𝐛𝐚𝐫𝐫𝐞𝐧 𝐟𝐥𝐨𝐰𝐞𝐫 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Кэсси сидела на диване, забившись в угол между продавленной подушкой и подлокотником, из-под которого уже несколько месяцев торчала острая пружина. Она поджала ноги, чувствуя, как покалывают ступни. Напротив, на шаткой тумбочке, покрытой слоями въевшейся пыли и белесыми кольцами от горячих кружек, стоял телевизор. Старый, пузатый, с поцарапанным экраном, который давно заслужил пулю в затылок, но Кэсси все не решалась его выбросить. Денег вечно не хватало, а этот ящик всё ещё подавал признаки жизни, если как следует стукнуть его по пластиковому боку.

Журнальный столик представлял собой выставку её маленьких поражений. Три кружки с остатками недопитого чая — на дне каждой уже образовалась неприятная темная кайма. В четвертой, самой большой и щербатой, дымился свежезаваренный кофе. Дешевый растворимый «Максвелл Хаус», пахнущий горелыми зернами и обещанием изжоги.

Кэсси натянула на плечи клетчатый шерстяной плед — он кололся и пах несвежим постельным бельем и немного — собакой, хотя собаки у неё не было уже года три. Она нажала на красную кнопку пульта, который приходилось сжимать изо всех сил, чтобы сработал контакт.

Телевизор не ответил картинкой. Вместо этого он изрыгнул из своих недр каскад белого шума, похожего на шипение тысячи рассерженных гадюк. По экрану поползли «муравьи» — хаотичные черно-белые полосы, заставлявшие глаза слезиться. Где-то за окном, в густеющей мгле Внешних Отмелей, ветер перешел на высокий, скулящий тон. Первые капли дождя ударили по стеклу.

— ...ураган... — прорвался сквозь статику надтреснутый голос диктора. Голос звучал так, будто человек говорил, засунув голову в жестяное ведро. — На Внешние Отмели... направление... повторяем... оставайтесь дома... семь баллов...

Телевизор снова захлебнулся шипением. Кэсси замерла, прислушиваясь.

В следующую секунду старая оконная рама, которую давно пора было зашкурить и покрасить, не выдержала. Задвижка — дрянная железка, державшаяся на честном слове и паре ржавых шурупов — с лязгом отлетела. Створка распахнулась внутрь с грохотом.

В комнату ворвался холодный, соленый хаос. Занавески взметнулись к потолку, а на ковер хлынул дождь, мгновенно превращая пыль в липкую грязь. Кэсси вскрикнула, отбросив колючий плед. Кофе из кружки плеснул ей на запястье, обжигая кожу, но она даже не чертыхнулась.

Она бросилась к окну, борясь с напором воздуха. Ветер пытался вырвать раму у неё из рук, пальцы скользили по мокрому дереву. С трудом, навалившись всем телом и чувствуя, как намокает домашняя футболка, она захлопнула створку. Задвижка была бесполезна.

Кэсси оглянулась, лихорадочно соображая. Её взгляд упал на стопку книг, лежавшую на полу возле кресла. Там был пухлый том телефонного справочника за прошлый год, «Противостояние» в мягкой обложке и старая кулинарная книга матери. Она схватила их все сразу, чувствуя пальцами шершавую бумагу, и с силой втиснула этот бумажный монолит между подоконником и рамой. Книги жалобно хрустнули, принимая на себя удар стихии, но рама замерла.

Девушка отступила на шаг, тяжело переводя дух. Мокрая футболка неприятно липла к лопаткам, а от волос исходил отчетливый запах дождевой воды и дешевого шампуня «Пантин». Книги, подпиравшие раму, уже начали впитывать влагу; бумага набухала, и Кэсси знала, что к утру корешки превратятся в бесформенное месиво, но сейчас это казалось меньшей из бед.

Она повернулась к телевизору. Он продолжал изрыгать серый шум, который ввинчивался в уши не хуже стоматологического бора. Кэсси подошла к нему и с размаху влепила ладонью по пластиковому боку — старый добрый метод «перкуссионного ремонта», которому её научил отец. Внутри что-то жалобно звякнуло, картинка на мгновение сузилась до яркой точки, а затем развернулась, обретая относительную четкость.

Лицо диктора было изрезано горизонтальными полосами.

— ...из последних сводок, — проскрежетал голос, перемежаемый треском статики. — Трагедия в портовом районе. Этой ночью дотла сгорела рыболовная лавка «Снасти Хоби». Владелец, старина Хоби, в это время находился в городе, так что обошлось без жертв, но от самого здания остался лишь обугленный скелет. Полиция округа официально заявляет: это был поджог. Следы горючей смеси обнаружены у черного входа. Если вы обладаете какой-либо информацией или видели подозрительных лиц...

Экран мигнул и окончательно захлебнулся белизной. Кэсси нажала на кнопку выключения.

Она стояла в полумраке, глядя на свое смутное отражение в темном стекле кинескопа. Всё это походило на один из тех липких, серых снов, которые снятся перед гриппом. Мысли, которые она старательно заталкивала в самый дальний угол сознания — как старый хлам на чердак — снова полезли наружу. Письмо в университет. Оно лежало в верхнем ящике комода, аккуратно запечатанное. Просьба об отчислении. Признание поражения. Нужно было просто отправить его, собрать чемоданы и убраться из этого чертового городка.

Внезапно тишину разрезал звонок телефона. Кэсси вздрогнула так сильно, что едва не смахнула со стола одну из пустых кружек. На экране старенького «Айфона» с треснувшим стеклом высветилось имя: Киара.

Она поднесла трубку к уху, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.

— Алло? Да, Ки? — Кэсс попыталась придать голосу ту бодрую, чуть ли не беззаботную интонацию, которую обычно приберегают для разговоров с родителями, когда всё на самом деле летит к чертям.

— Кэсс? Ты слышишь меня? — Голос Киары доносился будто из-под воды. Помехи на линии свистели и ухали. — Ты слышала новости?

— Про ураган? Слышала. Вы закрыли магазин?

— Да, почти... — На заднем плане послышался какой-то грохот, возможно, это Джей-Джей воевал со штормовыми ставнями, и чье-то неразборчивое ругательство. — Ветер просто безумный, Кэсс. Мы, скорее всего, не рискнем добираться до дома по такой погоде. Джей-Джей говорит, лучше переждать здесь, запереться на все засовы и достать пиво. Но я не об этом... — Связь на секунду прервалась, сменившись коротким воем ветра в мембране микрофона. — Кэсс? Ты слышишь? Поджог. Прямо через дорогу от нас. Лавка Хоби сгорела до основания.

Кэсси закусила большой палец, почувствовав на языке сухую кожу и солоноватый привкус. Детский жест тревоги. Она представила, как сейчас выглядит лавка Хоби. Теперь там только мокрая зола и запах паленой резины, который дождь никогда не сможет вымыть до конца.

— Я слышала, Ки. Только что передали по телевизору, пока он не сдох.

— Как ты думаешь, кто мог такое сотворить? Кому вообще мог помешать старина Хоби? Он же и мухи не обидел за все свои года.

Кэсси почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой, холодный узел. Ложь пришла сама собой.

— Ки, я... тебя почти не слышно... связь совсем ни к черту... — соврала Кэсс, глядя на то тонущее в сумерках пятно на ковре, где дождь продолжал пропитывать ворс. Она слышала каждое слово. И этот вопрос — кто мог такое сделать? — вонзился в её мозг.

— Кэсси, послушай меня! — Киара почти кричала, перекрывая рев ветра на той стороне. — Ты ведь вчера уходила из магазина последней. Ты ничего не заметила? Никого подозрительного? Господи, Кэсс, это уже слишком. Сначала Сара и Джон Би, потом лавка Барбура... Отмели будто сходят с ума.

Кэсси закрыла глаза и прижала холодный корпус телефона к соленому от дождя лбу. Она слушала сбивчивую, полную паники тираду подруги, и в этом невнятном потоке звуков ей слышался приговор. Телефон в её руке издал короткий, жалобный писк — предсмертный хрип литий-ионного аккумулятора. Красный сегмент на экране мигнул последний раз.

Это был старый, знакомый сценарий. Кэсси знала его наизусть. Сейчас сдохнет телефон. Через десять минут, когда дерево где-нибудь на главной дороге не выдержит и рухнет на провода, погаснет свет. На Срезе наступит эпоха тьмы. Три дня без электричества, неделя без горячей воды, а интернета, если повезет, можно не ждать до конца августа. Обычное дело для этой части острова.

— Ки, послушай, — перебила девушка, чувствуя, как во рту пересохло. — У меня садится батарея. Один процент. Мы всё обсудим позже, когда всё утихнет. Слышишь? Береги себя. Целую.

Она ткнула пальцем в «отбой», не дожидаясь ответа, и отшвырнула телефон на другой конец дивана. Тот приземлился на подушку, тускло блеснув экраном, и окончательно погас.

В этот момент за окном что-то с треском лопнуло. Длинная, костлявая ветка старого вяза, росшего слишком близко к дому, хлестнула по стеклу. Звук был такой, будто скелет пытается процарапать себе путь внутрь, требуя впустить его в тепло. Кэсси непроизвольно ахнула, втянув голову в плечи. Сердце заколотилось где-то в горле, отдавая привкусом меди.

Она посмотрела на потолок в коридоре, ведущем к спальне. Там, в самом углу, где краска уже давно вздулась некрасивыми желтыми пузырями, похожими на нарывы, вот-вот должно было начаться. «Кап... кап... кап...» — зазвучало в голове. Старая крыша, которую она обещала себе починить еще в позапрошлом октябре, не имела ни единого шанса против семибалльного шторма. Реставрация, на которую она откладывала деньги из «заначки», снова превратилась в несбыточную мечту, сожранную бытовухой и счетами.

На Внешних Отмелях ураган всегда был великим уравнителем, но только на словах. На деле же он лишь резче проводил границу между теми, у кого были деньги, и теми, у кого была только молитва.

Там, на Восьмерке, в домах из беленого кедра с панорамными окнами, люди сейчас поплотнее кутались в кашемировые пледы. У них работали мощные дизельные генераторы «Дженераки», которые включались с едва слышным сытым урчанием, едва лишь напряжение в сети давало сбой. Они смотрели Netflix, пили вино урожая того года, когда Кэсси еще верила в Санта-Клауса, и слушали, как дождь уютно барабанит по дорогой черепице. Для них шторм был просто эффектным фоном для уютного вечера.

На Срезе всё было иначе. Здесь подготовка к урагану напоминала закупку провизии для партизанского отряда. Люди сметали с полок «Уоллмарта» упаковки «Пабста», ящики дешевого лагера и огромные семейные пачки чипсов — всё то, что не требовало холодильника и помогало заглушить страх перед тем, что крыша может отправиться в полет до самого материка. Здесь люди сидели в полумраке, прислушиваясь к каждому стону старых стропил, и надеялись, что телевизор не взорвется снопом искр прямо им в лицо, прежде чем электричество окончательно испустит дух.

Кэсси прошла на кухню. Линолеум под босыми ногами казался влажным и липким — соль и влага пропитывали этот дом насквозь, даже сквозь закрытые двери. Она открыла верхний ящик кухонного стола, который всегда заедало, когда влажность зашкаливала. Пришлось дернуть посильнее, и стол ответил дребезжанием старых вилок и ножей.

В глубине ящика, рядом со счетами за воду и стопкой скидочных купонов с истекшим сроком годности, лежала пачка чипсов «Лэйс» со сметаной и луком. Кэсси вытащила её, чувствуя, как внутри шуршит обещанная порция калорий и глутамата натрия.

Она вернулась в гостиную. Телевизор, её единственный собеседник на этот вечер, окончательно сдался. Теперь это был просто огромный черный куб, в котором отражался тусклый свет её единственного оставшегося фонарика. Надежды на новости больше не было.

Оставались книги.

Они стояли на нижней полке журнального столика — нестройный ряд старых знакомых с загнутыми углами и потрепанными корешками. Кэсси знала их почти наизусть. «Поющие в терновнике» с оторванным уголком обложки, какой-то безымянный детектив в мягком переплете, пахнущий плесенью и старым табаком, и пара учебников, которые она так и не открыла.

Книги были лучше телевизора. Им не нужны были ни розетки, ни спутниковый сигнал. Им было плевать на семь баллов по шкале Бофорта. Кэсси уселась на диван, одной рукой вскрывая пачку чипсов. Резкий химический запах лукового порошка ударил в нос, вызвав мгновенное слюноотделение — животный рефлекс на фоне надвигающейся беды.

Девушка взяла верхнюю книгу, чувствуя привычную шероховатость бумаги. В этой части острова, когда гаснет свет и ветер начинает играть на ребрах дома, как на ксилофоне, у тебя остается не так много вариантов. Ты либо ешь чипсы и читаешь, надеясь не сойти с ума от тишины в перерывах между порывами ветра, либо начинаешь думать о том, что ты сделала прошлой ночью.

Кэсси предпочла чипсы. Они, по крайней мере, не задавали вопросов.

Кэсси в двадцатый раз открыла «Портрет Дориана Грея». Старый покетбук от издательства «Пингвин» уже давно разваливался: клей в корешке высох и превратился в желтые крошки, а страницы по краям стали цвета нечищеного зуба. Но для Кэсси эта книга была чем-то вроде четок для грешника. С каждым годом история Дориана казалась ей всё более правдивой, всё более... личной.

Когда она читала, мир вокруг — со всеми его неоплаченными счетами и вечной сыростью — переставал существовать. Она проваливалась в текст, и в образе вечно молодого, порочного денди ей неизменно виделся Рэйф. Тот же изгиб губ, та же ледяная пустота в глазах, спрятанная за ослепительной красотой. Рэйф был её личным Дорианом, её собственным живым портретом, спрятанным на чердаке души.

Внезапно воздух за окном разорвал вой сирены. Это был не тот привычный, ленивый гудок, который проверяли по первым вторникам месяца. Это был протяжный, утробный стон. Звук разнесся над островом, ввинчиваясь в череп.

Кэсси подняла взгляд от страницы. За окном уличный фонарь — старый, вечно гудящий жестяной колпак — вдруг бешено заискрил, изрыгая снопы белых электрических искр. Он вспыхнул в последний раз, как умирающая звезда, и погас. Следом, по принципу домино, тьма поглотила всю цепочку огней вдоль дороги. Окна соседских домов ослепли одно за другим. Слышно было, как где-то в недрах её собственного дома с сухим щелчком вылетели пробки.

Ветер теперь не просто выл — он рычал. В очередном яростном порыве старая пальма у проезжей части, которую городские службы обещали срубить еще в прошлом июне, не выдержала. Раздался оглушительный хруст. Дерево рухнуло, сдирая провода и перекрывая дорогу тяжелым, мохнатым стволом.

В ту же секунду входная дверь содрогнулась от мощного удара.

Кэсси замерла. Она медленно, стараясь не шуметь, поставила на столик открытую бутылку виноградного пива. Дешевое, приторно-сладкое пойло, которое отдавало искусственным красителем и оставляло фиолетовый налет на языке — её маленькая слабость в такие вечера. Теперь этот запах казался ей тошнотворным.

Сердце сжалось в тугой, болезненный кулак. Боже мой... — пронеслось в голове, но губы лишь беззвучно шевельнулись.

Девушка нащупала фонарик. Пластиковый корпус был треснувшим и перемотанным изолентой. Кэсси щелкнула выключателем. Фонарь отозвался не сразу — он мигнул, задрожал, а затем выдал тусклый, болезненно-желтый луч, который начал выхватывать из темноты пылинки и грязные пятна на обоях.

Кэсси поднялась. На цыпочках, чувствуя холод линолеума каждой клеточкой ступней, она двинулась к двери. Дверь ходила ходуном в своей раме. Бум... Бум... Бум... — звуки были слишком тяжелыми, слишком ритмичными для простого ветра. Казалось, кто-то снаружи просто проверяет дерево на прочность, прежде чем войти внутрь.

Девушка прижалась ухом к холодному дереву двери. Краска на косяке давно шелушилась, и острый край чешуйки впился ей в щеку, но она даже не заметила этой крошечной боли. Снаружи мир разлетался на куски. В какой-то момент прямо над головой раздался оглушительный, сухой треск, за которым последовал тяжелый удар по крыше. Ветка. Это просто ветка старого дуба, попыталась убедить себя Кэсси, хотя в глубине души знала: старый шифер такого не прощает. Завтра потолок в спальне будет украшать свежая дыра, но «завтра» сейчас казалось таким же далеким и нереальным, как полет на Марс.

Ливень не просто шел — он шел на штурм. Вода хлестала по стеклам с таким остервенением, что казалось, еще немного, и они лопнут. А стук продолжался. Тяжелый, методичный, он шел не от ветра. Ветер не умеет стучать костяшками пальцев по дереву.

Кэсси чувствовала, как язык во рту превратился в сухой, бесполезный кусок кожи. Горло перехватило спазмом, и дар речи испарился. Это было совсем не то время, чтобы принимать гостей.

— Кэсси... открой, пожалуйста... — Голос снаружи едва пробился сквозь рев урагана.

Девушка прижала кулак к губам, до боли впиваясь зубами в кожу, чтобы не издать ни звука. Отчаянный, жалкий писк готов был вырваться из груди. Опять. Опять это происходит.

В их отношениях всегда так было: когда Кэсси, наконец, находила в себе силы поставить жирную, окончательную точку, та каким-то мистическим образом расплывалась, превращаясь в запятую. Это не было похоже на судьбу — судьба обычно ведет к чему-то новому. Это было похоже на дурную петлю времени, которая каждый раз возвращала её в одну и ту же холодную, темную комнату. Это была не любовь, а какая-то застарелая болезнь, вроде малярии: ты думаешь, что вылечился, но стоит погоде испортиться, и лихорадка возвращается.

— Черт, Кэсс... мне очень холодно и... Господи, мне очень страшно. Ты слышишь меня?

Его голос дрожал. В нем не было привычного высокомерия или той ленивой уверенности, которая так злила. Теперь это был голос утопающего.

Кэсси медленно опустила руку на дверную замок. Старый железный рычаг был холодным и скользким от конденсата. Внутри ю разыгралась та самая битва, в которой никогда не бывает победителей: разум кричал ей, чтобы она уходила вглубь дома, заперлась в ванной и не смела трогать задвижку. А сердце... сердце просто ныло.

— Кэсси... — Снаружи донесся всхлип.

Он плакал. Громкий, сильный Рэйф, который всегда знал, что делать, сейчас стоял на её пороге, сломленный штормом и собственной никчемностью, и рыдал, как потерявшийся ребенок.

Этого звука — этого влажного, безнадежного звука — было достаточно. Логика рассыпалась, как карточный домик под порывом ветра. Жалость, эта самая опасная из всех человеческих эмоций, одержала верх.

Кэсси схватилась за латунную ручку , которая всегда заедала, если в штате выдавалась влажная неделя, — и дернула дверь на себя. Когда дверь поддалась, реальность взорвалась.

Ветер ворвался в прихожую, пахнущий озоном, мокрым асфальтом и той специфической гнильцой, которая поднимается из ливневых канав. Дождь не просто падал — он атаковал. Капли, тяжелые и холодные, хлестали по лицу, мгновенно забиваясь в поры кожи. Пыль и обрывки старых газет кружили в серой круговерти, превращая видимость в ноль. Это был не просто шторм; это был один из тех «летних ублюдков», о которых старики в закусочной «У Джо» говорят, понизив голос. Ей не могло померещиться. Глаза могли лгать, но интуиция — та самая, что заставляет кошку уходить из дома перед пожаром — работала безотказно.

— Кэсс...

Голос. Всего одно слово, произнесенное низко и хрипло, но оно прозвучало так, будто пробилось сквозь саму ткань ее реальности, через ураган и год одиночества.

Кэсси резко повернула голову вправо.

Там, на дощатой веранде, где еще вчера в уютном пластиковом горшке из супермаркета «Икеа» цвела герань, теперь царило маленькое побоище. Горшок разлетелся на острые осколки. Растение, которое она заботливо поливала каждое воскресенье под звуки радиопередач, лежало в грязи. Корни беспомощно торчали из комьев земли, которые на глазах превращались в темную жижу под ударами дождя.

А потом Кэсси увидела его. За туманной пеленой дождя и пыли, за всеми этими слоями лжи и предательства, за сломанной геранью и вчерашними клятвами – стоял Рэйф. Его фигура была почти призрачной, едва различимой в бешеной пляске стихии, но она была там. Не мираж. Не галлюцинация. Он.

Не успев осознать, как это произошло, Кэсси рванула его за руку, втащив внутрь, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стекла. Она захлопнула дверь, провернув замок.

В прихожей пахло старой хвоей от камина и мятной жевательной резинкой «Ригли», которую Кэсси жевала весь вечер, чтобы унять нервную дрожь. Майка из тонкого хлопка — распродажа в «Таргете», три штуки за десять долларов — безнадежно промокла. Ткань стала прозрачной, предательски облепив тело, выставляя напоказ кружево бюстгальтера и соски, ставшие твердыми от холода. Мокрые пряди волос липли к щекам.

Кэсси тяжело дышала. Воздух в комнате казался густым и серым. Несмотря на то, что в камине вовсю трещали сосновые поленья, тепла не ощущалось. Холод был странным, противоестественным; он не просто шел снаружи, он будто вытекал из самого Рэйфа. Из их ртов вырывались маленькие, призрачные облачка пара, которые тут же таяли под низким потолком.

— Ты обещал... — Голос Кэсс был лишь хриплым шепотом, словно кто-то вырвал ей связки. Ты обещал, — эти слова были тяжелыми, и каждая буква отзывалась болью в груди.

— Мне страшно, Кэсс. Господи, мне так страшно.

Рэйф начал стягивать с себя промокшую рубашку. Пуговицы поддавались плохо, его пальцы дрожали — мелкая, противная дрожь, какую видишь у стариков в очередях за пособием. Наконец парень остался в одной серой футболке, которая потемнела от воды. У ног на старом ковре, чей узор давно стерся до состояния невнятных пятен, начала растекаться лужа. Вода капала с его джинсов, с кончика носа, с прядей волос. Кап. Кап. Кап.

Кэсси не отпускала его руку. Ее пальцы судорожно сжимали его запястье, она чувствовала биение пульса — быстрое, загнанное. В голове навязчивой рекламой крутился один-единственный вопрос: Зачем? Зачем он вернулся после того, как они похоронили всё это? Зачем он ломает эту хрупкую тишину, которую она так долго выстраивала из пачек дешевых сигарет, смен в магазине и тупых телешоу?

— Я могу побыть с тобой? — спросил Рэйф, и в его глазах была мольба, которой Кэсси боялась.

Девушка медленно опустила взгляд на их переплетенные руки. Белое на бледном. Это неправильно. Неправильно после всего, что они пережили, после всех этих ран, криков, крови и предательств. Это было бы просто еще одно насилие над собой. Всё, что они пережили — должно было служить забором. Высоким забором с колючей проволокой.

Отпусти. Отпусти его. Отпусти все это.

Кэсс разжала пальцы. Сначала один, потом другой. Рука Рэйфа бессильно упала вдоль туловища.

— Ты уйдешь потом? — голос ее дрогнул.

— Да. Если ты этого хочешь, я уйду. — Его слова звучали как клятва, но Кэсси уже не знала, чему верить.

Рэйф кивнул, и с его волос сорвалась очередная порция капель.

Кэсси нервно прикусила губу, чувствуя вкус гигиенической помады с ароматом вишни. Она кивнула в ответ, глядя на то, как грязная вода медленно подбирается к ее домашним тапочкам.

— Хорошо. Садись у огня. Переждем ураган.

— Тебе интересно почему я это сделал? — Рэйф, не дожидаясь приглашения, с хлюпаньем закинул мокрые, облепленные грязью кроссовки на синий вельветовый диван. Ткань, старая, но еще крепкая, тут же потемнела, впитывая воду, как губка. Запах сырости, до этого лишь витавший в воздухе, теперь стал ощутимым.

Парень запрокинул голову на подушку, которую Кэсси недавно набила свежим наполнителем, и забросил руку на спинку дивана. Его взгляд, пустой и вымотанный, скользнул в сторону Кэсси.

Она стояла у кухонного стола, сколоченного из старых поддонов, и методично отмывала заляпанные кружки. Воды в доме, конечно, не было — шторм давно порвал электрические провода и трубы. Кэсси использовала ту самую дождевую воду, что притащила в ведре до того, как Рэйф появился на пороге. Скрежет мочалки по керамике был единственным звуком, заглушавшим внутренний шум в ее голове. Из чисто вымытых кружек, поблескивающих в тусклом свете лампы на батарейках, она наливала горячий, приторно сладкий чай из старого термоса.

— Я ничтожество, Кэсси, — продолжил свой монолог парень.

Кэсс даже не обернулась. Она продолжала намыливать кружку.

— Я знаю, Рэйф. Я рада, что ты это понял.

— Я так сильно хотел помочь отцу, — его голос стал чуть громче, в нем появилась нотка отчаяния, — быть для него сыном, а не пустым местом, понимаешь? Не тем мешком с мусором, который он ежедневно выставляет за дверь. Я... я лишь хотел внимания. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы он взглянул на меня, по-настоящему взглянул.

Кэсси резко развернулась. Из ее рук выскользнула кружка, но не разбилась — лишь с глухим стуком упала в раковину, подпрыгнув на остатках грязной воды. Ее руки были по локоть в пене, а в глазах, когда она смотрела на него, стояли слезы, но не жалости, а чистой, жгучей ярости.

— Нет, Рэйф. Я не понимаю! — Голос дрогнул, но затем окреп, наполнившись стальной решимостью. — Я не понимаю, потому что все свое детство я провела с бабушкой, пока мои родители оправдывали свое отсутствие «работой», черт бы ее побрал! Эти бесконечные звонки раз в неделю, короткие, — «Как дела, милая? Мы любим тебя». А потом, когда им показалось, что они могут принять участие в моем воспитании, они начали лишь давить на меня. «Ты должна быть лучшей! Ты должна поступить в Лигу плюща!» Мне тоже хотелось внимания, Рэйф! Ужасно хотелось, чтобы меня заметили, чтобы меня просто увидели! Но как видишь, я не лишала никого жизни! Я не оставляла после себя кровавый след, который смыть будет невозможно!

Рэйф сглотнул, его губы дрогнули, он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался лишь жалкий шепот.

— Кэсс...

— Рэйф, я не хочу ничего слышать, — девушка сделала шаг вперед. — Ты пришел в мой дом. И пока ты в нем находишься, ты будешь молчать. Молчать, пока ураган не утихнет. А потом ты уйдешь. Понимаешь?

— В тот день Уорд наорал на меня так, что у меня в ушах звенело, — начал Рэйф. — У него были какие-то терки с одним из акционеров, и он решил, что я — отличная боксерская груша. В который уже раз. Знаешь, как это бывает? Когда ты просто стоишь там, а на тебя выливают ведро дерьма только потому, что ты оказался под рукой.

Кэсси медленно подошла к дивану. Она села на самый край, чувствуя, как влага от одежды Рэйфа мгновенно пропитывает обивку. Девушка машинально вытерла остатки мыльной пены о край своей майки.

— Тот тип... он выходил из нашего дома, — продолжал Рэйф, глядя куда-то сквозь стену, туда, где за окном бесновался ураган. — Он говорил с кем-то по мобильному. У него был такой голос... спокойный. Из разговора я понял, что яхта отца заминирована. Понимаешь, Кэсс? Это была чистая арифметика. Если бы Уорд отправился на корм рыбам, акции компании не достались бы мне. И Саре бы не достались. Они бы ушли к тому, у кого был следующий по величине пакет. Просто бизнес.

— Господи... — выдохнула Кэсси.

Рэйф грустно, почти жалко улыбнулся.

— В тот вечер я напился. В хлам. Дешевый бурбон, от которого жжет в горле, и ощущение, что ты — герой-спаситель. Я пошел к пристани. Хотел предупредить этих идиотов. Думал: «Вот сейчас я сделаю что-то правильное. Спасу отца. Спасу Сару. И тогда он наконец посмотрит на меня не как на кучу навоза».

Парень замолчал, и в этой тишине было слышно, как дождь барабанит по крыше — т-т-т-т.

— Но когда я увидел их там, на палубе... — Рэйф сглотнул, и его кадык дернулся. — Я увидел Джона Би. Он что-то вякнул. И всё внутри просто перемкнуло. Я разозлился. Так сильно, что в глазах потемнело. Я ударил его... Ну... Дерьмо... всё пошло не так.

Кэсси почувствовала, как по ее щекам катятся горячие слезы. Она схватила его за руку, и холод его кожи пронзил до костей, но Кэсс не отпускала. Ей нужно было услышать. Нужно было знать.

— Рэйф... — девушка прошептала это сквозь слезы, которые уже невозможно было сдерживать. — Скажи... Скажи хоть что-нибудь, чтобы я не возненавидела тебя еще больше. Пожалуйста, Рэйф. Скажи, что это был несчастный случай.

— Я испугался, Кэсс. Да, черт возьми, я до смерти испугался! — Его голос сорвался на хрип. — Время... Или я не успел их предупредить, потому что секунды кончились, или... или где-то внутри, в самой темной части моей башки, я просто не захотел этого делать. Не захотел делить его ни с кем. А потом всё взорвалось.

Парень зажмурился.

— Всё взорвалось, Кэсси. Оранжевое пламя на фоне серого неба. Красиво, если не думать, что там люди. Я просто уплыл. Вернулся домой, как ни в чем не бывало. Снял мокрые шмотки, бросил их в корзину для белья. Но клянусь... клянусь тебе всеми святыми, это не я их убил. Я не нажимал на кнопку. Я просто... просто позволил этому случиться.

— Значит... — Голос Кэсси надломился. — Ты посчитал, что внимание Уорда стоит жизней Сары и Джона Би? Вот так просто? Сложил их на одну чашу весов, а на другую — папино похлопывание по плечу?

Она смотрела на него, и в ее голове всплыла картинка из вчерашней ночи: обугленный остов лавки Барбура. Запах гари будет стоять над городом три дня.

— Стоит подожженной лавки Барбура? — продолжала девушка, и слезы теперь текли свободно, оставляя горячие дорожки на холодных щеках. — Стоит всей этой игры, в которую ты играл со мной?

— Черт, Кэсс... — Рэйф закрыл лицо ладонями. — Мне так жаль. Клянусь тебе богом или дьяволом, кем хочешь... мне впервые в жизни по-настоящему жаль.

— Тебе никогда не было жаль! — Кэсси вскочила с дивана. Пружины протестующе скрипнули. — Ты слышишь меня, Рэйф? Ты слышишь меня?! Тебе никогда, никогда не было жаль, кроме самого себя, своей ущемленной гордости, чертов эгоист!

В этот момент за окном раздался оглушительный треск. Старый клен, который годами царапал ветками крышу, не выдержал. Он рухнул где-то на заднем дворе с глухим, утробным звуком, от которого в кухонном шкафу жалобно звякнули тарелки. Дом содрогнулся.

Рэйф вскочил следом. Он был быстрее. Его рука метнулась и перехватила ее запястье. Ладонь парня была горячей и сухой, а кожа Кэсси — всё еще влажной и пахнущей дешевым лимонным средством для посуды из «семейной упаковки». Этот дикий контраст заставил ее сердце зайтись в безумном ритме.

— Это не так, — прошипел он. Его зрачки расширились. — Ты... ты вообще не слышишь меня. Ты слушаешь только слова, но не то, что за ними.

— А что я должна услышать?! — выкрикнула Кэсс Рэйфу в лицо, пытаясь вырваться. — Ты только что сам во всём признался! Ты стоял там, на пристани, сукин ты сын! Ты видел их, ты знал про бомбу, и ты просто... отошел в сторону? Ты мог предупредить их! Одно слово, Рэйф! Одно чертово слово! Не думай, что если ты не нажимал на кнопку, то твои руки чистые. Они по локоть в дерьме!

Рэйф сжал ее руку сильнее. Кэсси резко замолчала, глядя на то, как его длинные пальцы впиваются в ее кожу. На бледном запястье начали проступать белые пятна — будущие синяки, которые завтра станут желто-зелеными, обычными отметинами насилия. Его взгляд изменился. Это был взгляд человека, который только что понял, что его последняя спасательная шлюпка дает течь. Таким людям нечего терять. Они либо уходят на дно, либо тянут за собой всех остальных.

Парень резко дернул девушку на себя. Кэсси охнула, врезавшись грудью в его мокрую футболку. Его вторая рука легла ей на шею. Большой палец уперся прямо в пульсирующую вену под челюстью.

— Зачем ты это делаешь со мной? — прошептала Кэссиди.

— Не знаю... — ответил Рэйф. Его дыхание, пахнущее кислым виски и мятной жвачкой, коснулось ее губ. — Я просто хочу почувствовать себя человеком, Кэсс. Хотя бы на минуту. Хочу почувствовать, что я еще здесь. А помочь мне в этом... по-настоящему помочь... можешь только ты.

— Не совершай глупостей, Рэйф. Если не ты о них будешь жалеть, то буду я. — Кэсси подняла голову, чтобы лучше увидеть глаза парня.

Она почувствовала, как его ладонь сжалась на её горле чуть сильнее. Не настолько, чтобы лишить воздуха, но достаточно, чтобы напомнить: жизнь — это всего лишь серия коротких выдохов, которые он может прервать в любой момент.

— Я и так храню слишком много твоих тайн, — добавила Кэсс шепотом. — Они копятся во мне.

Рэйф не ответил. Он задрал голову, глядя на потолок. Старая люстра, чьи стеклянные подвески дребезжали от порывов ветра, внезапно моргнула. Раз, другой. Слышно было, как в стенах гудит проводка — старая, изношенная медь протестовала против напряжения. За окном дождь превратился в сплошную стену, и крыша над их головами затрещала под напором стихии.

Рэйф медленно, почти тягуче, склонился к её шее. Его дыхание было не просто горячим — оно казалось обжигающим. Кэсси почувствовала, как у неё перехватило дыхание, и в тишине комнаты отчетливо прозвучал сухой щелчок: она нервно сглотнула.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя человеком, — выдохнул парень прямо ей в кожу. Его губы коснулись пульсирующей жилки на шее — той самой точки, где жизнь бьется ближе всего к поверхности. — Только когда я рядом с тобой, этот гул в моей голове утихает.

Девушка не оттолкнула его. Вместо этого она медленно наклонила голову вбок, подставляя ему шею, будто жертвенный агнец, который слишком устал бежать. Это было движение, полное отчаяния и странного, извращенного принятия.

— Ты обещал, что больше не придешь, — проговорила Кэсси в пустоту комнаты, глядя на пятно плесени в углу потолка, которое по форме напоминало штат Мэн. — А я обещала себе, что вычеркну тебя из жизни. Я хочу ненавидеть тебя, Рэйф. Я заставляю себя думать об этом каждое утро, пока варю кофе, пока чищу зубы, пока смотрю на себя в зеркало и вижу там кого-то, кого я больше не узнаю...

Девушка закрыла глаза, и в этот момент люстра над ними окончательно погасла, погрузив комнату в темноту.

Рэйф медленно опустил ладони ей на талию. Его пальцы, горячие, как у человека в разгаре лихорадки, скользнули под край её майки — старой, растянутой «Hanes», которая когда-то была белой, но теперь приобрела оттенок несвежего молока. Ткань была насквозь пропитана дождевой водой, тяжелой и холодной. Когда его кожа коснулась её живота, Кэсси вздрогнула; по телу поползли мурашки.

Девушка до боли закусила нижнюю губу. Она чувствовала вкус собственной помады — дешевой, со вкусом искусственной вишни — и соленый привкус слез, которые пыталась удержать. Её руки бессильно повисли вдоль туловища. Кэсс не знала, куда их деть, и просто смотрела, как его пальцы исчезают под мокрой тканью.

Рэйф поднял на неё глаза. Они были совсем рядом. Между ними было то самое расстояние, которое в обычных условиях называют интимным, но сейчас оно казалось опасным. Кэмерон протянул руку и медленно перекинул её тяжелые, мокрые волосы за спину. Кэсси ощутила их холод всей поверхностью позвоночника; ледяные струйки сбежали вниз, вызывая в глубине живота резкий, болезненный спазм, похожий на дурноту.

Парень поднял майку еще выше, и в его глазах отразился этот чертов свет мигающей люстры. Он не спрашивал вслух.

Можно?

Кэсси молчала. Её сердце колотилось о ребра. Она не сказала «да», не сказала «нет», но её взгляд, расширенные зрачки и прерывистое дыхание были красноречивее любых слов.

Рэйф стянул майку через голову. Снаружи ветка старого вяза снова долбанула по оконному стеклу. Тук. Тук-тук.

Они не обернулись.

Кэсси опустила голову. Бюстгальтер — белое кружево, купленное на распродаже в торговом центре в прошлый четверг, теперь выглядел почти прозрачным от влаги. Сквозь него просвечивала плоть, розовая и беззащитная. Ей захотелось прикрыться, спрятаться за собственными локтями, но не от стыда. Нет, стыд — это для воскресных школ. То, что она чувствовала сейчас, было хуже.

Это было кощунство.

Ей казалось, что из темных углов комнаты, заваленных старыми газетами и коробками из-под пиццы, на них смотрят призраки. Джон Би с его вечной ухмылкой, Сара, чьи волосы пахли морем, старик Барбур, стоящий посреди пепелища своей лавки.

— Эй, детка... — Рэйф произнес это именно так, как три года назад на заднем сиденье своего «Рэндж Ровера».

Кэсси с трудом проглотила тяжелый ком в горле.

— Ты всё такая же прекрасная, — выдохнул парень. — Всегда была и всегда будешь.

Домашние шорты Кэсси, тяжелые от влаги, с легким, почти неприличным шлепком, сползли по ее бедрам и скользнули на пол. Они легли у ее ног сбившейся кучей, сливаясь с майкой. Кэсс и Рэйф топтались по этой мокрой ветоши, их босые ступни шлепали по холодному полу, стараясь не наступить на скользкую ткань. И это было почти символично: они пытались выстроить что-то утерянное, шагая по остаткам того, что было когда-то их жизнью.

Кэсси поддела пальцами влажный край футболки Рэйфа. Ткань была холодной и липкой. Рэйф понял без слов. Он схватился за ворот, потянул вверх, и футболка сорвалась с него с легким причмокивающим звуком, обнажая его грудь. На ней не было ни единого волоска, только гладкая, влажная кожа. Он кинул ее к остальной куче мокрой одежды, и она упала с унылым хлюпом.

Это было начало. Вынужденное, почти ритуальное начало к близости, которое ощущалось не как порыв, а как последнее средство. Если это не была любовь, та самая, что бьет по голове, то, по крайней мере, им отчаянно нужно было друг к другу именно сейчас. Понадобились, как наркотик, как спасательный круг, как последняя спичка в дождливую ночь. Потому что иначе, если этого не случится, все, что они пережили — все те годы, смех, слезы, ссоры, примирения, даже эта проклятая буря за окном — все это не имело бы смысла. Просто рассыпалось бы в прах.

Рэйф расстегнул молнию на джинсах. Тяжелая мокрая ткань шлепнулась на пол, добавив к куче еще один бесформенный ком. Он опустился на диван. Старый материал, впитавший воду, издал глухой, мокрый звук, прогнувшись под его весом.

Волосы Рэйфа, темные и мокрые, прилипли к его лбу, скрывая часть лица. Кэсси поднесла руку к его виску. Ее пальцы были прохладными, почти ледяными по сравнению с его лихорадочной кожей. Она осторожно, медленно откинула его волосы назад. Кожа под ними была горячей, и Кэсси почувствовала, как под ее пальцами пульсирует тонкая жилка.

Рэйф обхватил её за талию и притянул к себе, усаживая на колени. Его ладонь, грубая и горячая, скользнула по спине Кэсси. Он медленно вел рукой вниз, пересчитывая каждый позвонок.

Кэсс вздрогнула. По телу пробежала дрожь. Дыхание застряло где-то в гортани, превратившись в узкий, горячий ком. Внизу живота запульсировал знакомый узел. Это было не просто желание; это было густое, тягучее тепло, разливающееся по венам, как разогретый мед. Она чувствовала его бедра под своими — твердые, живые, лихорадочно горячие на фоне мокрой ткани дивана.

— Господи, что мы делаем?.. — выдохнула девушка. Голос сорвался, превратившись в невнятный шепот. Кэсси выгнула спину, инстинктивно и жадно вжимаясь грудью в его обнаженную грудную клетку. Она слышала, как его сердце колотит в ребра — бум-бум, бум-бум.

Рэйф не ответил сразу. Он перехватил её лицо ладонями, пальцы впились в щеки Кэсс с жадной, почти грубой нежностью.

— Посмотри мне в глаза. Посмотри и скажи, что не хочешь этого. Просто глядя в глаза, Кэсс. Давай. Лги мне, если сможешь.

Ладонь Рэйфа, влажная от предвкушения и легкого пота, нащупала холодный металл застежки. Она казалась маленьким, почти незначительным препятствием. Кэсси, затаив дыхание, приоткрыла губы, беззвучно хватая воздух, которого в этой душной комнате, пропахшей их общим запахом – смесью Рэйфа, ее самой и приторного, как отдушка дешевого моющего средства, страха, – казалось, и так было до обидного мало.

Застежка, тихонько щелкнув, поддалась. Кэсси почувствовала, как тяжесть в груди сменилась резким, почти болезненным облегчением. Бюстгальтер соскользнул вниз, упав между ними. Рэйф небрежно подцепил его пальцами, которые еще секунду назад дрожали, а теперь обрели уверенность, и отшвырнул куда-то в сторону. И тут же, без паузы, он прижался к ней ближе.

— Я знаю, что ты этого хочешь, — прохрипел парень ей в самое ухо. Его дыхание обжигало, пахло ментолом. — Я под твоей кожей, Кэсс. Ты можешь строить из себя святую перед своими дружками, но здесь ты такая же сука, как и я.

— Рэйф, я боюсь... — Кэсси вцепилась в его волосы. Они были жесткими, слегка жирными у корней. — Я боюсь, что от меня ничего не останется. Я смотрю на Ки, на Джей Джея, и мне кажется, что у меня на лбу написано слово «ДЕРЬМО».

— Заткнись, — выдохнул Рэйф, и это не было просьбой.

Он приник к ее груди. Его рот был жадным, мокрым, лишенным всякой нежности. Кэсси вскрикнула, когда его зубы слегка прихватили сосок — тот мгновенно стал твердым и болезненно чувствительным, отозвавшись резким импульсом где-то внизу живота, там, где все уже стало липким и горячим.

Его язык оставлял на коже Кэсс блестящие дорожки слюны. В тусклом свете луны ее кожа казалась неестественно белой, почти прозрачной, с сеткой едва заметных голубых венок. Рэйф сопел, и Кэсси чувствовала, как его возбуждение упирается ей в бедро.

— Я так скучаю по тебе... — Кэсси почувствовала, как слеза сорвалась с ресниц и упала ему на затылок, затерявшись в волосах. — Каждый день без тебя — это чертова пытка. А сейчас... сейчас я в аду. Я пахну предательством, Рэйф.

Она сильнее оттянула его голову назад, заставляя его посмотреть ей в глаза. Его зрачки были расширены, превращая радужку в узкое золотистое кольцо. В этом взгляде не было любви — там была только первобытная, грязная нужда, та самая, что заставляет людей совершать убийства или совокупляться в канавах.

— Не думай, — прорычал Рэйф, опуская руку ей на задницу, грубо сминая плоть. — В аду хотя бы тепло, Кэсси. Наслаждайся пожаром.

Когда он вошел в нее — резко, без всякой предварительной деликатности, — Кэсси издала звук, который был больше похож на всхлип, чем на стон страсти. Это была чистая, незамутненная физиология: мышцы растягивались, сопротивляясь и одновременно сдаваясь. Она обхватила его шею руками, пальцы впились в его загривок, где кожа была влажной и горячей. От Рэйфа разило солью, старым адреналином и тем специфическим мускусным запахом, который исходит от мужчины, знающего, что он совершает нечто непоправимое.

Слезы текли по ее щекам, затекая в уголки рта. Она не знала, почему плачет, и эта неопределенность пугала ее больше всего. Возможно, это были слезы облегчения — плотина наконец рухнула, и теперь можно было не притворяться. А возможно, она оплакивала ту Кэсси, которая еще сегодня утром могла смотреть в зеркало и не видеть там предательницу.

Где-то там, за тонкими стенами старого дома, ревел ураган. Ветер швырял пригоршни песка и веток в оконное стекло, и оно дребезжало в своих рассохшихся рамах. Кэсси представила, как завтра она будет сидеть перед Киарой и Джей Джеем. Она будет смотреть на их лица и лгать. «Я просто читала», скажет она. «Молилась, чтобы крышу не снесло». Боже, какая ирония. Крышу уже снесло. Ее личную крышу сорвало и унесло в океан к чертям собачьим.

— Господи, Кэсс... — голос Рэйфа превратился в животное рычание. Он уткнулся ей в шею, и она почувствовала, как его зубы царапают ее кожу, оставляя будущий синяк, который придется прятать под воротником. — Ты такая горячая. Не думай о них.

Он начал двигаться быстрее. Звуки стали грязными, влажными — ритмичные шлепки плоти о плоть, скрип дивана, который, казалось, вот-вот проломится под их весом. Кэсси чувствовала, как его бедра вбиваются в ее таз, и каждый толчок отзывался в голове гулким эхом, выбивая мысли о морали, о друзьях, о чести.

Девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь по лицу. Она прижалась к нему еще сильнее, до хруста в ребрах. Ей хотелось, чтобы он раздавил ее, стер в порошок, чтобы ей не пришлось просыпаться завтрашним утром и собирать себя по кускам.

Рэйф увеличил темп, его дыхание стало прерывистым, похожим на хрип астматика. Он вцепился в ее ягодицы так сильно, что завтра там останутся багровые отпечатки его пальцев. Кэсс закинула голову назад, ее стоны теперь сливались с воем ветра. В этом моменте, среди запаха секса, пота и надвигающейся бури, она была проклята, и, честно говоря, это было чертовски приятное проклятие.

— Сильнее, — прохрипела Кэсси. — Просто не останавливайся.

Когда все закончилось, в комнате воцарилась тишина.

Рэйф уложил девушку удобнее на диван — старый, просиженный «Лэй-Зи-Бой». Он набросил на них плед. По виску Кэсси ползла одинокая капля пота, оставляющая за собой блестящий след, пока не впиталась в наволочку, которая уже давно требовала стирки. Кэсси чувствовала себя опустошенной.

В темноте она нащупала его руку. Девушка прижала эту ладонь к своим губам. Ей до смерти не хотелось, чтобы наступило завтра.

— Ты завтра уйдешь, да? — прошептала Кэсс.

Рэйф не пошевелился. Он смотрел в потолок, где в углу дрожала паутина, потревоженная сквозняком.

— Я же говорил тебе: не суй нос в это дерьмо, Кэсс. Сейчас мне нужно только одно: чтобы ты прикрыла мою задницу. Если кто-то спросит — мы пара. Мы провели эту ночь здесь, трахались и слушали, как воет ветер. Учи эти слова.

Кэсси почувствовала, как внутри что-то мелко задрожало. Она отвернулась, вжимаясь лицом в подушку.

— Давай... давай мы больше не будем... — пробормотала девушка.

Слова вышли скомканными, невнятными.

— Что? — переспросил Рэйф.

Кэсси молчала, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна. Она знала, что лжет сама себе. И девушка знала, что когда он позовет в следующий раз, она снова раздвинет ноги, даже если это будет означать окончательный спуск в ад.

— Не бросай меня... — прошептала Кэсс, сжимая его руку.

Девушка прижалась спиной к его торсу, чувствуя, как его ребра мерно двигаются вверх-вниз. Она обхватила его руку — тяжелую, покрытую мелкими шрамами и волосками, которые кололи её кожу.

— Давай просто уедем? — Её голос дрожал. — Только ты и я. В Европу. В какой-нибудь старый город. Там никто не знает, кто такой Рэйф Кэмерон. Там мы начнем с чистого листа. Ты ведь не виноват, Рэйф. Не по-настоящему. Ты просто... ты просто не успел сказать правду...

— Эй, эй, Кэсс... тише, — Рэйф прервал её, и в его голосе не было нежности, только тяжелая усталость.

Он приподнялся и поцеловал её в висок. Губы были влажными и солеными. Парень заложил выбившуюся прядь её волос за ухо.

— Я знаю, что я виноват, — его голос упал до хриплого шепота. — Я знаю, что я полное дерьмо, Кэсс. Ублюдок до мозга костей. В прошлом году я почти загремел на нары — там было много грязного дерьма, ты и половины не знаешь. Старик тогда выложил целое состояние, чтобы подкупить Шупа. Шуп был жадной свиньей, он любил хруст купюр больше, чем значок шерифа. Но сейчас всё иначе. Новый шериф... он не из тех, кто берет конверты под столом.

Кэсси медленно перекатилась на бок, поворачиваясь к нему лицом. Это было чертовски странно. По всем законам логики и здравого смысла они были «бывшими». Отработанный материал.

Девушка потянулась к его губам. Это было похоже на безумие, на попытку прижаться к оголенному проводу под напряжением. Она знала, что этот парень — яд. Она знала, что прикрывать его перед полицией — это всё равно что подписывать контракт с дьяволом собственной кровью, используя вместо ручки ржавый гвоздь.

Но ей было плевать. В глубине души, в том самом темном подвале, где прячутся самые постыдные желания, она всё еще хотела быть к нему ближе. Кэсс хотела этой грязи, этой опасности, этого соленого вкуса его кожи. Она была готова лгать, изворачиваться и гнить вместе с ним, лишь бы не оставаться одной в этом пустом доме.

Губы Кэсси накрыли его, и на мгновение вкус предательства стал слаще любого искупления.