𝐛𝐚𝐫𝐫𝐞𝐧 𝐟𝐥𝐨𝐰𝐞𝐫 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Кэсси вырвало из сна резким, дребезжащим звуком, который, казалось, прошил её голову насквозь. Она вздрогнула и приподнялась на локтях. Кости ныли, а в пояснице поселилась тупая, тянущая боль — сувенир от вчерашней ночи на просиженном диване.

За окном больше не выл ветер. Наступило то самое тошнотворное, серое затишье, которое Внешние Отмели всегда приносили с собой после бури. Мир снаружи выглядел так, будто его пропустили через гигантский измельчитель древесины. Огромный старый дуб на участке соседа, мистера Гартнера, лежал на боку, вывернув из земли свои корни. Порванные провода свисали с покосившихся столбов, и где-то в отдалении слышалось шипение короткого замыкания.

— Подайте знак, если кому-то требуется помощь! — Голос из громкоговорителя был искаженным.

Кэсси прищурилась. По разбитой дороге, лавируя между обломками шифера и поваленными ветками, медленно полз тяжелый пикап «Форд» с оранжевой мигалкой. В кузове, вцепившись в борт, стоял мужчина в грязном дождевике.

— Отряд спасателей и добровольцев! Мы здесь, чтобы помочь!

Кэсси медленно перевернулась на другой бок. Внутри неё копошилось что-то холодное и липкое. Она уже знала это, еще до того, как открыла глаза, но теперь реальность ударила её под дых.

Его не было.

Рэйф исчез. Единственным доказательством того, что он не был плодом её больного воображения, было пятно на обивке дивана. Оно было еще влажным — холодное, застывшее напоминание о биологии и поте. Это место под её бедром казалось теперь омерзительным.

Ярость вспыхнула в ней внезапно. Кэсси с размаху ударила кулаком по смятой подушке — той самой, в которую она вчера вжималась лицом, чтобы не кричать слишком громко.

— Ублюдок, — прошипела девушка, но голос сорвался.

Кэсс рывком натянула на себя колючий плед, закрываясь с головой, пытаясь создать кокон, в который не проникнет ни свет этого серого утра, ни крики спасателей, ни её собственное отражение в зеркале прихожей. Руки сжались в кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. Девушка чувствовала, как по щекам катятся слезы — горячие, злые, оставляющие зудящие дорожки на коже.

— Так, ладно. Хватит. Кончай это, Кэсс... — пробормотала она пересохшими губами.

Кэсси несколько раз хлестнула себя по щекам — хлестко, до розовых пятен. Кожа была холодной и какой-то неживой. На что она надеялась? Что Рэйф Кэмерон приготовит ей завтрак? Что он обнимет её и скажет, что всё будет хорошо, пока на плите шкварчит бекон? Глупая девчонка.

Девушка поднялась с дивана, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют против каждого движения. Пол был грязным; к босым ступням прилипали какие-то крошки и мелкий речной песок, нанесенный вчерашним ветром. Кэсси подошла к зеркалу в прихожей — дешевому стеклу в треснувшей пластиковой раме, которое всегда немного полнило.

Из зазеркалья на неё смотрела Кэсси. Та же самая девчонка из приличной семьи, со светлыми волосами, и большими голубыми глазами, в которых застыл ужас пополам с обожанием. Но чуть ниже, на шее, красовались багровые, переходящие в синюшную желтизну, следы засосов и отпечатки пальцев.

Кэсси отшатнулась от зеркала.

В этот момент тишину утра разорвала такая яростная, многоэтажная ругань, что Кэсси невольно вздрогнула.

Девушка выскочила на крыльцо босиком. Влажное дерево обожгло ступни холодом. Напротив, через дорогу, в саду миссис Стеймарт, разыгрывалась сцена из загородного ада. Миссис Стеймарт была классической «милой бабулей» из тех, что пекут имбирное печенье и вяжут колючие свитера, но ровно до тех пор, пока судьба не решала её испытать. Сейчас она стояла посреди своей развороченной клумбы в заляпанном грязью халате. Её лицо, обычно напоминающее печеное яблоко, стало багровым.

Цветы, которые она выхаживала с такой фанатичной страстью, лежали вперемешку с грязью и обломками веток — несчастные, раздавленные трупики петуний. А прямо по их останкам, брезгливо встряхивая лапами, пробирался кот мистера Элорди — облезлый серый мешок с костями, который, казалось, специально выбирал самые глубокие лужи.

— Ах ты, кусок дерьма на четырех лапах! — взвизгнула старушка. — Пошел вон, пока я не сделала из тебя воротник! Гнида блохастая!

Она замахнулась на кота своей толстой ногой, обутой в ортопедический тапочек, но промахнулась и едва не завалилась в раскисшую землю.

— Миссис Стеймарт! Вам помочь? — выкрикнула Кэсс, и ее голос потонул в яростном реве мотора.

Мимо, обдавая ее запахом переработанного бензина и водяной пылью, пронесся побитый «Харлей» кого-то из добровольцев спасательного отряда. Парень в ярко-оранжевом жилете, слишком гордый своей миссией, даже не повернул головы. Для него этот город сейчас был зоной бедствия, а для Кэсс — просто вторником.

Девушка перебежала дорогу, чувствуя ступнями каждый камешек и холодную склизкость дорожной грязи. Поваленный штормом забор миссис Стеймарт — белые штакетины,— жалобно хрустнул под ее весом. Кэсс замерла, глядя на кота. Бандит, мерзкое отродие мистера Элорди, с каким-то утробным урчанием вгрызался в сочный стебель раздавленного цветка.

— Девочка моя... Кэсси... — миссис Стеймарт тяжело дышала. Она перехватила старую метлу с обломанными прутьями. — Посмотри, что этот меховой ублюдок устроил! Гляди, тварь какая!

Старуха замахнулась и с коротким, сухим вскриком «хрясь!» обрушила метлу на кошачью спину. Кот взвизгнул и молнией метнулся к забору, исчезнув в подкопе, который он, судя по всему, считал своими личными вратами в ад.

Миссис Стеймарт начала медленно разгибаться. Кэсси услышала, как в ее спине что-то отчетливо щелкнуло. На верхней губе старухи выступили бисеринки пота, смешиваясь с пудрой в глубоких морщинах.

— Может, стоит это всё выполоть, миссис Стеймарт? — спросила Кэсси, чувствуя, как под ногти забивается чернозем. — Я слышала, коты сходят с ума от запаха этих стеблей. Они лезут на них, а заодно топчут всё остальное. Обычный сорняк, только место занимает.

Старуха издала короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель курильщика со стажем. Она тяжело опустилась на старую табуретку, прислоненную к стене дома, вероятно вынесенную сюда еще до урагана. Краска на табуретке облупилась, обнажая серую древесину.

— Ну что ты, милая... — миссис Стеймарт вытерла лоб подолом фартука. — Это пустоцвет.

— Обычная трава, — пробормотала Кэсси, глядя на свои грязные пальцы. — Сорняк и есть сорняк.

— В общем-то, ты права, — миссис Стеймарт уставилась в пространство тем самым взглядом, какой бывает у людей, которые слишком долго прожили в одном и том же доме, глядя в одно и то же окно. — Но у него есть своя история, Кэсси. Пустоцветы... они ведь цветут, понимаешь? Стараются. Но плодов не дают. Никогда. Ни ягодки, ни семечка. Красивые, если присмотреться, но абсолютно бессмысленные.

Она замолчала, и в этой тишине Кэсс отчетливо услышала, как где-то в паре кварталов воет сирена, а в доме мистера Элорди хлопнула дверь и заиграло радио — кантри, что-то тоскливое про железную дорогу и разбитое сердце.

— Люди такие же, Кэсси, — продолжила старуха, и ее голос стал тихим. — Могут сходиться, трахаться, клясться в любви до гроба, расходиться и снова бегать друг за другом... а толку? К цели не придут. Пустоцветы. Ничего серьезного, ничего, что осталось бы после них, кроме этой грязи под ногтями. Просто два человека, которые тратят кислород в одной комнате, пока один из них не сдохнет или не сбежит.

По коже Кэсси пробежал не просто озноб, а нечто гораздо более жуткое, словно сотни крошечных лапок скользнули по ней, оставляя за собой ледяной след. Холод проникал глубже, чем просто под кожу, он оседал в костях, в самой сердцевине ее существа, высасывая последние крохи тепла и надежды.

Пустоцветы. Слово застряло в горле. Оно отдавалось в глубине ее сознания, эхом в пустых комнатах, которые она когда-то надеялась заполнить смехом и детскими голосами. Да, вот кто они с Рэйфом. Вот кем они были все эти годы, играя в любовь, не зная, что за кулисами их ждет не занавес, а стена. Глухая, холодная, неприступная.

Они были мастера, великие артисты в искусстве взаимного возбуждения. Миллиард эмоций, да. Взрыв чувств, да. Пороховая бочка, что взрывалась снова и снова, озаряя их мир ослепительным, но бесплодным светом. Феерия, оставляющая после себя лишь запах серы и пустоту. Как те самые, чертовы пустоцветы в саду – красивые, яркие, но проклятые бесплодием. Они цвели, пышно и ослепительно, но никогда не приносили плодов, не давали семян, не обещали продолжения. Просто яркая, обманчивая мишура, обреченная на увядание, а затем и забвение.

Но к конечному итогу, к той самой семье – теплому, живому гнезду, о котором она бредила, мечтала, лелеяла в тайных уголках своей души годы их отношений, – они не придут. Никогда. Слово это, "никогда", было тяжелым, словно могильная плита, опустившаяся на ее грудь. Ее будущее, ее настоящее будущее, лежало под ним, погребенное заживо. Это не их история. Не их, Кэсси и Рэйфа, история. Их сказка, если ее вообще можно было так назвать, была лишь сборником ярких, но пустых страниц, которые ветер безжалостно разносил по пустырю.

А вот с каким-нибудь Дэни Картнером – Дэни, которого она видела пару раз, когда спешила купить дешевые батарейки или жвачку в местном магазине, где все по 10 центов, – да, с ним, быть может, что-то бы и получилось. Не по любви, нет. И даже не по симпатии. Только по залету. По этой самой грязной, отчаянной, почти животной случайности, когда мир сужается до одной единственной, пульсирующей точки ужаса и неизбежности. Кэсси представила себе его пухлые, нечесаные волосы, запах дешевого мыла и пота, что витал над прилавком, смешиваясь с едким ароматом пластика и пыльной бумаги. Его безразличные глаза, когда он пробивал покупки. С ним, быть может, девушка бы и выскочила замуж, как говорят, от безысходности, от ощущения, что поезд ушел, а она осталась одна на перроне с дырой в душе размером с неродившуюся семью. И это был бы ее крест, ее жалкий утешительный приз в лотерее жизни, где главный приз ушел кому-то другому.

А Рэйф... Рэйф бы поступил, как и положено. Как и предначертано ему еще до рождения. Он, этот безупречный, отполированный до блеска экземпляр приличного парня из богатой семьи, женился бы не на эмоциях, не на буре, которую они так искусно разжигали. Нет. Он бы женился на такой же, как он сам. На одном из своих видов. На дочке богатых родителей, чья родословная была бы так же безупречна, как его банковский счет. Это было бы не бракосочетание, а слияние двух династий, сделка, оформленная в сияющих залах, где воздух пахнет деньгами и холодной, бездушной практичностью, а не лавандой или свежеиспеченным хлебом. И в их браке не было бы ни миллиарда эмоций, ни взрыва чувств, только спокойное, расчетливое продолжение рода. Без боли. Без надежды. Без ничего. Просто пустота, тщательно замаскированная под благопристойность.

Кэсси почувствовала, как у неё пересохло во рту. Слова старухи падали в неё, как камни в колодец, и каждый камень отдавался глухим, далёким эхом в той самой пустоте, о которой она говорила. Кэсси хотела сказать что-то вроде «вы не знаете, мы не такие», но язык не поворачивался. Потому что миссис Стеймарт знала. Она знала, потому что прожила дольше, потому что видела больше, потому что сама, наверное, была когда-то таким пустоцветом — красивым, ярким, бессмысленным.

— Мой муж, — начала миссис Стеймарт, и её пальцы, скрюченные артритом, начали перебирать край фартука, — он был красивый. Не в том смысле, что лицо правильное или фигура атлетическая. Нет. Он был красивый тем, как умел говорить. Языком мог так работать, что через полчаса разговора с ним ты уже готова была отдать ему всё: деньги, квартиру, жизнь. А он просто так разговаривал. Со всеми. Это был его способ существовать — брать энергию из людей, как тот кот воровал мои цветы. Не со зла. Просто такая природа. Пустоцвет.

Она замолчала, глядя на развороченную клумбу, на приплюснутые трупики петуний, на лужи, в которых плавали обломанные стебли. Кэсси ждала продолжения, но старуха, казалось, забыла о её присутствии. Женщина смотрела на своё разорённое царство и, возможно, видела не цветы, а что-то другое — годы, надежды, обещания, которые рассыпались в прах, как эти лепестки.

— И что с ним стало? — спросила Кэсси, и её голос прозвучал чужим, будто спрашивала не она, а кто-то другой, кто спрятался у неё в горле и ждал своего часа.

— Съехал в город с какой-то бухгалтершей. Через год вернулся. Говорил, что ошибся, что я его настоящая любовь, что без меня ему жизнь не мила. Я тогда дверь не открыла. Знаешь почему? — Миссис Стеймарт повернула голову, и её глаза, выцветшие, с жёлтыми белками, вдруг стали острыми, как бритва. — Потому что поняла: он вернулся не ко мне. Ему просто нужна была розетка, чтобы снова воткнуться и зарядиться. А я устала быть розеткой.

Кэсси почувствовала, как эти слова ударили её под дых с той же силой, с какой час назад ударила реальность исчезновения Рэйфа. Розетка. Вот кем она была. Вот кем она была все эти годы — красивой, удобной, всегда под рукой розеткой, в которую Рэйф втыкался, когда его собственный аккумулятор садился в ноль. А когда батарея была полна, он выдёргивал штекер и шёл заряжать кого-то ещё, потому что настоящая жизнь — та, которая бурлит, кипит, взрывается фейерверками, — она происходит не в тихих комнатах с просиженными диванами, а там, за горизонтом, где всегда дует свежий ветер.

Девушка опустилась на корточки, чтобы не упасть, и её пальцы сами собой потянулись к земле, к этим проклятым пустоцветам, которые миссис Стеймарт почему-то отказывалась называть сорняками. Корни уходили глубоко, и Кэсси пришлось повозиться, чтобы вытащить один стебель целиком. Он был липким, склизким, с длинными белыми отростками, похожими на нервные окончания.

— У них нет семян, — сказала миссис Стеймарт, глядя, как Кэсси вертит в руках вырванное растение. — Они размножаются корнями. Один кусочек корня, оставшийся в земле, — и на следующий год вырастет новый пустоцвет. Так что если уж выпалывать, то до последнего. Иначе смысла нет.

Кэсси сжала стебель так, что он хрустнул и выпустил мутный сок, похожий на молоко. Сок попал на пальцы, и она машинально вытерла их о ноги, оставив тёмные полосы.

— Вы поэтому не выпалываете их? — спросила она. — Потому что боитесь, что они вернутся?

Старуха посмотрела на неё с выражением, которое Кэсси не смогла расшифровать. В нём было что-то от жалости, что-то от узнавания и что-то от той самой усталости, которая приходит, когда понимаешь, что некоторые корни сидят слишком глубоко, чтобы их можно было вырвать голыми руками.

— Я поэтому их не выпалываю, милая, что они — единственное, что цветёт в этом саду, когда всё остальное уже сдохло. — Она усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — Глупо, да? Цветы-пустышки, но они красивые. И они напоминают мне, что даже у бессмысленного есть своя красота. Только вот платить за неё приходится слишком дорого.

Они помолчали. В доме мистера Элорди песня про железную дорогу кончилась, и диктор что-то говорил о последствиях урагана, о поваленных деревьях, о том, что энергетики обещают вернуть свет к вечеру. Голос был бодрым, дежурно-бодрым, как у человека, который сообщает о погоде на завтра и понятия не имеет, что для кого-то этот ураган стал не просто строчкой в сводке новостей, а моментом, после которого жизнь делится на «до» и «после».

Кэсси вдруг поняла, что сидит на корточках посреди чужого сада, в одной футболке и трусах, босиком, с грязью под ногтями и со следами от чужих пальцев на шее, и что она, наверное, выглядит так же жалко, как эти раздавленные петунии. Ей захотелось провалиться сквозь землю, но земля была слишком мокрой и вязкой, чтобы принимать в себя кого-то, кто ещё не готов стать частью этого всеобщего разложения.

— Ты его любила? — резко спросила миссис Стеймарт.

Кэсси открыла рот, чтобы сказать «да», потому что это было единственным правильным ответом, единственным, который она давала себе все эти годы, просыпаясь по ночам от того, что Рэйфа нет рядом, а она лежит в пустой постели и слушает, как тикают часы, которые она забыла завести. Но слово застряло в горле. Оно было слишком большим, слишком... тяжёлым.

— Я не знаю, — ответила девушка наконец, и это признание вышло таким же липким и мутным, как сок пустоцвета. — Я думала, что да. Но сейчас... сейчас я не уверена, что вообще знаю, что это такое. Любовь.

— Никто не знает, — пожала плечами старуха. — Все делают вид, что знают. Пишут об этом песни, снимают кино, убивают друг друга, женятся, разводятся, снова женятся... А на самом деле никто не знает. Может, любовь — это просто способ не чувствовать себя одиноким. Самый удобный способ. А может, наоборот — самый неудобный.

Она замолчала, и Кэсси услышала, как где-то за поворотом снова затарахтел мотоцикл.

Он появился из-за поваленного дуба мистера Гартнера, медленно объезжая груду шифера, которая ещё вчера была крышей сарая. «Харлей» был старым, с облупившейся краской на бензобаке, с зеркалом заднего вида, замотанным синей изолентой, и с глушителем, который, судя по звуку, держался на честном слове и молитве. Колеса чавкали по жидкой грязи, разбрызгивая во все стороны тёмные веера, и когда мотоцикл остановился прямо у разбитого забора миссис Стеймарт, из-под колёс вылетел комок земли, который шлёпнулся в самую глубокую лужу с коротким, сочным звуком.

Водитель заглушил двигатель, и в наступившей тишине Кэсси услышала, как металл глушителя остывает. Парень слез с мотоцикла, и только тогда она смогла рассмотреть его как следует.

Вблизи он оказался не героем-спасателем с обложки журнала, а уставшим мужиком лет под сорок с покрасневшими глазами и кривыми зубами. Щетина на его лице росла не ровно, а какими-то неопрятными клочьями. Оранжевый жилет сидел на нём мешком, слишком большой для его узких плеч, и на груди болталась, ни к чему не пристёгнутая, рация, из которой время от времени доносились хриплые, обрывочные фразы. Дождевик был порван на плече и замотан синей изолентой, такой же, как на зеркале мотоцикла, и от всего его вида веяло той отчаянной, почти комичной нищетой, которая бывает у людей, привыкших обходиться тем, что есть, и не жаловаться.

Он оглядел развороченный сад, потом перевёл взгляд на миссис Стеймарт, которая всё ещё стояла, опираясь на черенок метлы, и тяжело дышала. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни удивления — только усталую, профессиональную внимательность человека, который за день насмотрелся на такие разрушения, что клумба с вытоптанными цветами казалась ему пустяком.

— Всё в порядке, леди? — спросил мужчина, и голос у него оказался неожиданно мягким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит или слишком много говорит. Акцент был здешний, местный, тот самый, который Рэйф называл «деревенским» и который сам старательно вытравливал из своей речи, чтобы звучать как человек из большого города. — Газ не повреждён? Воду не отключили?

Миссис Стеймарт выпрямилась, насколько позволяла её спина, и её лицо из багрового медленно превращалось в обычное, только очень красное и потное.

— Газ цел, — ответила она голосом, который уже не был голосом разъярённой фурии, а стал голосом милой бабули, только что испёкшей имбирное печенье. — А воду, слава богу, не отключили. Вы будете чай, молодой человек?

Парень улыбнулся, и улыбка у него была неожиданно хорошая — открытая, простецкая, без всякой задней мысли. Это была улыбка человека, который привык, что его редко приглашают на чай, и который ценит такие приглашения, даже если вынужден отказываться.

— Спасибо, мэм, но у меня ещё три квартала на объезд. Просто проверяю, все ли живы. — Он перевёл взгляд на Кэсси, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной оценки. Он окинул её быстрым взглядом — босые ноги в грязи, растрёпанные волосы, футболка, на которой она выскочила из дома, даже не подумав переодеться, — и Кэсси вдруг остро почувствовала всю неуместность своего вида. Она машинально поправила воротник, прикрывая синяки на шее, и увидела, как взгляд парня на мгновение задержался на этих багровых пятнах, прежде чем он вежливо отвёл глаза.

— Вы из этого дома? — спросил мужчина, кивнув в сторону её жилья, и в его голосе прозвучало что-то, чего Кэсси не ожидала услышать от случайного спасателя. Не участие — от этого слова у неё всегда начинало мутить, потому что Рэйф использовал его слишком часто, чтобы оправдать свои исчезновения. Нет, это было что-то другое. Понимание. Будто он знал, о чём спрашивает, и знал, что ответ, скорее всего, будет ложью.

— Да.

Кэсс почувствовала, как грязь забивается между пальцами ног, и сделала шаг назад, на более сухое место, но было поздно — парень уже заметил её босые ступни, покрытые тёмной жижей, и на его лице на секунду появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем лёгкое недоумение.

— Всё в порядке? — спросил мужчина, и вопрос прозвучал так, будто он спрашивал не о доме и не об урагане, а о чём-то другом, о том, что было написано у неё на лице и на шее.

— Всё в порядке. Просто ураган.

Он кивнул, не настаивая. Потом порылся в кармане дождевика и достал визитку — мятую, с загнутыми краями, на которой было напечатано название спасательной службы и номер телефона. На обратной стороне кто-то от руки написал имя Дуэйн с восклицательным знаком, будто он был чертовым подарком судьбы, который сам себя рекламирует.

— Если что — звоните, — сказал он, протягивая картонку Кэсси. — Мы тут, в центре помощи, организуем горячее питание, можно прийти поесть, если дома нет электричества. И вообще, если помощь нужна... — Он запнулся, подбирая слова, и Кэсси увидела, как его пальцы — грязные, с обломанными ногтями, с мозолями на ладонях — сжимают картонку, прежде чем отпустить её. — Любая помощь.

Кэсси взяла визитку. Картонка была тёплой от его пальцев и пахла бензином и потом, и ещё чем-то сладковатым — может, табаком, а может, тем самым дешёвым мылом, которое продаётся в магазине «Всё по десять центов» на углу Мейпл-стрит. Она хотела сказать «спасибо, не нужно», но вместо этого сунула визитку под чехол телефона и почувствовала, как её пальцы сжались на картонке.

— Спасибо, Дуэйн, — прошептала Кэссииди, и имя прозвучало странно — чужое, незнакомое.

Дуэйн кивнул, ещё раз окинул взглядом сад миссис Стеймарт, будто оценивая масштаб разрушений, и полез обратно на мотоцикл. Движения у него были неторопливыми, даже какими-то обстоятельными — он сначала поправил рацию, которая съехала набок, потом потрогал зеркало, замотанное изолентой, будто проверяя, держится ли оно ещё, потом уселся в седло, и только тогда нажал на стартер.

Мотор завёлся с третьего раза, чихнув сизым дымом, который повис в сыром воздухе, смешиваясь с запахом мокрой листвы и гниющих цветов. Дуэйн оглянулся через плечо, проверяя, не идёт ли кто сзади, и Кэсси заметила, что на спине его жилета нет светоотражающих полос — только грязь и пятна, которые могли быть чем угодно, от машинного масла до засохшей крови.

— Удачи вам! — крикнул мужчина, перекрывая рёв двигателя.

Он отпустил сцепление, и «Харлей» рванул вперёд, разбрызгивая грязь из-под заднего колеса. Кэсси отшатнулась, и один комок земли шлёпнулся ей на голень, оставив тёмную, липкую полосу. Мотоцикл проскочил мимо поваленного дуба, объехал груду шифера и скрылся за поворотом, оставив после себя только затихающий рокот, который всё больше напоминал не рык двигателя, а чей-то долгий, усталый вздох.

— Хороший парень, — сказала миссис Стеймарт, когда рёв окончательно стих и на улице снова воцарилась та самая тошнотворная, серая тишина, которая всегда приходит после бури. Старуха стояла, опираясь на черенок метлы, и смотрела вслед мотоциклу. — Такие здесь не задерживаются. Уезжают в город, как мой... ну, или как твой. А этот остался. Значит, или дурак, или с головой всё в порядке.

Кэсси не ответила. Она смотрела на визитку, которую всё ещё сжимала в руке, и думала о том, что Дуэйн, наверное, женат, у него, наверное, двое детей, и он по вечерам сидит на крыльце и пьёт пиво, глядя, как дети играют в саду, который не засажен пустоцветами, а ухожен и зелён, как на картинке из журнала. Или, может, он не женат. Может, он такой же пустоцвет, как все они, только другой породы — тот, который не цветёт, но и не вянет, а просто торчит из земли, никому не нужный и никому не мешающий.

Кэсс посмотрела на миссис Стеймарт. Старуха тяжело опустилась на табуретку, которая стояла у стены дома, и её лицо снова стало лицом усталой пожилой женщины, которая только что победила в битве, но понимает, что война проиграна ещё до её начала.

Миссис Стеймарт, кряхтя, поднялась с табуретки и достала из-под крыльца два ведра, старые садовые ножницы и пару пар перчаток, которые когда-то были зелёными, а теперь стали цветом засохшей травы.

— Если уж взялась помогать, то делай это правильно, — сказала она, бросая Кэсси одну пару. — Пустоцветы нужно вырывать с корнем. До последнего. Иначе никакого смысла.

Они работали молча. Кэсси встала на колени в мокрую землю, не обращая внимания на холод, который пробирался сквозь тонкую ткань майки, на грязь, которая забивалась под ногти, на сок пустоцветов, который пачкал руки и пах горько, как полынь. Она хваталась за стебли, тянула их вверх, чувствуя, как корни сопротивляются, как земля не хочет отпускать то, что вросло в неё слишком глубоко. Некоторые стебли ломались, оставляя в земле белые обрубки, и тогда миссис Стеймарт качала головой и говорила: «Не так. Бери ниже, хватай за самый корень. Чувствуй, где кончается стебель и начинается корневище».

Кэсси брала ниже. Она втыкала пальцы в холодную, липкую землю, нащупывала там, в темноте, эти скользкие, упругие отростки, и тянула их на свет. Иногда корни шли глубоко, и тогда она напрягалась всем телом, чувствуя, как ноет спина, как дрожат руки, как пот смешивается с дождём, который снова начинал накрапывать с серого, низкого неба.

В какой-то момент девушка поняла, что плачет. Не от того, что ей больно или холодно, а от того, что она вдруг увидела себя со стороны — на коленях в чужом саду, в грязи, с руками по локоть в земле, и эти руки, эти грязные, сломанные, покрытые царапинами руки были единственным, что у неё осталось. Рэйф забрал всё остальное. Он забрал её гордость, её надежду, её веру в то, что она может быть кому-то нужна не только как розетка, в которую можно воткнуться, когда села батарея. Он забрал годы, которые она могла бы потратить на что-то настоящее, на что-то, что даёт плоды, а не просто красиво цветёт одну ночь, чтобы утром засохнуть и рассыпаться в прах.

— Ты чего ревёшь? — спросила миссис Стеймарт, даже не оборачиваясь. Она сидела на корточках в нескольких футах от Кэсси и аккуратно, почти хирургически, подрезала корни, которые не поддавались.

Кэсси коснулась лица. Щёки были мокрыми, но она даже не заметила, когда это началось. Дождь? Или слёзы? Она подняла голову к небу, и капли упали ей на лицо, смешиваясь с тем, что текло из глаз.

— Аллергия, — ответила Кэсс. Голос прозвучал сипло, как после долгой болезни.

Миссис Стеймарт хмыкнула и бросила в ведро очередной вырванный корень. Оно уже наполовину заполнилось скользкими белыми отростками, которые лежали там, как клубок змей.

— У меня тоже на них аллергия, — проговорила старуха. — Каждую весну, как начинают цвести, так глаза на мокром месте. И никакие таблетки не помогают.

Кэсси вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке полосу грязи. Она снова взялась за стебель, который торчал из земли у самого края клумбы, и потянула. Корень шёл тяжело, с каким-то скрежещущим звуком, будто земля не хотела отдавать его, будто эти корни были чем-то большим, чем просто растения, будто они держались за что-то, что находилось глубже, чем Кэсси могла достать.

— А если не вырывать их до конца? — уточнила она, отпуская стебель на мгновение, чтобы перевести дыхание. — Если оставить кусочек корня? Они всё равно вырастут?

— Вырастут, — кивнула миссис Стеймарт. — Обязательно. Может, не в этом году, так в следующем. Или через год. Но они вернутся. Пустоцветы — они терпеливые. Они могут ждать.

Кэсси посмотрела на свои руки. Грязь забилась под ногти, смешалась с царапинами, которые она даже не заметила, когда они появились. На запястье красовался синяк в форме большого пальца — ещё один сувенир от Рэйфа, ещё одна метка, которую он оставил на её теле, чтобы все знали, чья она.

Пустоцветы терпеливые, — повторила девушка про себя. Они могут ждать.

Она снова вцепилась в стебель, на этот раз с такой силой, что суставы побелели. Кэсси потянула, чувствуя, как корни натягиваются, как они сопротивляются, как земля трещит по швам, не желая отпускать то, что считает своим. Она тянула до тех пор, пока не заболели плечи, пока не свело мышцы на руках, пока перед глазами не поплыли тёмные круги.

Корень вышел с влажным, чавкающим звуком, похожим на вздох облегчения. Вместе с ним из земли вылез длинный, извивающийся отросток, весь в комьях грязи, и Кэсси показалось на мгновение, что она держит в руках не растение, а что-то живое, что-то, что билось и пульсировало, как сердце.

Она отбросила его в ведро, и он упал на остальные, скользкие и белые, и на мгновение всё это стало похоже на кучу ампутированных конечностей.

— Молодец, — сказала миссис Стеймарт. — Этот был глубоко. Не меньше двух лет сидел.

Кэсси опустилась на пятки, чувствуя, как колени дрожат от напряжения. Дождь усиливался, становясь не просто моросью, а настоящим, ровным дождём, который шумел по листьям поваленного дуба, по шиферу крыш, по пластиковому козырьку крыльца. Она подняла лицо к небу, позволяя воде смывать с него грязь и слёзы, и в этот момент — впервые за всё это утро — она почувствовала что-то, похожее на облегчение.

Не счастье, нет. И даже не надежду. Просто — пустоту. Но не ту, липкую, холодную, которая копилась внутри все эти годы, а другую — чистую, как только что выпаханное поле, готовое к тому, чтобы на нём посеяли что-то новое. Или не посеяли. Может, она оставит его пустым. Может, пустота — это не так уж плохо, когда ты перестаёшь бояться её.

Они работали ещё около часа, пока ведро не наполнилось до краёв. Миссис Стеймарт выпрямилась, держась за поясницу, и оглядела клумбу. Та выглядела разорённой — вся в ямах, в комьях вывороченной земли, с торчащими там и сям обломанными стеблями, которые не поддались. Но пустоцветов больше не было. Все, до последнего, лежали в ведре, переплетённые корнями, похожие на спящих змей.

— Спасибо, милая, — проговорила старуха. — Иди домой, обсохни. А я пока чай поставлю. Если захочешь — заходи.

Кэсси кивнула, но не двинулась с места. Она стояла босиком в грязи, смотрела на свою работу и чувствовала, как дождь пропитывает её насквозь, как футболка прилипает к телу, как волосы падают на лицо мокрыми прядями. Она чувствовала себя... вымытой. Не в том смысле, что дождь смыл с неё грязь, а в том, что он смыл что-то более глубокое, что-то, что сидело в ней годами, пуская корни во все уголки её души.

Девушка перешла дорогу, на ходу вытирая ноги о пожухлую траву, и вошла в дом. Там было тихо. Очень тихо. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода с её волос на линолеум, как где-то далеко, в доме мистера Элорди, заиграло радио, и снова эта песня — про железную дорогу и разбитое сердце.

Кэсси прислонилась спиной к крашеному дереву двери, и этот звук — глухой, пустой стук костей о филенку — показался ей самым честным звуком во всем доме. Она закрыла глаза. Ей нужна была минута. Шестьдесят секунд тишины, чтобы просто существовать, не пытаясь склеить осколки собственного «я».

Внутри было пусто. Но это не была благородная пустота чистого листа. Это была пустота выпотрошенной тыквы на Хэллоуин — когда всё мягкое, живое и волокнистое выскребли острой ложкой, оставив лишь жесткие, сухие стенки, на которых еще виднелись следы зазубренного металла. Каждый вдох теперь гулял внутри неё сквозняком, отдаваясь эхом, как в пустом ангаре где-нибудь на окраине Отмелей, где из мебели остались только пыль и тени.

Перед мысленным взором, словно в калейдоскопе, забитом мусором, крутились образы: миссис Стеймарт с её вечными пустоцветами, пахнущими застоявшейся водой; кот, сосредоточенно жующий лепесток, похожий на кусок сырой печени; жёлтые пятна на её собственной шее, проступающие сквозь кожу, как застарелая горчица. И голос Рэйфа. О, этот голос. «Ты моя хорошая». Его руки на её талии — теперь они казались не объятием, а захватом, проверкой собственности.

Память работала как старый проигрыватель «Виктрола» с треснувшей пластинкой. Игла застряла в глубокой царапине, и этот скрежет — моя-хорошая-моя-хорошая-моя-хорошая — превращался в физическую тошноту, подступающую к горлу густым комком желчи.

Обида.

Она узнала её вкус. Это не была та яростная, багровая вспышка злости, которая заставляла её утром колотить подушку, пока не полетели перья, и выть «ублюдок!» в равнодушное небо. И не боль — та затупилась, обмоталась ватой за часы, проведенные на четвереньках в саду, в чужой холодной земле, среди липких корней и сырого перегноя. Это была мелкая, вонючая, как протухшая рыба, человеческая обида. На то, что он ушел по-английски. Не оставил записки на холодильнике, прижатой магнитом-помидором. Не позвонил. Даже не соизволил явиться в кошмаре, чтобы она могла схватить его за лацканы куртки и проорать в лицо один-единственный вопрос: «Почему?»

Но мертвецы — а в эту минуту Рэйф был для неё мертвее всех покойников на местном кладбище — редко дают ответы.

Кэсси оттолкнулась от двери и побрела на кухню. Линолеум был ледяным, и к его дешевой поверхности липли босые ступни. Она оставляла за собой следы — темные, влажные мазки грязи, замешанной на поте, дорожной пыли и едком соке сорняков. Руки по локоть в черноземе, под ногтями — жирные черные полумесяцы траура.

Мельком глянув в зеркало над раковиной, она замерла. Оттуда на неё смотрела ведьма из третьесортного ужастика, который крутят в кинотеатрах под открытым небом: волосы — воронье гнездо, мокрая футболка облепила тело, как вторая кожа, а синяки на шее... Господи, эти синяки. Они уже не были багровыми. Они зацвели гнилью, превращаясь в грязно-желтые пятна, точь-в-точь как опавшие листья в октябрьской луже.

Она крутанула кран. Трубы отозвались утробным ворчанием, словно потревоженный зверь. Вода кашлянула ржавой рыжиной, сплюнула воздухом и только потом потекла — ровная, ледяная, пахнущая железом и хлоркой.

Кэсси сунула руки под струю.

Она терла их остервенело, с каким-то методичным безумием, словно надеялась содрать кожу вместе с грязью. Это не был просто чернозем. Ей казалось, что в поры впиталось само его предательство, его запах, его ложь. Пальцы быстро онемели. Сначала они покраснели, как вареные раки, потом стали мертвенно-белыми. Боль от холода, острая, как бритва, поползла вверх по предплечьям, вгрызаясь в суставы, но Кэсси не уменьшала напор.

Где-то там, под ребрами, свернулось нечто холодное и липкое, какой-то скользкий гад, и она свято верила: если отмыть руки до костей, если вычистить эту черноту из-под ногтей до крови, то и гад внутри сдохнет. Вымоется вместе с ржавой водой в темный зев сливного отверстия.

Она продолжала тереть, а старая пластинка в голове всё скрежетала и скрежетала.

Моя хорошая. Моя хорошая.

— Сука, — прошептала Кэсс потрескавшимися губами.

Девушка мыла руки долго — целую вечность, если измерять время не по кухонным часам, а по тому, как кожа на пальцах начала морщиться и белеть, превращаясь в плоть утопленника. Сначала правую, сосредоточенно оттирая костяшки, потом левую, затем снова правую, словно исполняя какой-то безумный ритуал очищения, подсмотренный в закрытом отделении психиатрической лечебницы штата. Она смотрела, как вода уносит в черную дыру слива грязные разводы, как последние крупицы земли — жирной, пахнущей тленом земли — вымываются из-под обломанных ногтей.

Снаружи она теперь была чиста. Хоть сейчас на обложку «Good Housekeeping». Но внутри... внутри всё оставалось по-прежнему. Та же муть, тот же серый кисель из страха и унижения. Кэсси подумала, что если бы она могла засунуть ершик для бутылок себе в горло и провернуть его там пару раз, это принесло бы больше пользы. Некоторые пятна не выводятся хлоркой; они прорастают в кости, как метастазы.

Она выключила воду. Тишина, воцарившаяся на кухне, была такой внезапной и тяжелой, что у неё заложило уши. Кэсси потянулась к полотенцу — застиранному, пахнущему старым жиром и дешевым кондиционером, — и тут её взгляд, словно притянутый магнитом, переместился в угол.

Там, на поцарапанной тумбочке, стоял он.

Её айфон давно превратился в бесполезный кусок пластика и стекла — деньги на счету закончились еще в прошлый четверг, а надеяться на чудо в этом доме было глупо. Но старый аппарат компании «Вестерн Электрик» был другой породы. Черный, тяжелый, с тускло блестящим диском набора, он притаился в тени, как огромный хитиновый жук. Он выглядел древним и опасным, как некое божество, требующее жертв в виде человеческих голосов.

Телефон молчал. И эта тишина была хуже любого грохота. Она была активной. Она давила на барабанные перепонки, шептала: «Смотри на меня. Я не звоню. И не зазвоню». Рэйф всегда звонил на следующий день после того, как... ну, после того, как случалось плохое. Это был его способ накладывать пластырь на гангрену. Всегда. Как по расписанию.

Кэсси подошла к тумбочке. Её босые ноги почти не производили звука на ледяном линолеуме. Она протянула руку — пальцы, всё еще красные и дрожащие от ледяной воды, замерли над трубкой. Она подняла её.

Гудок.

Длинный, монотонный, равнодушный. Голос пустого пространства. Телефонный эквивалент прямой линии на мониторе кардиографа. Линии были в порядке. Никакое упавшее дерево не перерезало связь, никакой ураган не лишил её возможности услышать его голос. Мир вокруг функционировал исправно. Если бы кто-то — он — набрал её номер, телефон бы взорвался этим дребезжащим, старомодным звоном, от которого подпрыгивает сердце.

Если бы кто-то хотел. Но кто-то не хочет, правда, Кэсси? — прошептал ехидный голос в её голове, подозрительно похожий на голос покойной матери.

Девушка с глухим стуком опустила трубку на рычаг, словно заколачивала гвоздь в гроб. Отошла к столу и села, положив перед собой руки — чистые, изуродованные холодом, с синими венами, отчетливо проступающими под бледной кожей. Она уставилась на аппарат.

Теперь он не казался ей жуком. Теперь это был надгробный памятник. Маленький, настольный монумент из черного бакелита, воздвигнутый в честь всех тех обещаний, которые Рэйф рассыпал вокруг себя, как дешевые стеклянные бусы перед туземцами. «Я позвоню, детка». «Я приеду к тебе». «Я люблю тебя, ты же знаешь».

Ложь, повторенная достаточное количество раз, не становится правдой; она просто становится привычным фоновым шумом, как гул холодильника.

Он не позвонил.

Кэсси сидела, чувствуя, как холод от пола пробирается под футболку, и ждала. Мозг, этот неутомимый адвокат дьявола, уже начал строчить список оправданий. Может, он уснул в машине на обочине? Может, у него сел аккумулятор? Может, он попал в аварию на 40-м шоссе и сейчас лежит в кювете, глядя остекленевшими глазами в небо Отмелей?

Но где-то глубоко, в той самой выскобленной пустоте под ребрами, ворочалась горькая, тошнотворная правда. Она была на вкус как ржавчина.

Он не звонил не потому, что был мертв или занят. Он не звонил, потому что Кэсси была для него как прочитанная газета — та, что валяется на крыльце, размокшая от дождя, с новостями, которые уже никого не волнуют. У него были новые планы. Возможно, новая «хорошая девочка», которая сейчас сидит напротив него в каком-нибудь придорожном кафе, смеется его шуткам и еще не знает, что синяки на шее имеют свойство желтеть, прежде чем окончательно сойти.

Кэсси смотрела на черный телефон, и в сгущающихся сумерках кухни ей показалось, что он улыбается ей своей немой, дисковой улыбкой. Он знал правду. Телефоны всегда знают правду.

— Позвони ему сама, — прошептал голос у неё в голове.

Это был не её собственный голос — по крайней мере, не тот, которым она заказывала продукты или здоровалась с почтальоном. Это был голос «Плохой Кэсси», той самой девчонки, которая всегда пряталась где-то в подвале её сознания, грызла ногти и советовала делать именно то, что приносило больше всего боли. Этот голос просыпался каждый раз, когда Рэйф исчезал в ночи, когда его «Рэндж Ровер» скрывался за поворотом, оставляя после себя лишь запах жженой резины и гулкую пустоту.

— Ты же хочешь этого. Ты чешешь эту рану, как паршу, и тебе это нравится. Просто протяни руку и набери номер, пока твое сердце не выскочило из груди.

Это была правда, горькая и неоспоримая. Кэсси чувствовала, как её тело превращается в высоковольтный кабель, натянутый до предела во время ледяного шторма. Каждое сухожилие, каждый крошечный нерв под кожей вибрировал на частоте, близкой к ультразвуку. Она знала это состояние: если сейчас не произойдет разряда, если она не услышит его голос, она просто лопнет. Лопнет с влажным, некрасивым звуком, и на кухонный линолеум вывалятся осколки её души, перемешанные с тем самым недоеденным сэндвичем, который она вышвырнула в мусорное ведро вместе с разбитой тарелкой.

Кэсси встала. Ноги казались чужими, словно набитыми ватой и битым стеклом. Снова подошла к тумбочке. Черный телефон ждал её, терпеливый и холодный, как могильная плита. Она подняла трубку — тяжелую, пахнущую старым бакелитом и озоном.

Палец завис над цифрой «5».

Он просто спит, — убеждала она себя, и эта ложь была сладкой, как дешевый сироп от кашля. — Телефон на зарядке в другой комнате. Или он в душе, смывает с себя дорожную пыль. Или он вышел за сигаретами в круглосуточный «Квик-Март» на углу. Он просто человек, Кэсси, а не монстр из книжек в мягкой обложке.

Она начала набирать. Семь цифр. Семь ударов.

Диск возвращался на место с этим характерным, сводящим с ума шуршанием — зип-клик-клик, зип-клик-клик. В этой тишине звук казался оглушительным, как работа какого-то древнего пыточного механизма. Каждый щелчок отдавался в основании черепа тупой, пульсирующей болью.

Гудок.

Первый. Длинный и одинокий, как вой койота в пустыне Мохаве.

Второй. Кэсси зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные и золотые пятна. Она видела его спальню — ту самую, где обои в цветочек отклеивались по углам, а в воздухе вечно висел запах его одеколона «Old Spice» и несвежих простыней. Телефон на тумбочке должен вибрировать, подпрыгивая на деревянной поверхности, словно живое существо в агонии.

Третий. Четвертый.

Давай, Рэйф. Просто возьми трубку. Скажи мне, что ты просто забыл. Наври мне что-нибудь красивое, и я поверю. Я всегда верю.

Пятый. Шестой. На седьмом гудке что-то изменилось. В трубке раздался короткий щелчок — звук разрываемой тишины. Кэсси задержала дыхание. Ей показалось, что она слышит, как на том конце провода кто-то дышит — тяжело, с легким присвистом в легких, как бывает у заядлых курильщиков.

— Алло?

Голос Рэйфа. Он был густым, как патока, и таким же тягучим. Спросонья его тембр становился еще глубже, приобретая опасную, бархатистую хрипотцу, которая всегда заставляла Кэсси чувствовать себя маленькой и беззащитной. Это был голос человека, который знает, что его будут ждать, даже если он вернется через тысячу лет с руками, испачканными в крови.

— Алло, — повторил он, и в этом звуке Кэсси услышала легкое раздражение, тонкое, как лезвие бритвы, спрятанное в букете роз. — Кто это в такой час?

Девушка открыла рот, но слова застряли в горле. Она стояла на своей кухне, впившись пальцами в трубку так, что побелели костяшки, и слушала, как её собственное прошлое дышит ей прямо в ухо.

Широко раскрыв рот, Кэсси пыталась выдавить из себя хоть звук, но слова застряли. Они были сухими и жесткими, как комок грязного мха, застрявший в горле. Что сказать? Что именно из всего этого клубка отчаяния и унижения? «Почему ты уехал, не разбудив меня даже на прощание?» «Почему я проснулась в постели, пахнущей твоим одеколоном и пустотой?» «Ты вернешься сегодня?» Или, самый главный, самый ядовитый вопрос, который жёг её нутро, как негашеная известь: «Ты меня ещё любишь, Рэйф? Или это всё было просто игрой, которую я проиграла?»

— Кэсс? — Голос Рэйфа прозвучал уже не так спросонья, но все еще был густым, как зимний мед. Он произнес её имя с какой-то зловещей уверенностью, словно она была предсказуемой, будто он ждал её звонка, как ждет дождя фермер после долгой засухи. — Ты как там? Всё в порядке?

Слова прозвучали, как дешевая, избитая фраза, оброненная кем-то, кто на самом деле не хотел знать ответа.

Кэсси сжала трубку так сильно, что костяшки пальцев побелели, превратившись в бледные бугорки. Внутри неё бурлил адский котел: обида, которая жгла, как кислота; злость, что поднималась, как прилив, грозя смыть её с ног; боль, тупая и ноющая, словно сломанное ребро. И поверх всего этого — нечто липкое, теплое, почти живое, что тянулось к его голосу, как гнилой плющ тянется к солннцу, зная, что рано или поздно оно сожжёт его дотла.

— Я... — начала она, пытаясь собрать мысли в подобие предложения, но в этот момент на линии раздался резкий, металлический щелчок. Это был не гудок, не обычный разрыв связи. Это был звук, слишком знакомый, слишком обыденный, чтобы ошибиться: звук захлопывающейся дверцы автомобиля.

— Кэсс? — Рэйф повторил её имя, но его голос внезапно стал отдаленным, будто он отодвинул телефон от уха или отошел сам. — Слушай, я перезвоню, ладно? У меня тут...

Он запнулся. И тогда Кэсси услышала это. На заднем плане, в тусклом, сонном пространстве его жизни, кто-то засмеялся. Женский смех. Высокий, звонкий, с легкой, сексуальной хрипотцой, которая бывает у женщин, только что проснувшихся в чужой постели и чувствующих себя до одури желанными. Смех, который не оставлял ни малейшего шанса для сомнений: она там. Она рядом с ним, в его постели, или только что выбралась из неё, а может быть, сидит в той самой машине, дверца которой захлопнулась. И ей, черт возьми, было хорошо. Слишком хорошо.

Трубка в руке Кэсси задрожала, словно живое существо, охваченное предчувствием гибели.

— Рэйф? — прохрипела она, её собственный голос звучал чужим, сдавленным. Но ответа не последовало. Только резкий, отвратительный треск, а затем — знакомые, бездушные короткие гудки.

Он бросил трубку. Он отключился. Не попрощался, не сказал «я тебя люблю, детка, перезвоню через пять минут», не пообещал ничего. Просто оборвал связь, оставив её наедине с этой механической песней телефонной станции, песней, которая означает только одно: вы звоните в пустоту. Там никого нет. Никогда не было.

Кэсси медленно опустила трубку на рычаг. Пальцы не слушались, были ватными, и аппарат дважды звякнул, издав звук, похожий на погребальный колокол, прежде чем окончательно встать на место. Кэсси смотрела на черный, блестящий корпус телефона, на потрескавшуюся пластмассу диска, на цифры, стертые до блеска миллионами нажатий, и не могла поверить в то, что только что произошло. Это было слишком банально, слишком жестоко, слишком реально, чтобы быть правдой. Как будто её жизнь превратилась в эпизод дешевого телесериала, где все клише оживают.

Он сбросил звонок. Сбросил, потому что рядом с ним была женщина. Другая. Женщина, которая смеялась его шуткам, когда он отворачивался, чтобы поговорить с Кэсси. Женщина, которая, возможно, сейчас летела с ним по 40-му шоссе, и Рэйф не хотел, чтобы она слышала его голос, разговаривающий с «бывшей». Или ему было просто лень. Или он забыл, что обещал позвонить. Или...

Внезапно Кэсси почувствовала, как в ней что-то сломалось.

Она снова подняла трубку. Палец, на этот раз без колебаний, набрал номер. Семь цифр. Семь ударов по барабанам.

Гудок. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый.

Десятый.

— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, — произнес механический женский голос. Этот голос был чистым, лишенным эмоций и холодным, как морг в феврале.

Кэсси с силой вдавила рычаг, обрывая эту цифровую стерву. Набрала снова.

Гудки. Она считала их, затаив дыхание, как в детстве считала секунды между вспышкой молнии и раскатом грома над лесами Отмелей, пытаясь угадать, насколько близко подкралась буря.
Один. Два. Три...
Связь была чистой, но за каждым гудком ей мерещилось бесконечное пространство пустых хайвеев и равнодушных телефонных столбов.
Семь. Восемь. Девять. Десять.
На одиннадцатом механическое чрево АТС выплюнуло запись.

— Привет, это Рэйф. Оставьте сообщение, и я... ну, вы сами знаете, что делать.

Кэсси слушала, и её сердце сжалось в кулак. На пленке он звучал чертовски жизнерадостно. Это был Рэйф образца «лучших времен» — парень, который приглашает тебя на пиво или обещает заехать через пять минут. Призрак, запертый в пластиковой коробке. Она знала эту запись так же хорошо, как молитву «Отче наш», слышала её сотни раз, и каждый раз эта запись лгала ей, обещая, что он перезвонит.

Она повесила трубку. Руки дрожали. Что она могла сказать этому призраку? «Привет, это Кэсси, я тут подыхаю на кухне, пахнущей хлоркой и старой землей»? Слишком жалко. «Где ты, ублюдок?» Слишком предсказуемо. «Я всё еще люблю тебя»... Нет, это было бы всё равно что выставить себя на посмешище перед пустой аудиторией.

Она набрала номер снова. Теперь её пальцы двигались сами по себе, как лапки механического паука. Вдавить диск, дождаться, пока он с характерным зззз-т-т вернется на место.
Гудки. Пять штук. Автоответчик.
Сброс. Набор. Гудки. Автоответчик.
Сброс. Набор.

Мир сузился до размеров этой черной трубки и потного диска. Она была как заводная кукла с сорванным пружинным механизмом, обреченная повторять одно и то же действие, пока не сотрется в пыль.

На пятнадцатый или шестнадцатый раз — когда гудки в её голове уже слились в один монотонный вой, похожий на звук бормашины, — в трубке что-то лязгнуло. Тяжело. По-настоящему.

Она услышала его дыхание. Оно было густым и раздраженным. Рэйф дышал прямо ей в ухо, и Кэсси почти чувствовала запах его табака и той самой щетины, которая так больно царапала её щеки утром.

Они оба молчали. И в этом молчании, длившемся, казалось, вечность, Кэсси услышала похоронный звон их отношений.

— Кэсс, — произнес он наконец. Голос был сухим и совершенно чужим. — Я сейчас не могу говорить. У меня дела.

— Но ты... ты сказал, что перезвонишь, — её голос сорвался, превратившись в жалкий, скулящий звук. Ей стало противно от самой себя, от этой рабской, собачьей преданности, которую она не могла скрыть.

— Я перезвоню. Позже, Кэсси.

— Когда, Рэйф? Когда — позже?

— Кэсс, — в его голосе прорезалось то самое ледяное терпение, которое обычно предшествует взрыву. — У нас тут ураган, помнишь? Новости посмотри. В городе черт-те что творится, деревья на дорогах, у людей крыши сносит, кругом проблемы, а ты мне обрываешь телефон каждые...

Он не договорил. «Каждые пять минут», «каждую гребаную секунду своей никчемной жизни» — вариантов было много. Но Кэсси уже не слушала оправдания про ураган. Она помнила тот женский смех. Высокий, беззаботный смех, которому не было дела ни до поваленных деревьев, ни до разрушенных жизней.

— Я просто хотела знать, что ты... — начала она, но в ответ раздалось лишь резкое, окончательное «Клик».

Он повесил трубку. Снова.

Кэсси стояла посреди кухни, прижимая к уху мертвый кусок пластмассы. Гудки отбоя теперь звучали не из динамика, они пульсировали прямо у неё в висках. Тук-тук-тук. Бесконечная кардиограмма её поражения. Она чувствовала себя так же, как те пустоцветы в саду — много шума, много корней, вырванных с мясом, а плодов — ноль. Только грязь под ногтями.

Она медленно опустила трубку на рычаг. Сняла. Послушала гудок — линия жива. Положила обратно.
Телефон стоял на тумбочке, черный и блестящий, как маленький алтарь её собственного безумия. Он был памятником всем обещаниям, которые испарились, едва коснувшись воздуха. «Я позвоню» — и она замирала при каждом шорохе, превращаясь в слух. «Я приеду к тебе» — и она смотрела, как застывает жир на тарелке с жарким, превращая еду в несъедобный натюрморт. «Я тебя люблю»...

Боже, она верила в это. Верить было легче, чем признать, что ты стоишь на краю пропасти и никто не собирается тебя ловить.

Кэсси села за стол и положила перед собой руки. Красные, чистые, с обломанными ногтями. На левой руке, чуть выше запястья, белел старый шрам — сувенир из детства, когда она в двенадцать лет вылетела из седла велосипеда на гравийную дорожку. Тогда было больно, но кровь была настоящей, и мама приклеила пластырь, пообещав, что всё заживет.

Ей вдруг показалось, что она смотрит на руки совершенно незнакомой женщины. Какой-то жалкой, сломленной особы из дешевого романа, которая звонит мужчине десять раз подряд, хотя знает, что её давно выбросили на помойку, как пустую консервную банку. Женщины, которая прячется в работе в саду, надеясь выполоть из души боль вместе с сорняками.

Тишина в доме стала невыносимой. В ней слишком отчетливо слышалось, как её собственное сердце бьется о ребра — глухо, безнадежно и ритмично, словно молоток, забивающий последний гвоздь в крышку гроба. Она больше не ждала звонка. Она знала: телефон не зазвонит. По крайней мере, не для неё.

Она смотрела на телефон. Тот замер на тумбочке. В этот момент к Кэсси пришло знание: он больше не зазвонит. Ни сегодня, ни в следующую среду, ни через год, когда трава на пустыре за домом выгорит до цвета старой латуни. Ожидание, которое до этого момента жрало её изнутри, как ленточный червь, вдруг издохло.

Она была пустоцветом. Миссис Стеймарт знала, о чем говорит, — старые ведьмы из Касл-Рока или Отмелей редко ошибаются в таких вещах. Пустоцветы — это биологическая шутка, ошибка природы. Они распускаются на одну-единственную душную ночь, выставляя напоказ свою бесплодную красоту, а к утру превращаются в склизкую серую кашицу. От них не бывает плодов. От них остается только чернота под ногтями, горький привкус во рту и липкое ощущение, что тебя использовали как одноразовую салфетку.

Кэсси поднялась. Суставы отозвались сухим щелчком. Она подошла к окну, затянутому тонким слоем кухонной копоти. Там, за стеклом, миссис Стеймарт продолжала свой крестовый поход против сада.

«Я выкорчую вас, твари», — читалось в каждом её наклоне.

Старуха ухватилась за особенно жирный, узловатый корень, дернула его с утробным кряхтением и, выпрямившись, вытерла пот грязным подолом фартука. Она подняла голову. Их взгляды встретились сквозь два слоя стекла и полосу мертвого воздуха. Миссис Стеймарт не улыбнулась — улыбки в этом мире стоили слишком дорого. Она просто кивнула. Это был короткий, сухой жест признания.

Кэсси отвернулась. На столе лежал вчерашний день. Тарелка с недоеденным сэндвичем — тем самым, который Рэйф жевал с таким аппетитом, пока рассказывал ей очередную сказку. Хлеб заветрился, края загнулись кверху, как поля старой шляпы. Паштет — дешевое месиво из «Сэйв-э-Лот» — приобрел подозрительный серовато-зеленый оттенок, не имеющий ничего общего с органической пищей. Рядом стояла кружка. Кофе на дне застоялся, покрывшись тонкой, радужной пленкой, похожей на затянувшийся рубец на месте ампутации.

Кэсси сгребла всё это в мусорное ведро. Тарелка звякнула о край, кружка глухо стукнулась о дно.

А потом девушка вернулась к телефону. Рука действовала сама по себе. Она подняла трубку и еще раз в жизни набрала этот номер. Диск шуршал, отсчитывая секунды её прошлого.

Гудок. Один. Второй. Пятый.

— Алло? — Голос Рэйфа был ровным, почти светским. Так отвечают на звонок из страховой компании или из банка. Он еще не понял, что на другом конце линии — катастрофа, которую он сам и спровоцировал.

Кэсси молчала. Она смотрела на свои руки, вцепившиеся в трубку. Чистые. Красные от ледяной воды. С обломанными ногтями и тем самым белым шрамом на запястье. В голове было удивительно тихо — ни голосов, ни музыки, ни того противного скрежета старой иглы. Она вдруг поняла, что слова закончились. Она потратила их все за эти годы — выкрикивала их в подушку, шептала в его спящее ухо, глотала их вместе со слезами. Осталась только эта тишина.

— Кэсс? — Он узнал. В его голосе прорезалось легкое беспокойство, смешанное с ожиданием очередной сцены. — Ты там? Кэсс, ответь.

Девушка закрыла глаза и в последний раз вызвала в памяти его лицо. Ямочка на подбороке, которую она когда-то считала меткой ангела. Теперь она видела её просто как изъян в плоти. Он ждал. Ждал, когда она закричит, зарыдает или начнет умолять — даст ему повод почувствовать себя правым и повесить трубку с об легчением.

Она не дала ему этого удовольствия.

Кэсси опустила трубку на рычаг. Она сделала это медленно, почти нежно. Механизм звякнул, обрывая линию.