногда их забирает война. Иногда — просто судьба. Но это не значит, что ты виновата. И не значит, что ты не достойна любви. Ты — маленькая девочка, у которой всё впереди. И всё, что было до сегодняшнего дня — больше не важно. Важно только то, что будет завтра. И послезавтра. И через десять лет.

Он достал из внутреннего кармана конфету в золотой фольге — старую, потёртую, видимо, носил с собой давно.

— Вот. Сладкое помогает, когда грустно. Попробуй.

Она взяла конфету обеими руками, будто это было сокровище.

— Живи, Рин.
Не бойся прошлого. Бойся только одного — не прожить свою жизнь. Не улыбнуться. Не побегать босиком по траве. Не найти друзей. Не стать счастливой. Обещай мне, что будешь стараться.

Девочка посмотрела на него.
Глаза были чёрные, глубокие, но в них уже мелькнуло что-то тёплое.

— Обещаю... дедушка Хирузен.

Он улыбнулся — впервые за эти дни по-настоящему.

— Вот и умница.
Слушай медсестёр, ешь кашу, дружи с ребятами.
А если станет страшно — приходи ко мне в большую башню. Я всегда найду для тебя время. И конфету.

Он встал, погладил её по голове ещё раз и пошёл к двери.
У самого порога остановился.

— Рин.

— Да?

— Ты очень сильная девочка. Сильнее, чем думаешь. Помни это.

Дверь закрылась. Девочка осталась одна.
Развернула золотую фольгу, положила конфету в рот. Сладко.

В коридоре Хирузен прислонился спиной к стене.
Трубка в руке дрожала так, что пепел сыпался на пол. Он закрыл глаза.

«Прости меня, Кей. Прости, Хана. Прости, малышка. Это всё, что я смог для вас сделать.
Пусть хоть она будет счастлива в той жизни, которой у вас не было».

Утро в Конохе легло на деревню тяжёлым.
Весть уже просочилась в каждый дом, в каждую щель. Точного никто не знал: ни как, ни почему.
Кто-то шёл, опустив голову, и слёзы катились сами собой: потеряли друга. Кто-то отводил взгляд и в глубине груди выдыхал облегчённо, почти радостно: наконец больше нет тех, кто внушали страх. Кто-то перешёптывался, передавая из уст в уста чужие выдумки, всё громче, всё страшнее, всё неправдивее. Все уже знали о предстоящем.

В полдень на центральной площади Конохи небо висело так низко, что казалось — дотянется до крыш и раздавит деревню. Тяжёлые серые тучи, ни одного просвета. Погода явно предвещала дождь. Ветер холодный, режет щёки.
На площади — море чёрных лент. 
Тысячи людей стояли плечом к плечу, но никто не толкался. Тишина была такая плотная, что слышно было, как падает пепел с погасших факелов у подножия возвышения. Впереди — огромное полотнище с веером Учиха, обвитое толстыми чёрными лентами. Ни имён, ни лиц. Только герб. 
Потому что лиц было слишком много, чтобы все уместить. И слишком больно, чтобы смотреть.

На возвышении — Хирузен в белом траурном хаори. Волосы растрепал ветер, глаза красные, но голос не дрогнул ни разу.

— Сегодня мы прощаемся не просто с кланом... 
Мы прощаемся с частью души Конохи. 
Учиха были её глазами в ночи, её клинком в темноте. Они держали порядок, когда другие боялись выйти на улицу. Они были гордостью деревни... и её болью. 
Мы не уберегли их. 
Это сделала террористическая группировка «Кровавый Лотос». 
Они пришли без предупреждения. Они не оставили шансов. Но мы найдём их. 
Мы выжжем их с лица земли. А сегодня... сегодня мы просто скорбим. Пусть огонь в наших сердцах не угаснет. Пусть память об Учиха живёт вечно.

Тишина. Ни всхлипа. Ни вздоха. 
Только ветер шевелил чёрные ленты, будто это были крылья мёртвых птиц.

В толпе.

Клан Хьюга стоял ровной стеной — белые одежды, белые глаза, лица неподвижные. Хиаши держал за руку маленького Коо — мальчика из самой дальней боковой ветви, почти не считавшегося «настоящим» Хьюга. 
Коо тянул мать за рукав, голос дрожал:

— Мама... а почему Харуто там? 
Он же мой друг был... мы вчера ещё вместе по крышам бегали...

Мать прижала его к себе крепче, чем нужно.

— Злые люди, Коо. Очень злые люди. Теперь всё закончилось.

Старики Хьюга переглянулись. Никто не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, быстро спрятанное за маской скорби. Учиха всегда были слишком громкими. Слишком гордыми. 
Теперь тишина.

Рядом простые жители уже шептались:

— Выжила только одна девчонка... 
— Полукровка, говорят. 
— В приют увезли. Ничего не помнит. 
— Хорошо бы, чтоб и дальше не помнила...

Данзо стоял в тени колонны, в самом дальнем углу площади. Руки за спиной. Лицо — камень. 
Только в глубине единственного глаза вспыхнуло удовлетворение, быстро погасшее. 
«Всё по плану. Клан уничтожен. Девочка под контролем. Хирузен сломлен.
Остался последний...».

Какаши стоял в стороне, под старым клёном.
Все та же маска на лице. Глаза — пустые, выжженные. Руки всё ещё пахли кровью Учиха. 
Он медленно обвёл взглядом толпу. 
И вдруг понял.

Отца нет. 
Ни вчера. Ни сегодня. 
Ни среди шиноби, ни среди старейшин, ни в толпе. Сакаме никогда не пропускал таких церемоний. Даже после той миссии, когда деревня отвернулась от него, он всё равно приходил — стоял сзади, молча, один. 
А сейчас — пусто.

Какаши почувствовал, как внутри всё сжалось холодным узлом. 
«Где он? 
Третий день не вижу...  Что-то не так».

Хирузен закончил речь. 
Три тяжёлых удара в огромный бронзовый гонг разнеслись над площадью — низкие, гулкие, будто сама земля стонала. Траур объявлен на семь дней. 

Люди начали расходиться — медленно, молча, опустив головы. Никто не плакал в голос. Плакать будут потом. Дома. За закрытыми ставнями. 

Поздним вечером в кабинет Хокаге горела только одна масляная лампа на столе — свет тусклый, желтоватый, едва разгонял тьму. Тени от стопок бумаг и свитков на стенах шевелились, будто живые. Хирузен сидел, уронив голову на руки. 
Локти упирались в стол, пальцы впились в седые волосы. Перед ним — раскрытые досье клана Учиха, фотографии с мест преступления, отчёты АНБУ.

Вдруг стук в дверь — три раза, быстро, тревожно.

— Войдите, — голос Хирузена был хриплый, немного сонный.

Дверь открылась. 
Вошёл дзёнин-патрульный Рюдзаки — тот самый, что отвечал за ночной обход северо-западной окраины. Лицо серое, глаза красные, на плаще ещё капли дождя. В руке — свёрток из промасленной ткани.

— Хокаге-сама... — начал он и запнулся. 
Глотнул воздуха. 
— Разрешите доложить... 
Сегодня в 21:17 четвертый патруль обнаружил тело. Место — заброшенный склад номер семь, бывшее хранилище оружия на окраине. 
Тело опознано. Сакамо Хатаке. Белый Клык Конохи.

Хирузен медленно поднял голову. Глаза расширились. Рука сама потянулась к трубке — но пальцы дрожали так, что он не смог взять её.

— Продолжай, — выдавил он.

Рюдзаки положил свёрток на стол и развернул его. 
Внутри — кунай с засохшей кровью и сложенная вчетверо записка. Края бумаги были аккуратно обожжены, будто её держали над огнём, чтобы быстрее высушить чернила.

— Судя по состоянию тела... смерть наступила примерно сорок-восемь часов назад. 
Рана — одно точное движение справа налево, перерезана сонная артерия и трахея. Кунай зажат в правой руке. Записка была сжата в левой. 
Мы... ничего не трогали, кроме как завернули для вас.

Хирузен взял записку дрожащими пальцами. 
Развернул. Текст был коротким. 
Чернила чёрные, ровные, без единой кляксы.

«.........., подпись- Сакамо Хатаке»

Почерк тела записки был слишком ровным. 
Слишком аккуратным. 
Словно писал человек, который сидел за столом, а не тот, кто уже держал кунай у горла. Но подпись...  Подпись была идеальной. Точно такой Сакамо ставил её на приказах двадцать лет назад.
Хирузен знал эту подпись лучше, чем свою собственную. Слишком идеальной, чтобы быть написанной дрожащей рукой человека, который собрался умереть.

Он перечитал ещё раз. Ещё раз. 
Пальцы сжали бумагу так, что она затрещала по сгибам.

— Спасибо, Рюдзаки, — выдавил он наконец. 
Голос был чужой. 
— Иди. 
И... никому ни слова до утра.

Дзёнин поклонился и вышел, осторожно прикрыв дверь. 
Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Хирузен остался один. Он сидел, уставившись на записку. Потом медленно, почти беззвучно, выругался — впервые за десятки лет. 
Он знал. 
Знал, чья рука держала кунай. Знал, кто заставил Сакамо встать на колени. Знал, кто подделал почерк и кто поставил эту идеальную, невозможную подпись.
И знал, что доказать это он еще долго не сможет.

Через час он уже был в морге под башней Хокаге.
Каменные ступени вели вниз, в подвал, где даже воздух казался мёртвым. Холод пробирал до костей. С потолка капало — медленно, монотонно, будто кто-то отсчитывал последние секунды.

Дверь в главный зал открылась со скрипом старых петель. Хирузен спустился один.
Плащ белый, но в полумраке казался серым.
В руке — незажжённая трубка.

Тело лежало на центральном стальном столе.
Под простынёй — знакомый силуэт.
Кто-то из медиков уже убрал кровь, но запах железа всё равно висел в воздухе, густой и приторный.
Хирузен подошёл. Медленно откинул простыню до груди. Сакамо Хатаке лежал с открытыми глазами.
Лицо спокойное, почти умиротворённое. Волосы белые, как всегда, но теперь казались ещё белее на фоне синеватой кожи. Рана на горле — одна, идеально ровная линия от уха до уха.
Ни рваных краёв, ни колебаний лезвия. Так режут только те, кто делал это тысячи раз.

Хирузен провёл ладонью по холодному лбу друга.
Пальцы дрожали. Он не говорил ни слова.
В углу, у самой стены, уже стоял Данзо. Чёрный плащ, руки за спиной, поза прямая. Лицо — маска.
Только единственный глаз блестел в полумраке.

— Мои люди доложили первыми, — сказал он ровно, без тени эмоций.
— Я пришёл лично убедиться.

Хирузен не повернулся.
Продолжал смотреть на Сакамо.

— Да, — выдохнул он наконец, голос тихий, но в нём звенела сталь.
— Я вижу.

Данзо сделал шаг вперёд. Каблук цокнул по каменному полу.

— Позор оказался слишком тяжёлым. Ты же знаешь, как он мучился все эти годы...

Хирузен всё так же не оборачивался.
Пальцы легли на закрытые веки Сакамо и медленно опустились, закрывая глаза навсегда.

— Конечно, — ответил он, и в этом «конечно» было столько яда, что воздух стал ещё холоднее.
— Сам.

Повисла тишина. Тяжёлая и густая. Такая, что слышно было, как капает вода в углу.

— Какаши нужно сообщить, — сказал Данзо, голос всё так же ровный.
— Сегодня же. Иначе завтра он сам найдёт тело. И тогда будет хуже.

Хирузен наконец повернулся. Медленно.
Глаза старые, красные, но в них горел огонь — тот самый, который Данзо уже давно не видел.

— Я скажу ему. Лично.

Данзо кивнул — коротко, почти незаметно.

— Я буду рядом. Мальчик не должен остаться один в такую ночь.

Хирузен не ответил.
Он просто снова повернулся к столу, положил ладонь на грудь Сакамо — туда, где когда-то билось сердце Белого Клыка.

— Прощай, старый друг, — прошептал он так тихо, что даже Данзо не расслышал.

— Я буду рядом. Я не дам сломаться и его сыну. Мальчик не должен остаться один.

Какаши еще долго бродил после церемонии прощания. О многом думал... Вернулся домой совсем недавно.

Дождь стучал по крыше ровно, монотонно, будто отсчитывал последние секунды чьей-то жизни. 
Какаши сидел на холодном полу, прислонившись спиной к краю кровати. 

В доме было тихо. Уже третий день. 
Ни звука шагов по коридору. Ни скрипа двери. 
Ни запаха табака и стали, который всегда возвращался вместе с отцом. Только пустота.

Какаши подошел к окну и смотрел в темноту двора. Видел только одно: тяжёлую ладонь на своей голове. Тёплую... Такую, какой она не была уже много лет. 

«Будь сильным, Какаши». 
Улыбка — настоящая, без маски, без усталости. 
И дверь, закрывшаяся за спиной. 

Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, всю жизнь.

Стук в дверь — три резких удара. Кто-то чужой.

Какаши поднялся, как автомат. Открыл. 
На пороге — дзёнин из охраны башни, лицо мокрое, глаза опущены.

— Хатаке Какаши. Хокаге-сама требует вас. 
Срочно по личному делу.

Какаши кивнул.

По дороге он не думал. Только чувствовал, как внутри всё стягивается ледяным узлом. 
Как будто тело уже знало то, чего разум ещё не принял.

Кабинет Хокаге.

Дверь открылась с тяжёлым скрипом. Внутри — одна тусклая лампа. Хирузен за столом выглядел старше на двадцать лет. Глаза красные, плечи опущены. Данзо стоял в углу, в тени, как всегда.

Какаши вошёл. Остановился в двух шагах от стола. 
Не поклонился. Не смог.

— Проходи, Какаши... — голос Хирузена дрожал.

Старик встал. Медленно подошёл. В руке — маленький сложенный листок. 
Пальцы дрожали.

— Прочти.

Какаши взял записку. 
Развернул. Глаза пробежали по строкам.

«Я устал быть тем, кого ненавидит собственная деревня. Я устал быть позором для сына. 
Я выбрал товарища, а не правила Конохи — и потерял всё. Теперь я выбираю покой. 
Прости меня, Какаши...
Ты всегда был сильнее, вот и оставайся таким же сильным.
Живи за нас обоих. 

Сакамо Хатаке»

Мир сузился до этих строк. До этой подписи. 
До этой последней точки. Рука дрогнула. 
Записка выпала из пальцев, медленно упала на пол. Какаши отступил назад. Спина ударилась о стену. Ноги подкосились. Он сел прямо на пол, как ребёнок.

Внутри всё оборвалось. 
Не крик. 
Не слёзы. 
Просто — тишина. 
Глухая. 
Абсолютная...

Хирузен опустился рядом на колени. 
Голос старый, сломанный:

— Какаши... мне так жаль... Твой отец... он не был предателем. Он был героем. 
Он просто... не выдержал. Я должен был защитить его.
Прости меня.

Какаши уже не слышал. 
Перед глазами — всё сразу:

Обито, с камнем вместо глаза. 
Рин из его бывшей команды, умирающая у него на руках. Клан Учиха, рассыпающийся пеплом от одного взгляда девочки. 

А теперь....

И отец. 

Отец, уходящий в ночь. Сигарета в зубах. 
Рука на голове. Улыбка. Закрывающаяся дверь.

Он не плакал. 
Не мог. 
Просто смотрел в одну точку, чувствовал, как внутри что-то умирает навсегда.
Опустошение окутало все вокруг. Бессмысленность...

Это предел, больше ничего не было.

Данзо шагнул из тени.

— Сакамо Хатаке отдал жизнь за эту деревню сотни раз. Он просто устал быть живым. Но ты, Какаши... 
Ты можешь стать тем, кем он не успел. 

Вступай в АНБУ. 

Служи напрямую мне. Я дам тебе цель. Я дам тебе смысл.

Хирузен резко:

— Данзо, не сейчас! Замолчи!

Но Какаши уже встал. 
Медленно. Как будто весил тонну. Голос вышел пустой, металлический, чужой:

— Я согласен.

Хирузен схватил его за рукав:

— Какаши... не надо. Не сейчас. 
Ты не в себе...

Какаши посмотрел на него сверху вниз. 
Глаза — два мёртвых зеркала. В них уже ничего не было, не желаний, не чувств, ни печали, не смысла.

— Когда приступать?

Данзо ответил сразу, будто ждал:

— Завтра. Шесть утра. 
Добро пожаловать в тень, Хатаке.

Какаши кивнул. Развернулся и вышел.

Дождь хлестал по лицу, по маске, по волосам. 
Он шёл по лужам, не разбирая дороги. Не чувствовал холода. Не чувствовал боли. 
Не чувствовал ничего.

Только пустота. Глубокая. 

Идеальная.

В этой пустоте больше не было Какаши — сына, друга, ученика. Была только без чувственная оболочка. Инструмент, который теперь принадлежал Данзо.

И где-то в глубине этой пустоты тихо, почти неслышно, умер последний кусочек мальчика, который когда-то верил.