𝟏𝟎.
Когда старые настенные часы — массивное чудовище из темного дуба, доставшиеся от бабушки— пробили полдень, Кэсси едва не выпрыгнула из собственной кожи. Кукушка, которую она уже год как считала окончательно издохшей, погребенной под слоями пыли и застывшей смазки, вдруг вылетела из своего домика.
Это было не веселое приветствие. Птица — облезлая, с отколовшимся кончиком клюва и одним отсутствующим глазом — выскочила на ржавой пружине и издала звук, больше похожий на предсмертный хрип курильщика, чем на «ку-ку». Она проскрежетала двенадцать раз, дергаясь в конвульсиях, и уставилась на Кэсси своим единственным уцелевшим стеклянным глазом, в котором, казалось, застыло обвинение. Потом, с тем же натужным лязгом, она убралась обратно в свое убежище, и дверца захлопнулась с сухим, окончательным стуком.
Тишина, воцарившаяся следом, была не просто отсутствием звука. Она была осязаемой, тяжелой и пыльной, как старый ковер в заброшенном отеле. Она давила на барабанные перепонки, заставляя их звенеть.
Книга — какой-то дешевый детектив в мягкой обложке, который она пыталась читать, чтобы не сойти с ума — выпала из её рук и теперь лежала на полу, раскрытая где-то посередине. Кэсси не пошевелилась. Она сидела в кресле уже вечность. Час? Два? С тех пор как она выключила телефон, время перестало быть линейным.
Сначала Кэсси просто отключила звук на своем смартфоне, но тот продолжал жить своей навязчивой, светящейся жизнью. Экран вспыхивал в полумраке кухни, как маяк для утопающих. Пять раз высвечивалось имя Киары — та, наверное, уже обзвонила все морги и больницы округа, будучи в своем репертуаре «лучшей подруги-катастрофы». Трижды звонил Джей Джей. А потом — вспышка от незнакомого номера. Десять цифр, которые не значились в её контактах, но которые обожгли ей сетчатку.
Может быть, это был он? Может, та женщина со смехом ушла в душ, и Рэйф, охваченный внезапным приступом совести или просто скуки, решил набрать её номер? А может, это был шериф или кто-то из дорожной полиции? В штате Мэн всегда что-то случается после урагана: деревья падают на машины, линии электропередач превращаются в смертоносных змей.
Когда экран вспыхнул в очередной раз, Кэсси не выдержала. Она подошла к столу, схватила этот вибрирующий кусок пластика и выдернула шнур зарядки из розетки, а потом и вовсе вдавила кнопку выключения, пока экран не захлебнулся чернотой. Теперь телефон лежал на столе — безжизненный черный прямоугольник, холодный и пустой.
Девушка почувствовала облегчение. Но это было странное чувство. Оно напоминало момент, когда ты, наконец, выдергиваешь из пальца длинную, глубоко засевшую занозу. Боль уходит, но на её месте остается рваная дырка, которая пульсирует в такт сердцебиению. Тело еще помнит чужеродный предмет, нервные окончания все еще шлют ложные сигналы SOS. Она избавилась от звонков, но дырка в душе никуда не делась. Она ныла.
Кэсси закрыла глаза, и тьма под веками мгновенно заполнилась образами. Лицо Рэйфа. Но не то, домашнее и уютное, которое она видела когда-то утром — с заспанными глазами и запахом мяты от зубной пасты. Нет. Перед ней возникло другое лицо.
Лицо, которое она видела в те моменты, когда он думал, что она не смотрит. Холодное, расчетливое, с едва заметной складкой у рта, говорящей о глубочайшем безразличии ко всему, что не касается его самого. Лицо незнакомца, который просто зашел в её жизнь переждать дождь и теперь уходит, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.
Обида, эта мелкая серая крыса, вдруг начала трансформироваться во что-то иное. В тупую, тяжелую ярость, которая копилась в ней годами, слой за слоем, как ил на дне стоячего пруда. Теперь этот ил забурлил. Кэсси чувствовала, как внутри неё натягиваются стальные тросы, вибрируя под напряжением в тысячи вольт. Она была похожа на неисправный трансформатор в грозу: один неверный шаг, одна случайная мысль — и она взорвется, залив всё вокруг кипящим маслом и ослепительными искрами.
— Я мог её спасти, — эти слова Рэйфа теперь всплыли в её сознании.
Кэсси помнила тот вечер. Рэйф сидел напротив. Его голос звучал ровно, почти скучающе.
— Я стоял на самом берегу и смотрел, как она и этот Джон Би барахтаются. Вода была тёплой, Кэсс. Настоящее лето. Я мог бы просто войти в неё, сделать пару гребков, протянуть руку... Но я стоял. Знаешь, песок был таким приятным под пальцами ног. А Сара кричала. Господи, как она орала. А потом — раз! — и тишина. Словно кто-нибудь выдернул вилку из розетки. Я подождал ещё немного, послушал прибой, а потом пошёл домой и завалился спать. Проспал без задних ног до самого утра. А когда пришёл Уорд и начал спрашивать, где Сара... я просто сказал, что не знаю. И он поверил. Они все верят, Кэсс. Люди видят то, что хотят видеть.
Тогда Рэйф повернулся к ней, и на его лице расцвела та самая улыбка — его главное оружие, его «золотой пропуск». Улыбка, от которой у Кэсси всегда подкашивались колени, а в голове становилось пусто и светло.
Он обнял её, и она прижалась к нему, слушая ритмичный, мощный стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Сердце честного человека. Сердце героя. Она так отчаянно хотела верить, что всё это — лишь одна из его мерзких, порождённых наркотиками шуток, что почти убедила себя. Девушка спрятала эту правду в самый дальний угол своего сознания, заперла её на десять замков и выбросила ключ в выгребную яму.
Но теперь замки сорвало. Дверь со свистом распахнулась, и правда ворвалась внутрь.
Сидя в кресле, Кэсси снова слышала его голос. Это был голос не любовника, а существа, внутри которого вместо души была лишь чёрная, гулкая пустота. Рэйф Кэмерон стоял на берегу и смотрел, как тонет его собственная сестра. Смотрел, как смотрят кино в драйв-ине, доедая попкорн. А потом просто пошёл спать.
— Расскажи Уорду, — прошептал внутренний голос. Он не был похож на её собственный; это был голос «Плохой Кэсси», той, что живёт в подвале подсознания и грызёт ржавые цепи. — Расскажи шерифу. Выпотроши этого золотого мальчика, Кэсси. Пусть все увидят, что внутри у него только гниль и старые опилки.
Раньше эта мысль показалась бы ей святотатством. Она хранила его секреты, как скупой хранит свои последние центы, потому что Рэйф был её миром. А в этом мире было правило: ты не предаёшь своих, даже если «свой» — это дьявол с лицом херувима. Кэссиди боялась потерять его, боялась остаться в той оглушительной тишине, которая теперь заполняла дом.
Но теперь терять было нечего. Его не было рядом. Он ушёл на рассвете, оставив после себя лишь запах перегара и несвежих простыней. Он сбросил её звонок ради другой женщины, чей смех до сих пор звенел у Кэсси в ушах, как битое стекло.
А если рассказать?
От этой мысли кончики её пальцев онемели, а в животе заворочалось что-то горячее и тяжёлое. Мстительное удовольствие, сладкое и ядовитое, как забродивший вишнёвый сироп.
Она представила Уорда Кэмерона в его роскошном кабинете, пахнущем кожей и старыми деньгами. Король острова, чей трон стоит на костях. Каково ему будет узнать, что его драгоценный наследник, — просто кусок дерьма, который не пошевелил пальцем, когда его дочь задыхалась в солёной воде? Было ли это убийством в юридическом смысле? Какая разница! На Отмелях — или в любом другом богом забытом месте — за такое не сажают на электрический стул, но за такое выжигают клеймо на всю оставшуюся жизнь.
Сара мертва. Джон Би тоже. А Рэйф Кэмерон всё ещё улыбается, пьёт дорогое виски и чувствует себя в безопасности.
Кэсси открыла глаза. Тишина в доме больше не пугала её. Она стала союзником.
Девушка оттолкнулась от подоконника и замерла у стекла. Мир снаружи выглядел так, будто Бог решил устроить генеральную уборку и бросил всё на полпути. Огромный дуб, ровесник штата, лежал на боку, вывернув свои черные, склизкие корни к небу. Ведро миссис Стеймарт с пожухлыми пустоцветами сиротливо мокло на крыльце, а серая, пропитанная штормом трава приникла к почве.
Где-то за углом, на Третьей улице, завыла бензопила — утробный, механический звук. Город зализывал раны, вгрызаясь в завалы, но здесь, в её кухне, время не просто остановилось — оно протухло.
Кэсси вызвала в памяти лицо Уорда Кэмерона. Она видела его часто, но несколько раз этот человек оставлял в её душе след, похожий на ожог от сухого льда.
Сначала — на похоронах Сары. Кэсс стояла там в дешевом черном пальто, чувствуя себя грязным пятном на фоне безупречной скорби клана Кэмеронов. Рэйф тогда держал её за руку, но его глаза были сухими, а Уорд... Уорд возвышался над гробом, и в его молчании было больше власти, чем в словах любого священника.
Потом было то Рождество. Запах дорогого хереса, вощеного паркета и старых денег. Уорд смотрел на неё поверх очков для чтения.
И еще один раз на вечере памяти в честь Сары и Джона Би.
Лицо Уорда было высечено из старого, обветренного дерева. Морщины на его лбу не были следами улыбок; это были шрамы от тысяч дел, которые он провернул за свою жизнь. Глаза — того же ледяного, арктического оттенка, что и у сына, но без той обманчивой, бархатной искры, которой Рэйф заманивал женщин в свою постель. Уорд Кэмерон видел мир в двух цветах: деньги и власть. Праведники и грешники. Чёрное и белое.
А что, если старик узнает?
Сердце Кэсси пустилось в галоп, выбивая рваный ритм о ребра. Уорд Кэмерон не просто разозлится. Если он узнает, что его драгоценный наследник стоял на берегу, засунув руки в карманы, и слушал, как легкие Сары наполняются соленой водой... Боже, это будет финал. Бизнесмен не станет вызывать полицию. Он сам станет и полицией, и судом, и палачом.
Кэсси представила себе эту сцену с пугающей четкостью. Идеальный особняк на Острове. Уорд сидит в своем кожаном кресле, глядя на Рэйфа теми самыми глазами, которые видели насквозь каждого лжеца в округе. «Я знаю, что ты сделал, сын». И всё. Конец. Рухнет всё: счета в банках, уважение в гольф-клубе, та наглая, лощеная уверенность Рэйфа в том, что мир принадлежит ему по праву рождения.
Ярость — густая, горячая, пахнущая жженой резиной — поднялась к её горлу. Кэсси сжала кулаки так сильно, что ногти вошли в кожу ладоней, как мелкие ножи. Она хотела, чтобы ему было больно. Она хотела содрать с него эту золотую шкуру. Она хотела, чтобы он захлебнулся той же безнадежностью, которую она почувствовала утром, обнаружив пустую постель. Чтобы он услышал в своей голове тот же женский смех, который теперь преследовал её, как насмешливый призрак.
— Расскажи ему, — голос внутри теперь не шептал, он требовал. — Прямо сейчас. Старик ведь дома. Сидит, потягивает свой скотч и думает, что его семья — образец добродетели. Сходи к нему. Растопчи его покой. Скажи ему правду о Саре, которую Рэйф выплюнул тебе в лицо, когда был слишком пьян или слишком самоуверен.
Кэсси чувствовала себя как электрический кабель, с которого содрали изоляцию. Один неверный шаг — и искры подожгут этот дом. Но ей было плевать. Она больше не хотела быть пустоцветом. Если ей суждено засохнуть, она сделает это, обхватив своими шипами того, кто её растоптал.
Девушка не помнила самого момента выхода. Это было похоже на провал в памяти, на те странные секунды «отключки», когда ты ведешь машину по знакомому шоссе и вдруг осознаешь, что проскочил три мили, не заметив ни одного дорожного знака. Просто в какой-то миг реальность щелкнула, как затвор объектива, и Кэсси обнаружила себя в тесной прихожей.
Она судорожно натягивала кроссовки на босу ногу. Пальцы превратились в непослушные обрубки, шнурки выскальзывали из них, живые и скользкие, как дождевые черви. Синий свитер — старый, с катышками на локтях — она натянула наизнанку; грубый шов царапал шею, а бирка колола кожу, но Кэсси было плевать. В её голове работала единственная программа: двигаться. Если она сейчас остановится, если хотя бы на секунду позволит себе присесть на этот пыльный половичок, она уже не встанет. Оцепенение накроет, как тяжелое мокрое одеяло. Девушка просто потянется к телефону, наберет Киару, и та примчится на своем разваленном «Пикапе», будет обнимать её, приносить остывший чай и шептать, что «всё наладится, Кэсси, он просто такой человек».
И тогда обида не уйдет. Она зацементируется. Превратится в холодный, тяжелый камень где-то в районе солнечного сплетения. И Кэсси будет носить этот булыжник в себе, чувствуя, как он давит на внутренности каждый раз, когда Рэйф будет пропадать, сбрасывать звонки или смеяться в трубку с другой женщиной.
Она больше не хотела камней. Она хотела детонации.
На крыльце её встретил запах смерти и сырости — тот специфический аромат, который оставляет после себя ураган, вывернувший на поверхность то, что должно было оставаться под землей. Старый «Швинн» — гаражная находка трехлетней давности — стоял, прислонившись к перилам, как верный, но изрядно побитый жизнью пес. Кэсси купила его в тот месяц, когда Рэйф укатил «по делам», а её старая «Королла» окончательно испустила дух. Тогда стены дома начали сжиматься, медленно, на дюйм в день, грозя раздавить её, и велосипед стал единственным способом не сойти с ума.
Она пнула подножку. Цепь протестующе лязгнула, нуждаясь в смазке. Кэсси перекинула ногу через раму, седло привычно вильнуло вбок — разболтанный болт она так и не подтянула. Девушка нажала на педали, и «Швинн» рванул с места.
Кэсс не оглянулась. Ни на дом миссис Стеймарт, ни на поваленный дуб. Её взгляд был прикован к серой полоске асфальта, уходящей к центру города, туда, где за рядами облезлых вязов стояло приземистое здание полицейского участка. Она видела его вывеску тысячи раз, проезжая мимо за продуктами, но оно всегда казалось ей частью другой планеты — места, где решаются настоящие проблемы настоящих людей.
Ветер хлестал по лицу, выбивая слезы, но это были не те слезы, что душат по ночам. Это была физическая реакция на холод и скорость. Пальцы побелели, вцепившись в резиновые ручки руля. Кэсси крутила педали с каким-то остервенением, выжимая из своих мышц всё, на что они были способны. Старая цепь выла, подшипники скрежетали, но Кэссиди не сбавляла темп.
В её мозгу пульсировал один-единственный нерв, черный и раскаленный добела: «Я расскажу. Я выпотрошу эту тайну прямо на стол шерифу. Пусть они смотрят на её липкие внутренности».
И где-то совсем глубоко, в той темной каморке души, куда она раньше боялась даже заглядывать, расцветало дикое, почти первобытное торжество. Он узнает. Он поймет, что я не просто розетка, в которую он включает свою злость или похоть, когда ему удобно. Он поймет, что у «пустоцвета» тоже есть шипы, и они могут быть пропитаны ядом.
Телефон в кармане её джинсов внезапно ожил. Он забился там, вибрирующий толчок едва не заставил Кэсси выпустить руль. Велосипед вильнул, переднее колесо с чавкающим звуком врезалось в глубокую, затянутую маслянистой пленкой лужу. Грязная вода веером брызнула во все стороны, мгновенно пропитав её кроссовки — дешевые, купленные на распродаже «Кедс», — и превратив носки в два холодных, хлюпающих комка.
Девушка резко затормозила, выставив ногу в жижу. Кэсси не чувствовала холода; её кожа сейчас была будто из обожженной глины, потерявшей чувствительность к температуре. Дрожащими пальцами она выудила телефон из кармана.
На экране, пробиваясь сквозь налипшую грязь, пульсировало имя: КИАРА.
Это был уже пятый или шестой раз. Киара была настойчивой. Кэсси почти видела её: сидит, небось, на своей веранде, грызет ноготь и думает, что делает доброе дело, пытаясь «достучаться». Но доброта сейчас была последним, что требовалось Кэсси. Доброта была мягким воском, а ей нужна была сталь. Ей нужно было стать острой, как бритва «Жиллетт», спрятанная в куске именинного пирога.
Кэсс с силой нажала на «отбой», чувствуя почти физическое удовлетворение от того, как светящиеся буквы исчезли, раздавленные её пальцем. Телефон вернулся в карман.
Она снова налегла на педали. Велосипед выкатился из лужи, оставляя за собой неровный, влажный след на растрескавшемся асфальте. Мышцы бедер начали ныть; эта тянущая, тупая боль поднималась к пояснице, вгрызаясь в суставы. Но Кэсси только сильнее стиснула зубы, чувствуя, как на губах выступает соль. Физическая боль была честной. Она была понятной. Пока горели легкие и ныли ноги, внутри оставалось чуть меньше места для той липкой пустоты, которую оставил после себя Рэйф.
— Только не останавливайся, — прохрипела девушка, и её голос потонул в свисте ветра. — Остановишься — и ты труп, Кэсс.
Если она сейчас позволит себе замедлиться, она просто сползет на обочину, уткнется лицом в мокрую траву и завыт, как побитая собака. И тогда всё. Рэйф снова победит. Он всегда побеждал, потому что знал: она вернется. Она выплачется, проглотит обиду, как горькую таблетку, и снова станет его тихой, удобной Кэсси. Его «хорошей девочкой». Его розеткой.
Дорога резко пошла под уклон, к самому сердцу города. Старый «Швинн» набрал скорость, цепь запела свою визгливую, механическую песню, в которой слышались стоны всех брошенных женщин мира. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы, волосы окончательно вырвались из узла и хлестали её по щекам, как тонкие плети.
Город вокруг понемногу приходил в себя после ночного безумия. Люди, похожие на муравьев в разоренном муравейнике, выползали из своих убежищ. Старик Хендерсон в заляпанном комбинезоне стоял на крыше своего дома, прибивая кусок рубероида; какая-то женщина в халате и резиновых сапогах собирала разбросанный мусор, озираясь по сторонам. Кто-то — кажется, это был парень из закусочной «У Эла» — приветливо махнул ей рукой, но Кэсси даже не моргнула. Мир вокруг казался ей плоской декорацией, нарисованной на дешевом холсте. Настоящим было только здание полицейского участка, которое уже маячило впереди, в конце Мейпл-стрит.
Оно стояло в тени старой водонапорной башни — приземистый, уродливый кирпичный куб, который в этом сером свете напоминал не место закона, а каменный склеп.
Телефон снова дернулся в кармане. Кэсси затормозила у самого перекрестка, едва не влетев в дорожный знак. Она вытащила жужжащую пластиковую тварь, не глядя на экран, и вдавила кнопку питания. Кэсс держала её, глядя, как гаснет подсветка, пока экран не захлебнулся чернотой, обрывая последнюю ниточку, связывающую её с «прежней Кэсси».
В кармане стало тихо. В мире стало тихо. Осталось только бешеное биение её собственного сердца.
Она чувствовала, как паника, холодная и острая, начинает подниматься от живота к горлу. Кэсси не знала, какие именно слова вылетят из её рта, когда она откроет тяжелую дверь участка. Она не знала, не рассмеется ли ей в лицо дежурный офицер. Не знала, как долго она будет проклинать этот день — или, наоборот, благословлять его.
Слёзы пришли не как облегчение, а как кара. Они не имели ничего общего с тем утренним тихим всхлипыванием в подушку, которое пахло несбывшимися надеждами и позавчерашним перегаром Рэйфа. Это были злые, едкие, почти химические слезы. Они обжигали щеки, застилая глаза мутной, дрожащей пеленой, превращая мир в акварельный набросок, который забыли под проливным дождем.
Кэсси яростно терла лицо плечом, размазывая по коже дорожную пыль и остатки туши, но плотина рухнула окончательно. Горизонт поплыл: дома превратились в призрачные серые кубы, лужи — в бездонные черные дыры, а асфальт под колесами велосипеда стал зыбким и ненадежным, как застывший кисель.
Девушка не заметила машину. В её мире сейчас существовал только ритм педалей и соленый привкус во рту.
Ржавый «Форд»-пикап — старая колымага с помятым левым крылом и выцветшей наклейкой «Поддержите нашу полицию» на заднем стекле — вынырнул из-за угла Мейпл-стрит.
Кэсси услышала визг тормозов слишком поздно.
Она дернула руль вправо, инстинктивно, пытаясь уйти от удара, но старый «Швинн» был слишком неповоротлив. Переднее колесо с глухим, костяным стуком врезалось в крыло пикапа. Велосипед под ней встал на дыбы, и Кэсси вылетела из седла.
Земля встретила её жестко.
Она рухнула на мокрый асфальт, проехавшись по нему локтем и коленом. Звук сдираемой о гравий кожи — сухой, шуршащий звук, похожий на разрываемую бумагу — на секунду заглушил всё остальное. Вода из лужи мгновенно пропитала джинсы, холодными пальцами вцепившись в бедра.
— Вставай, — прохрипел внутренний голос, заглушая звон в ушах. — Вставай, ты, дура, шевели костями, пока тебя не раздавили окончательно.
Она подняла голову. В двух метрах от неё лежал верный «Швинн». Его цепь соскочила, а переднее колесо всё еще медленно вращалось, и спицы поблескивали в лучах бледного, болезненного солнца, которое внезапно высунуло свой любопытный нос из-за туч. Трещотка втулки издавала мерный звук: клик-клик-клик, похожий на тиканье часового механизма в дешевом триллере.
Дверца пикапа распахнулась с противным скрежетом несмазанных петель. Из кабины, тяжело дыша, вывалился парень. Кэсси узнала его по походке еще до того, как он открыл рот.
Джейсон Холлис.
В старших классах он был из тех парней, которые пахнут бензином и дешевым дезодорантом. Когда-то он совал ей в шкафчик записки, надушенные чем-то приторным, а после того, как она отказалась идти с ним на выпускной, нацарапал на её парте «зазнавшаяся сука». Сейчас он выглядел паршиво: грязная флисовая куртка, волосы — как воронье гнездо, а глаза красные, словно он всю ночь жрал кокаин или, что более вероятно в этом городе, разгребал завалы после урагана, не приходя в сознание от усталости.
— Мать твою за ногу! — взревел он, оббегая капот. Его голос был хриплым и злым. — Ты что, совсем ослепла, коза?! Какого хрена ты прешь на красный?!
Кэсси попыталась подняться, уперевшись ладонями в асфальт. Мелкие острые камешки впились в содранную кожу, и она едва не вскрикнула. Левое колено пронзило белой вспышкой боли, и она снова опустилась на четвереньки, чувствуя себя раздавленным насекомым под взглядом бога.
Джейсон подскочил к ней, уже готовый разразиться новой тирадой, но вдруг замер. Его лицо, искаженное гневом, медленно начало меняться. На нем проступило удивление, а затем — какая-то странная, неуместная жалость.
— Кэсси? Кэсси Брукс? — Он наклонился, всматриваясь в её лицо, распухшее от слез, в волосы, слипшиеся от пота и дорожной грязи. — Господи, Кэсс... Ты что... Ты вообще живая? Что с тобой стряслось, девочка?
Она подняла голову, и их взгляды встретились. В глазах Джейсона Холлиса застыло нечто, чего она никак не ожидала увидеть — не ярость водителя, чью колымагу чуть не протаранили, и даже не обычное раздражение. Это был испуг. Чистый, неразбавленный страх, смешанный с тошнотворной дозой жалости.
В этот момент Кэсси увидела себя его глазами: грязная девчонка в кроссовках на босу ногу, синий свитер надет наизнанку, на щеке — мазок чернозема. Но хуже всего были синяки. Она совсем забыла про шею. Теперь, когда солнце вылезло из-за туч, эти желто-багровые пятна сияли на её бледной коже, как клеймо. Джейсон смотрел на них, и его лицо медленно серело, становясь похожим на застывший цемент. Он выглядел виноватым — так, будто это он, а не Рэйф Кэмерон, вцеплялся ей в горло, пока у неё не темнело в глазах. В маленьких городках вроде этого вина всегда распределяется поровну между теми, кто бьет, и теми, кто молча смотрит.
— Всё нормально, — выдавила Кэсси, пытаясь встать.
Колено отозвалось резкой, пульсирующей болью, словно в сустав забили раскаленный гвоздь, но кость, слава Богу, была цела. Она потянулась к «Швинну» и рывком подняла его. Переднее колесо теперь напоминало восьмерку, несколько спиц вылетели и торчали в разные стороны, как сломанные ребра.
— Нормально?! — Голос Джейсона сорвался на высокий, почти девчоночий фальцет. — Кэсси, ты вылетела на красный! Я едва не размазал тебя по асфальту! Что с тобой, черт возьми, творится? Ты...
Он осекся. Его взгляд переметнулся с её шеи на запястья, где под рукавами свитера тоже проступали темные тени — отчетливые следы чужих пальцев. Кэсси инстинктивно отступила назад, чувствуя, как воздух вокруг становится густым и липким. Ей стало трудно дышать. Каждое слово Джейсона ощущалось как удар по открытой ране.
— Всё. Нормально, — повторила девушка. — Я спешу. Отойди.
— Спешишь? Куда ты спешишь в таком виде? — Джейсон сделал шаг к ней, протягивая свою огромную, пахнущую мазутом руку, чтобы поймать её за плечо.
Кэсси отшатнулась с такой яростью, что он отдернул ладонь. В её глазах промелькнуло нечто такое — дикое, загнанное, — от чего Холлис невольно попятился.
— Кэсси, ты вся в крови! Посмотри на свое колено, оно же разодрано до мяса! Садись в кабину, я отвезу тебя к доктору Стайнбергу или...
— Не надо!
Джейсон замолчал, его челюсть слегка отвисла. В этот момент она больше не была той милой девчонкой, которой он когда-то совал записки в рюкзак. Перед ним стояла женщина, перешедшая через свой личный ад и не собиравшаяся задерживаться в нем ради светской беседы.
Кэсси вскочила в седло. «Швинн» протестующе заскрежетал — погнутое колесо терлось об вилку, издавая противный звук. Кэсси с силой налегла на педали. Колено вспыхнуло болью, в глазах на мгновение потемнело, но она не остановилась.
— Кэсси, ты совсем спятила, идиотка! — донеслось ей в спину.
В крике парня больше не было сочувствия. Только обида и тотальное непонимание. Кэссиди снова отвергла его — не так, как на выпускном, а гораздо жестче, оставив его стоять посреди перекрестка рядом с его дымящимся «Фордом».
Она не ответила. Она крутила педали, игнорируя скрежет металла и пульсацию в разбитом колене. Полицейский участок был уже здесь, в пятидесяти ярдах. Она видела его сквозь ветви старого вяза, уцелевшего в шторм. Белая вывеска с синими буквами «POLICE» казалась ей теперь не спасением, а конечной станцией. Сердце колотилось в самом горле, мешая глотать, превращая каждый вдох в пытку. Она знала: как только она переступит порог, мир Рэйфа Кэмерона — и её собственный — перестанет существовать.
Телефон в её кармане превратился в бесполезный слиток пластика и кремния — мертвый груз, не подающий признаков жизни. Где-то в эфире метались сигналы от Киары, Джей Джея или, может быть, даже от её отца, решившего проявить запоздалую заботу после новостей об урагане. Но для Кэсси это был шум из другой галактики. Связующая нить была перерезана, пуповина лопнула. Теперь существовали только она, разбитая дорога и кирпичный куб впереди, где ей предстояло совершить свое маленькое, частное святотатство.
Она пронеслась через последний перекресток, даже не удостоив взглядом знак «СТОП». Велосипед влетел на парковку перед участком, подняв тучу брызг. Площадка была почти пуста: одинокий «Форд-Виктория» с лениво вращающейся синей мигалкой у самого входа да пара забрызганных грязью внедорожников спасателей. Кэсси спрыгнула с седла на ходу, позволив старому «Швинну» катиться по инерции.
Велосипед рухнул на асфальт с грохотом, напомнившим ей звук рассыпавшихся костей. Погнутое переднее колесо продолжало вращаться, издавая прерывистый, жалобный скрежет металла о металл — вжух-скриии, вжух-скриии — пока окончательно не замерло в луже.
Как только её ноги коснулись земли, левое колено подкосилось. Белая вспышка боли ослепила её, и Кэсси едва не впечаталась лицом в капот полицейской машины. Она вцепилась в холодный, влажный металл пальцами, чувствуя, как её бьет крупная дрожь — запоздалый привет от адреналинового шока. Сердце колотилось в горле, тяжелое и горячее, как кусок разогретого свинца. Слёзы снова затуманили зрение, превращая мир в дрожащий студень.
— Не смей, — прохрипела она, обращаясь к собственным глазам. — Только не здесь. Сначала сделай дело. Потом можешь хоть сдохнуть.
Она оттолкнулась от машины и, волоча за собой раненую ногу, заковыляла к дверям. Ступеньки крыльца были скользкими от нанесенного штормом ила. Кэсси ухватилась за поручень, чувствуя, как ладонь саднит от гравия. Перед ней была тяжелая дверь с матовым стеклом, на котором золотая вязь букв возвещала: «ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА ВНЕШНИХ ОТМЕЛЕЙ». Кэсси навалилась на нее плечом. Дверь открылась с натужным, казенным стоном, впуская её внутрь.
В холле было слишком светло. Дешевые люминесцентные лампы, запитанные от аварийного генератора, гудели на низкой, сводящей с ума ноте. Их мертвенно-бледный свет выбеливал всё вокруг, превращая лица и мебель в подобие больничных декораций. В воздухе висел тяжелый, застоявшийся коктейль из запахов: горелый кофе, едкая дезинфекция и сухая пыль старых архивов — аромат власти, у которой сегодня был очень плохой день.
За высокой стойкой дежурного никого не было. Монитор компьютера светился синим прямоугольником «Ожидание». На столе стояла керамическая кружка с остатками кофе, подернутыми радужной пленкой, и стопка бланков, прижатая тяжелым пресс-папье с надписью «ПОЛИЦИЯ». Где-то в глубине коридоров слышались голоса — сухие, деловые выкрики, треск рации и чей-то неуместный, короткий смешок.
Кэсси стояла в центре вестибюля, и под её ногами на казенном, изъеденном временем линолеуме медленно расползалась грязная лужа. Она чувствовала, как ледяные капли стекают с волос за шиворот, прочерчивая по спине дорожки мурашек. Со стороны она, должно быть, выглядела как героиня фильма ужасов, которой чудом удалось выбраться из подвала маньяка: лицо в разводах грязи и слез, свитер наизнанку, левое колено — сплошное кровавое месиво, а на шее — багрово-желтые «пальцы» Рэйфа, которые теперь выставлялись напоказ.
Лампы над головой гудели на низкой, сводящей с ума ноте — 60-цикловый стон электричества, который впивался в мозг.
Из-за двери с табличкой «ДЕЖУРНЫЙ ОФИЦЕР» показался человек. Это был массивный мужчина, настоящий человеческий шкаф с рыжими, прокуренными усами и лицом цвета пережаренного бекона. Судя по тяжелым мешкам под глазами, ураган лишил его сна на ближайшие сутки. В одной руке он сжимал щербатую кружку с логотипом «Dunkin' Donuts», в другой — планшет. Он шел, уткнувшись в экран, но, почувствовав чужое присутствие, поднял голову.
И замер.
— Мисс? — Его голос был глубоким, надтреснутым, пропитанным профессиональным, почти усталым спокойствием. Так врачи скорой помощи разговаривают с людьми, у которых из груди торчит кухонный нож. — Вам нужна помощь?
Кэсси открыла рот. В горле было сухо. Она смотрела на его начищенный значок, на портупею, пахнущую старой кожей, и чувствовала, как в голове вертится безумный калейдоскоп образов.
«С чего начать, офицер? С того, что мой парень — подонок? С того, что он бросил меня ради смешливой девки в пикапе? Или с того, что он — убийца, который просто поленился намочить ноги, когда его сестра тонула у него на глазах?»
— Мне нужно... — голос подвел её, превратившись в тонкий, едва слышный скрип. — Я хочу...
Полицейский осторожно поставил кружку на стойку. Его взгляд, до этого сонный и безразличный, мгновенно сфокусировался. Кэсси видела, как он проводит быструю «инвентаризацию» её увечий: разбитое колено, из которого всё еще сочилась сукровица, дрожащие руки и, наконец, её шея. Когда его глаза задержались на этих темных пятнах, в них промелькнуло нечто среднее между гневом и глубокой, старческой усталостью. Он видел это сотни раз. Очередная субботняя драма, которая затянулась до понедельника.
— Вы ранены, — констатировал мужчина, делая шаг к ней. — Что произошло? На вас напали? Кто это сделал, мисс?
Он подошел ближе, и Кэсси непроизвольно дернулась назад, ударившись лопатками о матовое стекло входной двери. В голове зашумело. Всё, что она хотела сказать — про Рэйфа, про Сару, про ту тихую ночь на берегу — вдруг превратилось в бесформенный комок боли и ужаса.
— Мне нужно заявление, — выдохнула девушка. Каждое слово давалось с трудом. — Я хочу сделать заявление. О преступлении.
Офицер нахмурился, его рыжие усы дернулись. Он бросил быстрый взгляд на дверь в глубине коридора, будто проверяя, не идет ли подкрепление, а затем снова посмотрел на Кэсси.
— Хорошо, — ответил он, протягивая руку, но не касаясь её. — Давайте пройдем в допросную. Там тепло, есть вода. Вы сядете и расскажете всё с самого начала. По порядку, ладно? Шаг за шагом. Как вас зовут, мисс?
— Кэссиди, — ответила она. — Кэссиди Брукс.
Офицер кивнул — короткое, рубленое движение подбородком, — и указал рукой в глубь коридора. Кэсси сделала первый шаг, и левое колено отозвалось такой вспышкой боли, что перед глазами заплясали черные точки. Полицейский среагировал мгновенно: его тяжелая, мозолистая ладонь легла ей на локоть, пытаясь удержать от падения.
Кэсси дернулась. Это не было сознательным решением; это была реакция избитого пса на замахнувшуюся руку хозяина. Прикосновение чужого мужчины обожгло её сквозь влажную ткань вывернутого наизнанку свитера, мгновенно вызвав в памяти другие пальцы — те, что оставляли на её шее эти багрово-желтые «цветы» удушья, которые теперь пульсировали в такт её сердцу.
— Я сама, — выдохнула Кэсси сквозь стиснутые зубы.
Она проследовала за ним в кабинет. Это была крохотная, душная конура, пропахшая хлоркой, застарелым табачным перегаром и тем специфическим ароматом человеческого страха, который намертво въедается в поры стен в полицейских участках. На стене висел выцветший плакат: «СООБЩАЙТЕ О ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ЛИЦАХ». Изображенное на нем лицо было намеренно стертым, но Кэсси на мгновение показалось, что у нарисованного человечка глаза Рэйфа — холодные, пустые, арктические глаза существа, которое никогда не знало, что такое совесть.
Офицер указал на стул — жесткий, литой пластик, привинченный к полу, чтобы его нельзя было использовать как оружие. Кэсси опустилась на него, чувствуя, как дрожат её подколенные сухожилия. Лампы дневного света над головой гудели на своей монотонной, сводящей с ума.
— Итак, Кэсси, — произнес полицейский, усаживаясь напротив. Он извлек из нагрудного кармана блокнот в потрепанном кожаном переплете и щелкнул дешевой шариковой ручкой. Этот звук — клик-клик — в тишине комнаты прозвучал как взвод затвора в пустом соборе. — Рассказывайте. Что стряслось? Какое заявление вы хотите сделать?
Она смотрела на него. На его густые рыжие усы, в которых запуталась пара седых волосков. На кончик ручки, замерший над девственно чистой страницей. Внезапно тишина стала физически ощутимой, она давила на грудную клетку, мешая сделать полноценный вдох. Правда была слишком огромной, слишком бесформенной тварью, чтобы просто выпустить её наружу. Кэсси боялась, что если она начнет говорить, то вместе со словами из неё выйдет сама душа, оставив на этом стуле лишь пустую, грязную оболочку.
— Это касается... — девушка запнулась. — Это касается Рэйфа Кэмерона.
Брови офицера поползли вверх. В этом округе фамилия Кэмерон весила больше, чем золото; это было имя, которое открывало нужные двери и наглухо запечатывало ненужные рты.
— Что именно вы хотите сообщить о мистере Кэмероне? — спросил полицейский, и его голос утратил остатки отеческой мягкости.
Кэсси зажмурилась. И тьма за веками мгновенно превратилась в ту самую ночь на берегу океана. Она снова увидела ту воду — черную, маслянистую бездну. И Рэйфа, стоящего на самом берегу. Его лицо, освещенное мертвенным светом луны, казалось высеченным из камня. Его голос — сухой, выжженный, лишенный даже тени раскаяния: «Я просто стоял и смотрел, Кэсс. Вода заполняла её легкие. А я даже ботинок не намочил».
Кэсс открыла рот, и слова хлынули наружу. Сначала они выходили тяжело, как зазубренные камни, раздирающие горло в кровь, но потом плотину прорвало. Она говорила и говорила, выплевывая правду, которую хранила внутри слишком долго. Она рассказывала о той ночи, о безразличии в его глазах.
Слёзы бесконтрольно катились по её щекам, оставляя чистые дорожки на слое дорожной грязи, но Кэсси не замечала их. Она снова была там, на том проклятом берегу, единственной свидетельницей преступления, которое не имело срока давности.
Полицейский слушал. Он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Его лицо становилось всё более серым, а глаза сузились до щелочек, за которыми скрывался напряженный мыслительный процесс. Кэсси слышала только прерывистое дыхание офицера и сухой, лихорадочный скрежет ручки по бумаге. Скрип-скрип-скрип.
— Это всё, — выдохнула Кэсс, когда слова закончились. — Я больше ничего не знаю.
Офицер отложил ручку. Сначала он аккуратно положил её на стол, параллельно краю блокнота. Затем кончиками толстых пальцев поправил лист бумаги, словно разглаживал саван. Наконец, он откинулся на спинку скрипучего стула, и его мощная грудь, обтянутая форменной рубашкой, тяжело вздымалась под скрещенными руками.
Мужчина посмотрел на неё. И в этом взгляде Кэсси увидела нечто посильнее любого удара под дых. Это был Взгляд.
Она знала его с колыбели. Она видела его в глазах продавщиц в «Уолмарте», когда те замечали её заношенную куртку и понимали, что на полках с дорогой косметикой ей делать нечего. Видела его у школьных учителей, которые смотрели на неё — девчонку из трейлерного парка с вечно усталой матерью — и заранее выносили вердикт: «выше кассы в закусочной не прыгнет». Но ярче всего этот взгляд вспыхнул в глазах самого Уорда Кэмерона, когда Рэйф впервые притащил её в их особняк. Уорд смотрел на её дешевые джинсы и светлые волосы так, словно она была бездомной кошкой, которую его сын подобрал из жалости и скоро выставит обратно на мороз.
Этот взгляд говорил: «Ты — пустое место, деточка. Твоя правда весит меньше, чем пыль на моих ботинках. А люди, о которых ты смеешь разевать рот, сделаны из другого теста. У них есть золото, а золото кричит громче любого человеческого голоса».
— Мисс Брукс, — произнес полицейский. Его голос был пропитан той самой ледяной, казенной вежливостью, которая ранит глубже, чем открытое оскорбление. — Я внимательно вас выслушал. Более того, я зафиксировал ваши слова. Но вы должны смотреть на вещи реально...
Он взял паузу, и в тишине кабинета было слышно, как гудит в углу старый холодильник. Кэсси видела, как в его мозгу шестеренки со скрежетом поворачиваются в нужную сторону. На его лице, еще минуту назад выражавшем подобие сочувствия, теперь застыла снисходительная маска. Почти жалость. А жалость в этом городе была сродни приговору.
— Рэйф Кэмерон, — он произнес это имя с особым, почтительным нажимом на каждом слоге. — Рэйф является, скажем так, столпом нашего общества. Его семья... — он замялся, подбирая эвфемизм для слова «власть», — пользуется безоговорочным доверием в округе.
Доверием, — эхом отозвалось в голове Кэсси. Слово было горьким и вязким, как сок тех самых пустоцветов, который она пыталась отмыть с рук. На Внешних Отмелях доверие не заслуживали — его покупали в рассрочку. Оно шло в комплекте с полированными «Мерседесами», огромными домами с видом на залив и армией адвокатов, чьи улыбки были острее хирургических скальпелей. Уорд Кэмерон был человеком, чья фамилия была выгравирована на медных табличках у входа в здание суда, и его тень была достаточно длинной, чтобы накрыть собой любую неудобную правду.
— Я знаю, — сказала Кэсси. — Я прекрасно знаю, кто такой Уорд Кэмерон. И я знаю, почему у его сына чистенькое досье — папочка всегда готов подставить тазик, когда Рэйфа начинает тошнить его собственной гнилью.
Она подалась вперед, и в свете ламп её глаза сверкнули чем-то опасным.
— Но это не отменяет того, что он сказал. И того, что он сделал. Точнее — того, чего он не сделал. И если вы сейчас просто закроете этот блокнот... значит, вы стоите на том же берегу, офицер. И песок под вашими ногами такой же теплый, как был у него.
Полицейский поджал губы. Тонкая ниточка, похожая на шрам. Он не произнес ни «я вам верю», ни «я вам не верю», что было еще хуже. Он сидел, скрестив массивные руки на груди, и смотрел на неё тем самым взглядом, который Кэсси знала наизусть: взгляд продавщицы, прикидывающей, хватит ли у тебя денег на пачку сигарет, или учителя, который уже смирился с твоей незавидной судьбой.
— Дело не в том, верю я или нет, мисс Брукс, — произнес он, и в его голосе прозвучала та снисходительная, убаюкивающая нотка, от которой у Кэсси сжимались кулаки. Она ненавидела ее всей душой. — Дело в доказательствах. Вы сами сказали — Рэйф был пьян. Пьяный разговор. Слова, произнесенные, возможно, в состоянии аффекта, в состоянии... ну, вы понимаете, глубокого опьянения. И никаких свидетельств, кроме ваших слов, у нас нет. Ни записи, ни... — он сделал паузу, — никого, кто мог бы это подтвердить.
— Я знаю, — повторила Кэсси. Голос её дрожал, но она держалась. — Но это правда. Он сказал это. И он не шутил. В его глазах не было шутки.
Полицейский вздохнул. В этом вздохе слышалось всё: и усталость от бессонной ночи, и желание поскорее спровадить эту истеричную девчонку, и непоколебимая уверенность в собственной правоте. Он видел таких, как она, сотни. Брошенные любовницы, обиженные жены, обманутые подруги. Они приходят сюда, изливают душу, плачут, клянутся, что знают страшные тайны. А потом выясняется, что их «показания» — это просто способ отомстить тому, кто причинил им боль. Всего лишь эмоциональный выхлоп.
— Мисс Брукс, я понимаю ваши чувства. Действительно понимаю. И я запишу всё, что вы сказали. Каждое слово. Но для того чтобы начать полноценное расследование, нам нужны доказательства. Не просто слова. Слова — это...
— Слова — это то, что у меня есть, — перебила Кэсси. И в её голосе, впервые за весь этот унизительный разговор, прозвучала сталь. — Слова, которые Рэйф сказал мне. И слова, которые он говорил другим. Про лавку мистера Барбура. Про то, как она сгорела дотла. И про того, кто бросил в неё спичку.
Полицейский замер. Его лицо, еще секунду назад усталое и снисходительное, вдруг стало неподвижным. Кэсси видела, как его пальцы, покоившиеся на столе, слегка дрогнули, и поняла, что попала в цель. Она нашла ту ниточку, за которую можно было потянуть.
— Лавка мистера Барбура? — переспросил он. — Это дело было закрыто. Страховка выплачена. Следствие...
— Следствие не нашло виновных, — закончила Кэсси, и теперь уже она смотрела на него тем самым Взглядом — пронзительным, знающим, бесстрастным. — А я знаю, кто это сделал. И знаю, кто знал об этом. В этом самом участке работает шериф Хоппер. Он был на допросе у мистера Барбура. И мистер Барбур, будучи человеком честным, хоть и запуганным, сказал Хопперу, что видел Рэйфа Кэмерона той ночью на берегу. Видел его машину. И даже номер запомнил. Но дело закрыли. Потому что кое-кто позвонил одному человеку. Тот позвонил другому. И вдруг выяснилось, что свидетель ничего не видел. А если и видел, то, наверное, обознался. А если и не обознался, то у него была слишком плохая репутация, чтобы его словам можно было верить. Не так ли, офицер?
Офицер поджал губы — его рыжие усы дернулись. Он не произнес заветного «я вам верю», но и в открытой лжи обвинять не стал. Вместо этого он просто взял свою дешевую шариковую ручку и открыл блокнот. Кэсси наблюдала за его пальцами — толстыми, с заскорузлыми ногтями, — которые сжимали пластиковый корпус ручки.
Он начал писать. Медленно. Аккуратно. Выводя каждую букву с тем особым казенным усердием, которое Кэсси уже видела раньше. Это было усердие человека, который точно знает: эти слова никогда не покинут страниц этого блокнота. Они не превратятся в протокол, не станут уликами в суде. Они просто лягут в братскую могилу на разлинованной бумаге, потому что «наверху» сидели люди, которые решали, какая правда достойна жизни, а какая должна быть похоронена в подвале архива.
— Ваше полное имя? — спросил он, не поднимая тяжелого взгляда.
— Кэссиди Брукс.
— Дата рождения?
Она продиктовала цифры, чувствуя себя так, будто сдает экзамен, который уже провалила. Он записывал: адрес, номер телефона, место работы — продавщица на пристани. Кэсси смотрела на его склоненную голову, на пятно пота у воротника формы и понимала: этот блокнот — всего лишь колыбель для её молчания. Он закроет его, положит в ящик стола, и там он будет обрастать пылью и паутиной, пока через пару лет его не выбросят в шредер во время очередной весенней уборки. «Дело закрыто за отсутствием состава преступления». Или, что честнее: «Дело закрыто из-за нежелания ссориться с Уордом Кэмероном».
— Вы сказали, что состояли в... близких отношениях с мистером Кэмероном? — офицер поднял на неё глаза. — И эти отношения... скажем так, они подошли к концу?
Кэсси замерла. В его вопросе не было прямой угрозы, но за ним скрывалось нечто худшее — профессиональный цинизм. Он прощупывал почву. Искал «мотив». В его голове уже выстраивалась удобная, как старые тапочки, схема: Обиженная Девчонка хочет отомстить Золотому Мальчику, который её бросил.
— Позавчера утром он ушел, — сказала Кэсс. — Не попрощался. Я звонила ему, а он сбросил вызов. Там, на том конце, смеялась другая женщина.
Полицейский понимающе кивнул. Этот кивков Кэсси испугалась больше всего. В нем было всё: «Ну конечно», «Я так и думал», «Классика жанра». Он не видел её разбитого колена. Он не видел синяков на шее, которые теперь казались ему просто побочным эффектом бурной ссоры любовников. Для него она была лишь очередным пунктом в бесконечном списке бывших, решивших «насолить» богатому папочкиному сынку.
— Я не мщу, — отрезала Кэссиди. — Вы слышите меня? Я говорю правду. Он стоял на берегу. Он смотрел, как его сестра Сара захлебывается соленой водой. Он мог протянуть руку, но он просто наблюдал, как гаснет жизнь в её глазах. Это не месть. Это свидетельство о смерти, которое он выдал сам себе.
Офицер медленно поднял голову. В его глазах не было гнева, но не было и тени сочувствия. Там жила лишь Великая Профессиональная Усталость — та самая, что вырабатывается у людей, которые годами смотрят на человеческую грязь и знают, что шланга с водой, чтобы всё это отмыть, просто не существует. Чужая боль не была для него болью; она была шумом, который нужно было упаковать в отчет и подшить в папку.
— Я всё записал, мисс... — офицер на секунду запнулся, глядя в свои записи, — Брукс. Я передам это руководству. Будут проверки. Если появятся новые факты... если кто-то еще, кроме вас, решит заговорить... тогда, возможно...
Он не закончил фразу. Ему и не нужно было. Оба они знали, что скрывается за этим «возможно». Это было то самое «возможно», которое говорят безнадежным больным перед тем, как закрыть за собой дверь палаты.
Кэсси смотрела на него, и внутри неё, там, где ещё на рассвете копошилось нечто холодное, липкое и живое, теперь воцарилась абсолютная, звенящая пустота.
— Спасибо, — обронила девушка.
Благодарить было не за что, и оба они это понимали.
Она попыталась встать, и левое колено немедленно взорвалось острой, пульсирующей болью — «привет» от капота Джейсона Холлиса. Сустав будто набили битым стеклом. Кэсси пошатнулась, судорожно ухватившись за край стола. Офицер дернулся было вперед, протягивая свою массивную, пахнущую табаком ладонь, чтобы подстраховать её, но она лишь коротко, почти зло качнула головой.
— Я сама, — повторила она. В третий раз за утро. В этом городе «я сама» было единственным заклинанием, которое еще имело хоть какую-то силу.
Она двинулась к выходу, волоча ногу. Джинсовая ткань, пропитавшаяся кровью и дорожной грязью, подсохла и теперь стала жесткой. Каждый шаг ощущался так, будто коленную чашечку припекали каленым железом.
— Мисс Брукс! — Голос полицейского догнал её у самого порога, заставив вздрогнуть.
Кэсси обернулась, навалившись плечом на тяжелую дверь. Офицер стоял в проеме своего кабинета, прижимая блокнот к груди. Кэсс не могла понять, что читается в его глазах: запоздалый стыд? Истинная жалость? Или просто немое предупреждение о том, что против течения фамилии Кэмеронов не выплывет даже самый умелый пловец?
— Мы свяжемся с вами, — произнес он казенную формулу. — Если появятся новости. Или если всплывут новые обстоятельства.
Кэсси едва заметно кивнула, не тратя сил на слова. Она знала цену этому «свяжемся». Это был вексель, который никогда не будет обналичен. Блокнот с её криком о помощи не проживет на этом столе и до заката; он отправится в самый глубокий ящик, в «черную дыру» архива, где хранятся дела, способные испортить аппетит важным людям из гольф-клуба.
Она толкнула дверь, и та открылась с тяжелым вздохом. Снаружи её встретил воздух, пропитанный штормовым похмельем: запах сырой земли, прелой листвы и гниющих корней, которые ураган вывернул на всеобщее обозрение.
На парковке, среди луж, похожих на пятна пролитой ртути, лежал её старый «Швинн». Пикапа Джейсона уже не было — парень благоразумно смылся, оставив после себя лишь радужное масляное пятно на воде. Наверное, поехал прямиком в страховую компанию, проклиная «сумасшедшую Кэсси Брукс».
Она доковыляла до велосипеда и подняла его за руль. Переднее колесо было изуродовано — обод согнулся в причудливую «восьмерку», а спицы торчали в разные стороны. Кэсси попыталась прокрутить педаль, надеясь на чудо, но цепь лишь безнадежно лязгнула, заклинив механизм. Колесо со скрежетом вошло в вилку и замерло.
Велосипед был мертв. Как и всё остальное в это утро. Кэсси стояла посреди пустой парковки, сжимая резиновые ручки руля, и смотрела, как бледное солнце пытается пробиться сквозь пепельные тучи, освещая разрушенный, но всё еще высокомерный город. Она была одна, и у неё не было даже сломанного велосипеда, чтобы уехать отсюда. Только её собственные ноги и правда, которая никому не была нужна.
Кэсси не помнила обратного пути. Это было похоже на монтажную склейку в дешевом кино: вот она стоит на парковке участка, сжимая в кулаке бесполезный руль, а в следующий миг — бац! — и она уже у своего крыльца. Ноги двигались сами по себе, повинуясь какому-то заложенному в спинном мозге инстинкту возвращения в нору.
Всё, что случилось после того, как за ней закрылась тяжелая дверь департамента шерифа, превратилось в серый, вязкий кисель. В памяти всплывали лишь обрывки: визгливый, надрывный вой бензопил где-то за три квартала — люди расчленяли павшие деревья; мертвое, заклинившее колесо «Швинна», которое она тащила юзом по асфальту, и оно издавало противный, сдирающий кожу со стоп звук: шшшх-скриии, шшшх-скриии; хлюпанье в кроссовках, ставшее ритмичным фоном для одной-единственной мысли, бившейся в черепе: «Одних твоих слов недостаточно, Кэсси».
Дверь поддалась с тихим, жалобным стоном. Внутри её встретил запах, который Кэсси теперь будет ненавидеть до конца жизни: смесь сырой штукатурки, старой пыли и чего-то еще — так пахнет застоявшаяся вода в подвале, где что-то медленно гниет.
Она закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Тьма в прихожей была густой и осязаемой. Электричество так и не дали — город всё еще лежал в коме после удара стихии. Сквозь кухонное окно пробивался бледный, выморочный свет уличного фонаря, работающего от генератора на той стороне улицы. Эти косые лучи ложились на пол неровными прямоугольниками.
Кэсси прошла на кухню, не зажигая огня. Керосиновая лампа стояла на столе, пахнущая горьким маслом, но у неё не нашлось сил даже на то, чтобы чиркнуть спичкой. Она опустилась на табурет, положила руки на холодную поверхность стола и просто уставилась в пустоту.
Телефон в кармане джинсов казался теперь тяжелым куском свинца. Он молчал, потому что она сама убила его, зажав кнопку питания, но девушка кожей чувствовала накопившиеся в нем сообщения. Десятки вибраций, которые она не ощутила. Истеричные вопросы Киары. Наверное, пара дежурных фраз от Джей Джея. И, возможно — где-то в самом низу списка, — тишина от Рэйфа. Тишина, которая была громче любого крика.
«Надо помыться», — пронеслось в мозгу вялой, ленивой мыслью.
Но Кэсси не шелохнулась. Ей было глубоко, кристально наплевать. Наверное, это и была та самая финальная стадия — Великое Ничто. Когда ты сидишь в темноте, пропитанная грязью, потом и кровью, а твое разбитое колено пульсирует в такт тиканью невидимых часов, и ты не чувствуешь ничего, кроме тяжести собственного тела.
Но всё-таки девушка встала. Не по своей воле — её подняла привычка, та самая механическая память тела, которая заставляет нас чистить зубы перед концом света. Ноги, немея и протестуя, понесли её в сторону ванной комнаты. Грязь нужно было смыть. Раны нужно было промыть. А слёзы... слёзы к тому времени уже превратились в сухую, колючую соль, запекшуюся в уголках глаз.
Ванная была ледяная. Окно, приоткрытое на щель, тянуло на себя запах сырой листвы и гнилой земли. Кэсси включила свет — на удивление, лампочка вздохнула, захихикала и зажгла тусклым, сахарно‑желтым светом. Этот свет не лечил; он только обнажал.
Кран плевался тонкой струйкой воды: сначала рыжей и подозрительной, потом — прозрачной. Давление было вшивое; наверху, в баке, воды, наверное, осталось ровно столько, чтобы напомнить людям, что ураган — это ещё и нищета. Она подождала минуту, проверяя — нет ли чуда. Чуда не случилось. Вода была ледяной. Той самой, что собиралась на крыше из дождевых потоков и не успевала прогреться у солнца.
Кэсси стала раздеваться. Джинсы отлипали с влажным хлюпающим звуком — ткань приклеилась к колену, где кровь засохла в корку, и Кэсси приходилось поддевать и отдирать их по миллиметру, будто отклеивала пластырь с раны, на которую страшно смотреть. Свитер снялся через голову и упал на пол, свернувшись в грязный узел. Её бельё оказалось на полу рядом. Она осталась перед зеркалом, и зеркало ей не улыбнулось.
Тело в отражении было не тем произведением искусства, которое когда‑то называл так Рэйф. Кожа — тонкая, просвечивающие вены — синие. На шее — синяки, багровые с края и желтоватые в середине. На рёбрах — тёмный фиолетовый след, который, может, и появился после того, как Кэмерон прижал её к дивану.
Колено — рваная рана, прокисшая повязка, тонкая струйка розоватой жидкости, вырывающаяся наружу и стыдливо стекающая в слив. Руки изрисованы царапинами и ссадинами; на запястьях виднелись отпечатки пальцев Рэйфа, те самые «инициалы», которые он ставил, когда хотел держать и при этом владеть. Он говорил: «Не дергайся», а она думала: «Не дергайся, потому что иначе он разозлится ещё сильнее и уйдет».
Девушка отвернулась от зеркала и встала под душ. Вода ударила по плечам, по груди, по животу — холод пришёл до костей и задержался. Кэсси вздрогнула, но не отступила. Бывает такая холодная вода — не лечит, а очищает, думают люди. Это не так. Она скорее вымывает с поверхности, оставляет раны мокрыми и видимыми. Кэсси стала намыливаться тем самым лавандовым куском мыла, который когда‑то купила для Рэйфа, потому что «ему нравится запах лаванды», — идиотская, блаженная причина для покупки вещей, которые теперь пахли его предательством. Мочалка чесала кожу, оставляя красные полосы, и Кэсси терла шею, там, где ещё блестели отпечатки его губ. Терла запястья, грудь, бёдра — всю территорию, отмеченную им как «моя», и чувствовала, как с каждым движением что‑то утекает. Не только грязь и кровь. Что‑то глубже.
Вода смывала сначала дорожную пыль и листья из сада миссис Стеймарт, потом розоватую субстанцию, и Кэсси наблюдала за тем, как эти частицы уходят в слив. Тут нет ни омовения, ни очищения в сакральном смысле; есть простая химия — вода растворяет, вода уносит, и если ты достаточно долго стоишь под потоком, то чувствуешь, как уходит сама способность чувствовать. По капле. По кусочку. До тех пор, пока не останется пустота, и пустота, в свою очередь, не начнёт требовать уже другого — жертвенного молчания.
Кэссиди мылась долго. Может быть час. Может быть десять минут по меркам города, где время растянулось как жевательная резинка. В какой‑то момент поток стал тоньше, превратился в жалкую ниточку, потом в одиночные капли, которые падали уже не с живого напора, а с жалобной, умирающей ласки.
«Воды нет», — думала Кэсс.
Девушка спешила смыть пену, будто знала, что это последний шанс. Она смыла мыло, а вода шепнула последнее «кап‑кап» и умолкла. В трубах что‑то булькнуло и затихло, как если бы дом тоже выдохнул.
Кэсси обернулась в полотенце. Вытерлась медленно, как будто стирая с себя не только остатки грязи, но и остатки тех иллюзий, которыми она когда‑то жила. Накинула халат, пахнущий старой тканью и ещё более старым сожалением, и посмотрела в зеркало ещё раз. Отражение было таким же уязвимым, но теперь в нём появилась и какая‑то новая грань — не сила, не отвага, а просто холодная, твёрдая решимость. Ну, если уж мир вытер у неё из рук воду — так пускай по крайней мере останется сухой путь дальше.
Она вышла из ванной комнаты, шлепая босыми пятками по холодному, влажному линолеуму. Звук был неприятным — шлеп-шлеп-шлеп, — как будто по дому бродило что-то крупное и земноводное.
На ней был халат. Старый, пронзительно-синий, из того дешевого синтетического шелка, который в каталогах называют «атласом», но который на ощупь напоминает холодную чешую. Пояс, измочаленный и вечно скользкий, никак не желал держать узел; он развязывался сам собой, стоило ей сделать вдох, и концы его волочились по полу. Кэсси не пыталась его затянуть. Ей казалось, что если она стянет его туже, то просто перережет себя пополам, и из неё вывалится всё то черное, тяжелое ничто, которое она притащила с собой из полицейского участка.
Волосы она оставила мокрыми. На то, чтобы воевать с феном — который всё равно не ожил бы в обесточенном доме, — или просто растирать голову полотенцем до хруста, сил не было. Тяжелые, темные пряди висели по обе стороны лица безжизненными сосульками.
С кончиков волос мерно срывались капли. Плинк. Плинк. Плинк.
Они падали на плечи халата, мгновенно превращая синюю ткань в почти черную; скатывались по спине, заставляя её вздрагивать от внезапного холода; разбивались о бледный подъем стопы и разлетались брызгами по полу. Тёмные пятна на линолеуме расплывались, как чернильные кляксы в тесте Роршаха, но Кэсси видела в них только одно: следы своего собственного медленного распада.
Она не стала расчесываться. Зачем? Чтобы увидеть в зеркале, как гребень застревает в колтунах, свалявшихся от воды, пота и дорожной пыли? Чтобы встретиться взглядом с той пучеглазой, бледной женщиной, чья шея была украшена позорным ожерельем из синяков? Нет, зеркала сегодня были её врагами.
Они слишком честны, а правда была последним товаром, который Кэсси хотела бы приобрести этим вечером.