Я нашел тебя среди пепла...

Солнце висело высоко, но не грело.
Воздух был пропитан запахом жареной рыбы, свежих овощей и дешёвого сакэ из ближайшей забегаловки.
Люди толкались, торговцы орали, дети носились между прилавками.
Кей Учиха шёл медленно, с пустой плетёной корзинкой в руке.
Обычная потрепанная годами куртка, капюшон опущен почти до носа, чтобы не привлекать внимания.
Он уже купил рис, немного моркови и пару сушёных рыб.
Осталось только яйца и молоко для дочери.
Обычный день. Обычный поход за продуктами.
Он даже позволил себе подумать, что, может, всё ещё наладится.

Он свернул в узкий переулок между двумя лавками, чтобы сократить путь к дому.
Там было прохладнее, пахло старым деревом и кошачьей мочой. Он прошёл три шага и замер.
Двое мужчин стояли у стены, спиной к нему.
Граждани, но спины прямые, руки сложены за спиной, голоса ровные, без лишних эмоций.

Корень.

Он узнал бы эту манеру говорить даже во сне.

Первый, постарше, сплюнул семечко:
— Слышал, что вчера на площади творилось?
Учиха собрались толпой, орут: «переселите нас», «хватит держать на отшибе».
А потом вообще дошло до девчонки.
Инаби прямо сказал: «если деревня не уберёт её, мы сами решим вопрос».
Второй рассмеялся коротко:
— А, ты про ту мелкую монстриху с белыми глазами?
— Про неё.
Говорят, уже Шаринган мелькнул пару раз.
Старейшины в панике, боятся, что она вырастет и вспомнит, как её всю жизнь ненавидели.
— А кто родители вообще были?
— Отец — наш, Учиха, Кей.
Мать — Хьюга, из главной ветви.
Главная ветвь сразу после родов и прикончила её.
Позор семьи, мол.Чисто сработали, даже мы не сразу узнали.
— Ну всё, значит, круг замкнулся.
Или мы её сейчас уберём, или Учиха сами доберутся. Главное, чтобы не успела вырасти.

Кей почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Корзинка выпала из рук.
Яйца разбились с глухим треском.
Желток растёкся по камню, смешался с пылью.
Он не нагнулся. Не пошевелился.
Стоял, будто его пригвоздили к месту.
Хана... Они убили Хану.
Не умерла при родах.
Убили. По приказу клана. Из-за позора.
Из-за него. Из-за дочери.
А теперь придут за ней.
Либо убьют.
Либо заберут.
Сделают оружием.
Как делали со всеми, кто был «не таким».
Он не помнил, как развернулся.
Не помнил, как побежал.
Только ноги несли его вперёд, сердце колотилось в горле, кровь стучала в ушах.
Он влетел в дом, захлопнул дверь, задвинул засов.
Прислонился спиной к дереву и сполз на пол.
В комнате было тихо. Только тикали старые часы на стене.
Он сидел, обхватив голову руками, пальцы вцепились в волосы так, что кожа побелела.
Грудь вздымалась, будто он бежал не три квартала, а всю жизнь.
Он посмотрел в сторону комнаты дочери.
Дверь приоткрыта. Она спала, свернувшись калачиком, одна рука под щекой, другая сжимала старого плюшевого кролика, которого он сам ей сшил три года назад.
Её волосы — черные, как у матери.
Глаза, когда откроются, будут белыми.
А потом, может быть, красными.
Он шептал, не в силах остановиться:
— Они убили тебя, Хана...
Тебя убили...
А теперь придут за ней...
За нашей дочерью...
Либо убьют... либо сделают из неё оружие...
Я не отдам. Никогда.

Слёзы текли по щекам, но он их не вытирал.
Он сидел так час.
Два.
Пока солнце не начало садиться. Пока в голове не осталась одна мысль- чёткая:
Завтра ночью уходим. Куда угодно.
Хоть в ад. Но вместе. Живыми.
Он встал, вытер лицо рукавом.
Пошёл собирать сумку. Движения были медленные, точные, как у человека, который уже всё решил.
Он не знал, куда они пойдут. Не знал, выживут ли. Но знал одно: никто больше не тронет его дочь.
Никто.

В этот же день, около полуночи Сакаме Хатаке, известный как «Белый клык» уже спускался в подземный кабинет Корня.
Воздух был тяжёлый, сырой, пахло плесенью и старым металлом. Один-единственный фонарь на цепи едва качался, отбрасывая дрожащие тени на стены, выложенные грубым камнем.
Данзо сидел за простым столом без единой бумажки, только одна свеча догорала рядом с чернильницей.
Повязка на правом глазу казалась ещё чернее в этом полумраке.
Дверь открылась без стука, с тяжёлым скрипом железных петель. Сакамо Хатаке вошёл и остановился в дверях, как клинок, вынутый наполовину из ножен: наполовину в тени, наполовину в свете.
Одежда промокла от дождя, волосы прилипли ко лбу, глаза горели холодным огнём.
Данзо медленно поднял взгляд.
Улыбка появилась постепенно, тонкая, как лезвие куная.
— Наконец-то. Я дал тебе три дня, но ты решил заявиться на четвертый, даже не ожидал.
Я уж думал, ты будешь тянуть до последнего.
И? Что же ты решил?
Сакамо сделал ещё один шаг вперёд.
Голос ровный, но каждый звук будто вырезан изо льда.
— Нет.
Я не стану резать ребёнка. Я не повторю ту ошибку.
Данзо откинулся на спинку кресла, пальцы сложил домиком. Голос стал почти отеческим, но с ядовитым привкусом.
— Ошибку?
Ты называешь спасение собственной шкуры ошибкой? Забавно.
А я-то думал, ты просто струсил тогда, как струсил сейчас.
Сакамо шагнул ещё ближе.
Глаза сузились до щёлочек.
— Называй как хочешь. Я не убийца детей.
И не твой пёс, Данзо.
Данзо вздохнул театрально, будто учитель перед особенно тупым учеником.
— Милый мой Белый Клык...
Ты всё ещё думаешь, что я прошу тебя убить ребёнка? Это так трогательно, наивно.
Это не про ребёнка. Это про Коноху.

Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной.
— Учиха давно вышли из-под контроля.
Они рычат, угрожают, собирают людей на площадях.
Они готовят что-то своё, и ты это знаешь не хуже меня.
Хирузен слишком стар. Слишком мягок.
Он боится собственной тени и боится пролить кровь, даже когда это необходимо.
Пора дать деревне сильную руку.
Пора навести настоящий порядок, до того, как всё рухнет.
Сакамо замер, как будто его ударили.
Голос стал ниже, опаснее:
— Сильную руку...

Ты сейчас серьёзно говоришь о перевороте, Данзо?

Данзо даже не моргнул.
Только уголок рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли признание.
— Переворот — грубое слово.
Я предпочитаю «коррекция курса». Мира без жертв не бывает, Сакамо. Ты это знаешь лучше многих.
Ты сам когда-то стоял на краю и отступил.
Сакамо сжал кулаки так, что костяшки хрустнули.
— Ты свихнулся окончательно.
Я сейчас же доложу все  Хокаге.
Прямо сейчас. До последней буквы.
Данзо не встал.
Только тихо, немного раздраженно:
— Ты уже один раз не выполнил приказ.
Из-за твоего «милосердия» деревня все эти годы живёт под дамокловым мечом.
Кровавый Лотос всё ещё где-то там, ждёт.
И когда он придёт — кто будет виноват?
Ты, Сакамо. Опять ты.
И твой сын будет носить это клеймо до конца жизни.
В этот момент Сакамо почувствовал едва уловимое движение воздуха за спиной.
Двое Корня уже стояли в дверях — без единого звука, как призраки.
Кунаи в руках, лезвия слегка блестели в свете фонаря. Он среагировал мгновенно.
Левая рука взлетела вверх, молния Чидори вспыхнула ослепительно-белым светом.
Первый Корень даже не успел поднять оружие — рука с кунаем отлетела в сторону, потом голова покатилась по полу.
Второй успел только вскинуть катану — Чидори прошло сквозь грудь, вырвав сердце и половину лёгких. Кровь брызнула на стены.
Сакамо выскочил в коридор, не оглядываясь.
Данзо остался сидеть.
Тихо, почти шёпотом, но каждое слово резало, как сталь:
— Не дать ему добраться до Хокаге.
Живым, или мертвым- не дать.

Погоня.

Десять теней Корня вырвались из темноты, как стая волков. 
Сакамо рванул вперёд, прыгая с крыши на крышу. 
Сенбоны свистели мимо уха, одна вонзилась в плечо, вторая — в бедро.  Он даже не выдернул — некогда.

Первый преследователь прыгнул сверху с катаной — Сакамо развернулся в воздухе, Чидори врезалось в грудь, вырвав кусок плоти и кости. 
Тело рухнуло на черепицу с глухим стуком. 
Второй и третий пошли одновременно — один спереди, второй сзади. 
Сакамо поймал первого за запястье, хрустнул костью, ударил локтем в горло. 
Второй успел провести технику: «Райтон: Дзибэси» — электрический разряд ударил в спину. 
Сакамо зарычал, мышцы свело, но он развернулся и вонзил Чидори прямо в лицо — череп треснул, как арбуз.

Кровь текла по рукам, по ногам, по лицу — своя и чужая.  Он уже не считал, кого убил. 
Пять? Шесть?

Переулок. 
Двое вышли наперерез. 
Один сложил печати — «Дотон: Дорюхеки». 
Земля поднялась стеной, отрезая путь. 
Сакамо разбил её ударом Чидори, но в этот момент третий вонзил ему в бок тонкий, отравленный танто. 
Яд начал жечь вены мгновенно.

Он вырвался к старому складу на самой окраине, где когда-то хранили оружие. 
Ноги подкосились. Упал на колени среди гнилых ящиков и луж дождевой воды. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь.

Десять оставшихся фигур окружили его плотным полукругом. 

Данзо вышел последним. 
Медленно, будто прогуливался. 
Плащ сухой — капли скатывались, не касаясь ткани.

Он остановился в трёх шагах.

— Ты навсегда останешься предателем, Белый Клык, — сказал спокойно, почти скучающе. 
— Потому что дважды выбрал слабость вместо долга.

Сакамо поднял голову. 
Кровь текла изо рта, смешиваясь с дождём. 
Голос хриплый, но каждое слово — как удар:

— Ты... ошибаешься... 
Ты ещё... пожалеешь... 
Какаши... узнает... кто настоящий... трус...

Данзо наклонил голову, будто разглядывал насекомое.

— Какаши узнает ровно то, что мы ему дадим. 
Что его отец сломался. Что не выдержал позора. 
Что перерезал себе горло в этой грязи, потому что не нашёл в себе сил жить с тем, кем стал. 
И он поверит. Потому что будет хотеть верить. 
Так проще.

Сакамо попытался встать. Ноги дрожали. 
Один из Корня шагнул вперёд — без печати, без звука. Техника «Каге нуи». 
Теневые нити вырвались из рукава, обвили шею, руки, ноги. Затянули, как петля. 
Сакамо захрипел, кровь пошла горлом.

Данзо подошёл ближе и наклонился. 
Голос почти шёпот, но каждое слово впивалось в мозг:

— Ты мог быть героем. 
А стал просто помехой.

Тень подняла кунай — обычный, без техники. 
Вонзила точно в сердце. 
Один раз. 
Профессионально.

Сакамо упал на спину. 
Дождь бил по открытому глазу. 
Последний выдох — хриплое:

— Какаши...

Данзо выпрямился. Посмотрел на тело ещё секунду, будто проверял, всё ли сделано чисто.
— Кунай в правую руку. Записку в карман. 
Кровь размазать по лезвию. Пусть выглядит, будто сам. Какаши должен поверить. И весь мир должен поверить.

Тело Белого Клыка остывало под ледяным дождём еще два дня. 
Кровь стекала в трещины между камнями, унося с собой последнюю искру жизни человека, который просто хотел остаться человеком в глазах сына.