𝐛𝐚𝐫𝐫𝐞𝐧 𝐟𝐥𝐨𝐰𝐞𝐫 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В самом начале это напоминало затяжной холодный фронт, застрявший над побережьем. Между Рэйфом и Кэсси тянулось то самое липкое, неуклюжее молчание, которое часто виснет между семнадцатилетними, если они выросли по разные стороны социальной невидимой черты. Рэйф был из тех мальчиков, чьи рубашки-поло всегда пахли дорогим кондиционером и уверенностью в завтрашнем дне, а Кэсси... Кэсси была другой. Они кружили друг вокруг друга, как два пса разных пород, не зная, стоит ли рычать или вилять хвостом.

Всё изменилось в один из тех душных послеполуденных часов. Они обнаружили, что оба страдают от одной и той же неизлечимой болезни: ядовитого, разъедающего желания быть «номером один» в глазах своих родителей. Это не было обычным детским стремлением к похвале. Это была одержимость, похожая на ту, с которой утопающий цепляется за обломок весла. Когда это выяснилось, плотина рухнула.

Они начали болтать. Болтать так, будто за их спинами тикал таймер бомбы. Оказалось, что прежде ни он, ни она не встречали никого, кто строил бы такие же чудовищно амбициозные планы, чтобы просто заслужить короткий кивок отца или редкую улыбку матери. Они говорили до хрипоты, до того состояния, когда горло начинает саднить.

Путь из школы домой занимал чуть меньше километра — мимо заправки «Shell» с вечным запахом бензина, мимо покосившегося забора дома старой миссис Грин, где всегда пахло кошачьей мочой и сыростью. Они шли этот километр целую вечность. Медленно, шаг за шагом, втаптывая пыль в асфальт своими кедами, они строили свой собственный мир из слов.

Выяснилось, что у них пугающе много общего. Они оба любили запах старых книг — тот самый аромат ванили и гнили. Они слушали музыку, от которой у других их сверстников начинала болеть голова. И собаки. Оба считали, что собаки — единственные существа на этой проклятой планете, которые не умеют лгать.

У них был свой «черный список» — длинный, как чек из супермаркета, перечень вещей, которые они ненавидели. Обыденность их объединяла: они не могли есть еду, которая соприкасалась на тарелке, ненавидели скользкие помидоры в сэндвичах и вид остывшего чая с плавающей пенкой. В школе всё было так же: предметы, которые их цепляли, они щелкали как орехи, а те, что считали скучными, — например, тригонометрию или историю средних веков, — презирали с какой-то почти религиозной яростью.

Но была и трещина. Кэсси строила стену. Она возводила ее кирпичик за кирпичиком, используя раствор из отличных оценок и безупречного поведения. Она была «хорошей девочкой» не потому, что была доброй, а потому, что это была ее броня, ее способ заставить мир оставить ее в покое. Девушка училась даже по тем предметам, которые вызывали у нее тошноту, просто чтобы никто не мог найти в ее защите слабое место. Рэйф так не умел. Он был оголенным проводом, искрящим при каждом прикосновении. И всё же Кэсси видела, что за ее прочной, выбеленной стеной прячется некто, пугающе похожий на самого Рэйфа — такого же потерянного и злого на весь мир.

Рэйф привык к ней быстро, и это было странно, почти неестественно для него. С другими девчонками он был как спортивный автомобиль на холостом ходу — блестящий, мощный, но совершенно холодный. С Кэссиди всё было иначе.

Странно было и другое. В их возрасте, когда любой намек на дружбу между парнем и девушкой вызывает шквал издевок, свиста и дурацких надписей на шкафчиках, их никто не трогал. Кэсси поняла это лишь годы спустя. Всё дело было в Рэйфе. В нем уже тогда жило нечто... тяжелое. Когда он шел по школьному коридору, смех вокруг не затихал полностью, но становился тише, приглушеннее, как будто люди боялись, что их радость может его задеть. В его присутствии ребята невольно подтягивали животы и старались не молоть чепуху. Это был инстинкт самосохранения — такой же, какой заставляет лесных зверей замирать, когда поблизости проходит кто-то, кто не знает жалости.

Первое время после того, как всё рухнуло, Кэсси пыталась убедить себя, что память — это просто старая школьная доска, которую можно вытереть влажной тряпкой. Она сидела на кухне, где в воздухе висел тяжелый запах несвежего кофе и дешевого моющего средства «Lemon Fresh», и говорила Саре и Киаре:

— Господи, девчонки, это же всего три года. Три года — не тридцать лет.

Сара кивала, изучая трещину на своей кофейной чашке, а Киара пускала дым в потолок, но обе они знали: Кэсси лжет. И Кэсси знала, что они знают. Потому что время в любви измеряется не оборотами часовой стрелки, а глубиной колеи, которую человек оставляет в твоей душе.

Проблема была в том, что эти три года были плотными. В них не было легкости. В их мире — по-настоящему крепкий фундамент для отношений никогда не строится на общих походах в кино или поедании мороженого. Нет, самый прочный цемент замешивается на дерьме, страхе и общей боли.

Людей объединяют не общие праздники, а общие муки. Старые шрамы, которые начинают ныть одновременно, стоит только ветру перемениться на северный. Общие кошмары, которые прячутся под кроватью, когда гаснет свет. Вы не можете познать истинного покоя, если до этого не кричали от боли так, что лопались капилляры в глазах. Не бывает мира без пролитой крови — пусть даже эта кровь была метафорической, пролитой в тихих кухонных баталиях или в те моменты, когда вы вдвоем смотрели в бездну своего будущего и бездна подмигивала вам в ответ.

Истинная гармония — это не картинка из журнала «House Beautiful» с улыбающимися людьми в бежевых свитерах. Это нечто куда более темное и первобытное. Это когда два человека стоят среди руин своей жизни, по колено в обломках несбывшихся надежд, и понимают: «Ты видел то же, что и я. Ты знаешь, каков на вкус этот пепел». Прощение не приходит просто так, оно покупается ценой невосполнимых потерь, как старая машина, за которую ты выплачиваешь кредит еще десять лет после того, как она сгнила на свалке.

Именно это держало Рэйфа и Кэссиди вместе в те невидимые тиски, которые не смог бы разжать ни один адвокат по разводам или здравый смысл. Между ними была связь, прошитая суровыми нитками общих страхов. Они были как два солдата, выживших в одной мясорубке: они могли ненавидеть друг друга, могли не видеться годами, но стоило им оказаться в одной комнате, как старые раны начинали пульсировать в одном ритме.

Даже спустя некоторое время, когда Кэсси стала покупать другой сорт кофе и научилась засыпать без включенного радио, эта связь никуда не делась. Она была впечатана в её ДНК, как запах старого чердака или вкус дождевой воды. Они были связаны болью, а боль, в отличие от любви, никогда не забывает дорогу домой.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

— Кэссиди Брукс! Это полиция Внешних Отмелей, шериф Хоппер! Открывайте чертову дверь, Кэсси, я знаю, что вы там!

Голос Хоппера, густой и хриплый, прошил предрассветную тишину, в клочья разрывая остатки сна. Кэсс вынырнула из вязкого омута сновидений, где ей снилось что-то неуловимо тревожное — кажется, огромная черная птица, бьющаяся в стекло. Она резко села, и пружины старого матраса отозвались протестующим стоном. Сердце в груди пустилось в неровный, захлебывающийся галоп, ударяя в ребра так сильно, что во рту появился отчетливый привкус меди. Воздух в спальне казался густым; он пах пылью, скопившейся на лопастях выключенного потолочного вентилятора, и дешевым лавандовым освежителем, который лишь подчеркивал общую затхлость маленького дома у побережья.

Кэсс нащупала телефон — старый «Айфон» с паутиной трещин на экране, который лежал рядом с подушкой. Экран вспыхнул ядовитым сине-белым светом, на мгновение выжег сетчатку. 3:02 ночи. Час, когда реальность истончается, и самые нелепые страхи обретают плоть. В окно, выходящее на дорогу, ударил луч мощного полицейского фонаря «Маглайт». Свет бешено заплясал по комнате, выхватывая из темноты фрагменты ее жизни: стопку неоплаченных счетов на комоде, облупившуюся краску на раме зеркала, забытую на стуле джинсовку. Дверь в гостиной снова содрогнулась от ударов кулака.

— Кэссиди Брукс, это не просьба! Вы должны открыть дверь для дачи показаний! Живее, пока я не решил, что вам там плохо и не вышиб замок!

Кэсс спустила ноги на пол. Доски отозвались привычным тоскливым скрипом. Линолеум был ледяным и неприятно липким — вечная проблема домов у воды. Кожу мгновенно облепило колючим холодом. Под левым глазом задергалась тонкая жилка — старый добрый нервный тик, её спутник со времен выпускных экзаменов.

До двери было ровно пятьдесят шагов. Кэсси знала это так же четко, как расписание паромов. Пятьдесят шагов через спальню, где пахло лавандовым кондиционером, и через кухню, совмещенную с гостиной, где в раковине со вчерашнего вечера кисла тарелка из-под овсянки и чашка с коричневым ободком от крепкого чая. Пятьдесят шагов. В обычное время это занимало десять секунд. Сейчас же этот путь казался переходом через минное поле.

Ей дико, до тошноты захотелось запереться в ванной. Просто сесть на край чугунной чаши, обхватив колени, и слушать, как капает кран. Или вылезти через окно, оцарапав ладони о старую раму, и бежать босиком по колючей траве в сторону дюн, пока легкие не загорятся огнем.

— Последний раз прошу вас открыть, Кэссиди, иначе мы вынесем эту дверь к чертям собачьим! У меня есть ордер, и у меня мало терпения!

Кэсси стащила с изножья кровати халат. Это была старая вещь из толстой махры цвета увядшей розы, которая после бесчисленных стирок в жесткой воде штата Мэн стала грубой, как наждачная бумага. Она накинула его прямо на ночную сорочку, чувствуя, как холодный воздух, пробравшийся в спальню через щели в оконных рамах, жадно лижет ее лодыжки.

Девушка вышла в коридор, где пахло воском для мебели и едва уловимым душком старых газет, скопившихся на столике у входа. Ее пальцы, все еще хранившие тепло одеяла, коснулись ледяной латуни защелки. Она повернула замок, и этот звук — сухой, маслянистый «клик-клак» — показался ей в ночной тишине оглушительным.

Дверь открылась, и на нее навалился туман, пахнущий прелой листвой и дешевым бензином.

На пороге, под тусклым, желтушным светом фонаря над крыльцом, стоял шериф Хоппер. Он выглядел как человек, чей скелет стал слишком тяжелым для его собственного тела. В левой руке он сжимал пухлую черную папку из кожзаменителя — ее углы давно облезли, обнажая серый, спрессованный картон. В правой руке покоился тяжелый фонарь «Маглайт», похожий на стальную дубинку, готовую в любой момент пойти в ход. Свет от фар патрульной машины, стоявшей у обочины, разрезал темноту за его спиной, превращая силуэт Хоппера в нечто монументальное и угрожающее.

Чуть поодаль, в тени, маячил помощник Тео. Этот мальчишка едва перешагнул двадцатилетие, и форма сидела на нем так, будто он одолжил ее у старшего брата. Кэсси заметила, как его челюсть непроизвольно дернулась. Тео отчаянно пытался подавить зевок, но тот все равно вырвался наружу — влажный, судорожный звук, от которого у парня заслезились глаза. Он выглядел здесь лишним, декорацией, которую Хоппер прихватил с поста просто ради соблюдения протокола. Кэсси знала: дай этому парню волю, и через пять минут он уже будет дрыхнуть в машине, свернувшись калачиком под гул обогревателя.

— Шериф? — Кэсси сама удивилась тому, как хрипло и надтреснуто прозвучал ее голос, будто она не разговаривала несколько дней.

Девушка подняла руки к голове, машинально собирая растрепанные после сна волосы. Пальцы двигались быстро, привычно скручивая пряди в низкий, тугой пучок, пока зубы невольно не стиснулись от холода. Закончив с прической, она еще плотнее запахнула халат, перекрещивая полы и затягивая пояс узлом. Это был жест не столько скромности, сколько защиты — попытка создать барьер между собой и тем липким предчувствием, которое принесли эти люди.

Хоппер не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к ее тапочкам, или, возможно, к самой границе между чистым линолеумом прихожей и грязным бетоном крыльца.

— Я пройду, Кэсси? — произнес он.

В этом не было вопроса. Это была сухая констатация факта. Не дожидаясь ответа и даже не оборачиваясь к своему помощнику, Хоппер едва заметно шевельнул плечом, давая негласную команду:

— Тео, ты мне больше не нужен. Проваливай на пост.

Парень моргнул, его кадык судорожно дернулся вверх-вниз. В его глазах мелькнуло даже не сочувствие, а чистейшее облегчение приговоренного к помилованию. Он коротко кивнул и начал отступать в темноту, к машине, чьи габариты тлели в тумане.

Хоппер переступил порог, но прежде чем полностью войти, он задержался на секунду, старательно оббивая носки своих тяжелых ботинок о край крыльца. Глухие удары — бум, бум, бум — отозвались где-то в пустом животе Кэсси. Шериф явно не хотел нести в дом лишнюю грязь, проявляя ту самую вежливость, которая пугает сильнее открытой агрессии. Он знал планировку этого дома; он уже был здесь, сидел на этой самой кухне, пил горький кофе и даже сам щелкал выключателем в коридоре, когда уходил в прошлый раз. Кэсси видела, как его рука машинально дернулась к стене, к привычному пластиковому квадратику, но в последний момент Хоппер передумал. Ему не нужен был уютный домашний свет, заливающий комнату теплым желтым сиянием.

Вместо этого он прошел в гостиную, где пахло лавандовым освежителем и легкой сыростью, исходящей от подвала. Он щелкнул своим тяжелым «Маглайтом» и поставил его вертикально на журнальный столик, прямо на старую салфетку, связанную крючком еще бабушкой Кэсси. Мощный луч ударил в потолок, превращая обычную комнату в подобие театральной сцены с глубокими, неестественно черными тенями по углам. В этом мертвенном, отраженном свете лицо Хоппера казалось высеченным из серого гранита, а его глаза превратились в две темные впадины. Он медленно опустился в глубокое кресло, которое отозвалось на его вес жалобным скрипом пружин, и начал раскладывать бумаги из папки.

— Садись, Кэсс, — произнес он, и это «Кэсс» полоснуло её по нервам. Он использовал уменьшительное имя, чтобы сократить дистанцию, чтобы залезть ей под кожу. — Давай не будем тянуть кота за хвост. Раньше начнем — раньше закончим, и ты сможешь вернуться в свою теплую постель.

Хоппер окончательно развалился в кресле, бесцеремонно занимая пространство, и снял свою форменную кепку с золотистой кокардой. Он положил её на колени, и Кэсси заметила на его лбу красную полосу от околыша — отметину долгого, трудного дня.

Кэсси осторожно опустилась на диван напротив. Старая обивка была прохладной и слегка колючей.

— Вы меня уже допрашивали, мистер Хоппер, — её голос дрожал, но она старалась придать ему твердости. — Три дня назад. И две недели назад. С тех пор мир не перевернулся, и мои показания остались прежними. Я не знаю, что произошло в тот день. Я была здесь, на этой самой кухне. Я готовила клубничный пудинг из пакетика — тот самый, который всегда получается с комочками, сколько его ни мешай. У меня закончилось молоко, и я ходила в «Грин Маркет», вы же сами проверяли записи с камер. Меня даже близко не было на той дороге, когда всё случилось.

Девушка говорила это, и перед её глазами всплыла картинка: розовое месиво в кастрюле, запах искусственной клубники, забивающий ноздри.

Хоппер молчал несколько секунд, глядя на неё сквозь столб света от фонарика. В воздухе медленно кружились пылинки. Наконец, он натяжно улыбнулся — это была не добрая улыбка, а простое обнажение зубов, механическое движение мышц лица.

— Обыденность — великая вещь, Кэсси. Она как слой грима, скрывающий прыщи. Но понимаешь, в чем проблема с ведением дел? Иногда старая краска начинает шелушиться, и под ней всплывают новые факты. Совсем свежие.

Он медленно, с театральной неспешностью, полез в большой конверт, лежавший поверх бумаг. Послышался сухой шелест. Хоппер выудил глянцевую фотографию. Это был обычный снимок, возможно, из чьего-то досье или водительского удостоверения. На нем был запечатлен мужчина лет сорока пяти, с лицом, которое можно встретить в любой очереди за хлебом. Волосы его уже тронула соль проседи, особенно на висках, а взгляд был усталым, как у человека, который слишком много времени проводит за рулем.

Шериф подался вперед, вторгаясь в её личное пространство, и повернул фотографию к лицу Кэсси. Он держал её ровно три секунды — Кэссиди успела сосчитать каждый удар своего сердца.

— Тебе знаком этот человек? — спросил Хоппер.

— Нет, — ответила Кэсси. — Нет, я никогда его не видела. Клянусь.

— Это Хоби Барбур, — начал шериф Хоппер. — Заядлый рыбак на Отмелях. Человек, чье лицо, наверное, видели все, кто хоть раз выходил в эти воды. Удивительно, что ты о нем ничего не слышала, Кэсс. Он держит покосившуюся лавку со снастями прямо за углом от вашей заправки «Тексако». Я даже помню, как твой старик захаживал к нему за новыми спиннингами марки «Шекспир» — он всегда говорил, что у Хоби лучшие цены в округе. Барбур знает толк в удочках, как и в том, как поймать самую хитрую рыбу.

Кэсси почувствовала, как в горле встал комок. Она нервно сглотнула, и этот звук показался ей оглушительным в тишине гостиной.

— Седьмого июня, — продолжал Хоппер, открывая папку, — он вышел в десять вечера к пристани. Обычное дело для него, когда приходит новая прикормка, которую он заказал в Чарльстоне. Серьезный подход для человека, который ловит рыбу ради удовольствия, не находишь? Он хотел испытать ее, проверить, стоит ли она тех денег, которые он выложил. — Хоппер вынул из папки лист, исписанный неровным, суетливым почерком, будто тот, кто его писал, боялся, что слова убегут, и принялся зачитывать, его пальцы машинально скользили по строчкам, словно перебирая четки. — «После того как приманка была заброшена, субъект выпил около банки пива... «Мидл Крик», если быть точным...» Так... Ага... — прочитал шериф, и в его голосе проскользнула нотка чего-то неуловимого, — «А затем он увидел двух молодых людей, которые спешили к маленькой гавани, где пришвартованы частные катера, годные для пересечения небольших расстояний». Такие, знаешь, моторки, на которых местные рыбаки иногда выходят на пару часов, чтобы обловить соседние коряги и на которых можно перескочить пролив и не быть замеченным береговой охраной.

— Я не понимаю... к чему вы это всё... — пробормотала Кэсси. Её пальцы впились в обивку дивана, нащупывая жесткие нити полиэстера. Она сжала их так сильно, что под ногтями заломило.

— А дальше становится еще интереснее, — Хоппер даже не поднял на неё глаз, он продолжал изучать рапорт. — Мистер Барбур — человек старой закалки. Он подумал: «Какого черта ребятам понадобился катер в такой час?», но решил не лезть не в свое дело. Молодость — время глупостей, верно? Он продолжил следить за поплавком. А потом, спустя двадцать минут, когда катер с теми ребятами уже отвалил от причала и скрылся в тумане, он увидел третьего. Парня чуть постарше тех двоих. Тот шел неровно, его заносило на поворотах, он был пьян в дымину. В правой руке он сжимал бутылку коньяка.

Шериф на секунду замолчал и поднял взгляд. Его глаза в отраженном свете фонаря казались двумя пустыми глазницами черепа.

— «Реми Мартен», Кэсси. Очень дорогой коньяк. Не тот бутор, что покупают в местном баре, чтобы напиться после смены на лесопилке. На этом слове Хоби сделал особый акцент, потому что такая бутылка стоит как половина его месячной выручки. — Хоппер подался вперед, и кожа его куртки неприятно скрипнула. — Мне продолжать, Кэсси? Или ты сама поможешь мне заполнить пробелы в этой истории?

— Да... Да, пожалуйста, — прошептала Кэсс.

— Он вплавь добрался до катера тех молодых людей, — Хоппер перевернул пожелтевший лист. — Не успели они, видишь ли, далеко отплыть, раз у того смельчака хватило сил в таком опьянении догнать их. Хоби Барбур, сидя на своем скрипучем деревянном стуле, видел, как темная фигура, еле держащаяся на воде, хватается за борт, подтягивается. И тогда, почти сразу, раздались крики. Не просто голоса, нет, это был дикий, животный вопль, который пронзил тишину ночи. Крики, которые, как позже рассказывал Хоби, въелись ему в мозг. «Ты мой брат! Зачем ты это делаешь?! Я беременна!» — каждое слово, вырвавшееся из женского горла, было наполнено ужасающей мольбой, невыносимым страхом...

Шериф перевел взгляд на Кэсси. Ее лицо стало таким бледным, что казалось, будто кровь под кожей застыла, превратив ее в восковую куклу. Глаза, полные слез, смотрели вперед, абсолютно стеклянно, отражая лишь пустоту и ужас. Девушка медленно, почти незаметно, раскачивалась из стороны в сторону, будто пытаясь успокоить внутреннего ребенка, который уже кричал от ужаса. Ее кулаки, были так сильно сжаты, что костяшки побелели, а ногти врезались в плотную, ворсистую обивку дивана.

— А затем послышался взрыв, — продолжил Хоппер. — Не просто хлопок, Кэсси. Настоящий БАБАХ! — такой, что, наверное, оглушил всех, кто был на расстоянии нескольких миль. Огненный шар, вырвавшийся из ночи, осветил пристань на мгновение, показав обломки дерева и металла, летящие в разные стороны, а потом снова наступила тьма. Лодка взорвалась. А тот парень, тот, что приплыл за ними, — он выбрался из океана. Мокрый, наверное, дрожащий, но целый. И просто ушел с пристани. — Шериф замолчал. — Тебе что-нибудь известно об этом, Кэсси? Обо всем этом?

Хоппер осторожно отложил лист бумаги на стол. Он поднялся с кресла. Одним шагом, тяжелым и решительным, он пересек небольшое расстояние до дивана и опустился рядом с Кэсс. Обивка под его весом жалобно застонала. Неуклюже, как человек, который не привык к нежности, мужчина сжал ее руку. Лицо Кэссиди было бледным, такой нездоровой, восковой белизны, что это было заметно даже в полумраке комнаты, в котором царил лишь тусклый свет от настольной лампы и фонарика шерифа.

— Ты должна ответить только на один вопрос, — голос шерифа стал тише. Он произнес имя с почти болезненной четкостью. — Ты знаешь, где был Рэйф Кэмерон в тот вечер или ночь?

Кэсси сжала кулаки еще сильнее, доводя боль до невыносимого предела. Ногти глубоко впились в ладони, прорывая тонкую кожу, и она почувствовала, как потекла кровь — теплая, липкая, медленно смешиваясь с потом. Импульс боли ударил в мозг, но сейчас это было лишь отдаленное эхо, на которое девушка совершенно не обращала внимания. В голове стучала лишь одна мысль: Господи, зачем она вообще ввязалась в это? Она могла прямо сейчас, в этот самый момент, сказать: «Да, я знаю, где он был. Он был там». Слова почти сформировались на кончике языка, жгучие и готовые вырваться наружу, но язык, как предательский кусок плоти, не поворачивался.

— Я... Он был со мной.

Слова повисли в воздухе гостиной Кэсси. Единственная настольная лампа на старомодном комоде, доставшемся от бабушки, отбрасывала мягкий, но обманчивый круг света.

— С тобой?! — Голос Хоппера сорвался, утратив обычную, размеренную доброжелательность, и приобрел резкие, непривычные нотки. Его взгляд прошелся по лицу Кэсси, остановился на ее нервно сжатых губах, на том, как дрожала тонкая ниточка браслета на ее запястье. — Кэсси, черт возьми, вы же... Ну, насколько я знаю, расстались. Об этом знали все на острове, от старого Моргана, который не упускает ни одной сплетни, пока чинит лодки, до мальчишек, что гоняют мяч до темноты у пристани. Парень из акул, девушка – живец... Это же была вся местная сплетня, самая горячая новость за прошлый год.

Кэсси вцепилась пальцами в край своего старенького, но такого родного велюрового дивана. Его ткань, мягкая и бархатистая, обычно успокаивала, но сейчас казалась холодной и чужой под ее пальцами. Из открытого окна доносился далекий, монотонный стрекот сверчков. Девушка отвела взгляд от пристального взора Хоппера, уставившись на вышитую салфетку, лежащую на журнальном столике – еще одна бабушкина вещь, с ее тщательно выведенными крестиками.

— Мы не то, чтобы помирились... — прошептала Кэссиди. — Мы... Нам так одиноко после расставания, что решили попробовать вновь... Понимаете? Просто... попробовать. Он пришел. Сказал, что не может больше так. Что я... что мы...

Хоппер медленно кивнул, и тень от его головы метнулась по стене, поглотив на мгновение фотографию Кэсси в детстве, улыбающуюся с небольшой деревянной рамки. Он почесал свой затылок.

— Кэссиди, послушай меня внимательно, — голос шерифа стал тише, но в нем появилась некая жесткость. — Я пришел к тебе в первую очередь, потому что знаю твое отношение к этому парню. Знаю, как он тебе дорог, даже после всего. И я знаю, что он, как и его отец... эти редкостные, неблагодарные люди. Вечно на грани, вечно ищут проблем. Но я должен был сначала проверить тебя. Это моя работа, моя чертова работа, понятно? И если ты говоришь правду, если все было именно так, как ты описываешь, то вся эта история... она обойдет тебя стороной.

Хоппер помолчал, позволяя Кэсси осознать его слова. Затем откашлялся. Скрипнул диван, когда Хоппер чуть подался вперед, его глаза впились в глаза девушки, отражая в своих зрачках мерцающий свет лампы.

— Но если... — он снова сделал паузу. — Если ты говоришь мне сейчас неправду, если ты прикрываешь его, то ты прекрасно знаешь, что бывает за дачу ложных показаний. Ты не маленькая девочка, Кэсси. Ты знаешь правила игры.

Кэсс неуверенно кивнула.

Шериф тяжело, со скрипом, поднялся с продавленного дивана. Он медленно натянул на голову форменную кепку, поправив козырек привычным, заученным до автоматизма движением, и на мгновение замер у входной двери. Ему отчаянно хотелось подойти к Кэсси, положить тяжелую ладонь на плечо и сказать что-то отеческое, что-то из той жизни, где они еще были просто соседями, а не представителем закона и подозреваемой. Но девушка сидела, сжавшись в комок, и от нее исходила такая волна колючего, животного страха, что Хоппер передумал.

— Я надеюсь, Кэсси, — произнес мужчина, — что ты выбрала правильную сторону. В этой истории уже двое легли в землю из-за чьих-то длинных языков и еще более длинной лжи. На нашем острове и так не хватает людей, чтобы разбрасываться жизнями. Подумай об этом. Тебе не захочется увеличивать статистику смертности еще на одну единицу. Уж поверь моему опыту, кровь отмывается гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд.

Хоппер вышел, не дожидаясь ответа. Тяжелая дубовая дверь хлопнула, но замок не защелкнулся до конца, оставив узкую, в палец толщиной, черную щель. В эту щель тут же просочился ночной холод, принеся с собой запах гниющих водорослей и солярки. Послышался сухой стрекот гравия под колесами патрульной машины, а затем всё стихло, если не считать навязчивого тиканья настенных часов в кухне, которые отсчитывали секунды с методичностью гильотины.

Кэссиди не выдержала. Она издала долгий, надрывный звук — не то плач, не то приглушенный вой зверя, — и вцепилась пальцами в собственные волосы так сильно, что кожа на скальпе натянулась до белизны. Девушка уткнулась лицом в колени, ее ноги сбились в судорожном упоре в ворсистый ковер, а на шее вздулись тугие жгуты вен. В голове пульсировала одна-единственная мысль, мерзкая и склизкая: ради чего всё это? Кого она сейчас спасала — этого заносчивого сукиного сына Рэйфа или собственные остатки гордости? Ложь вошла в ее жизнь легко, как хорошо смазанный нож в масло, и теперь, когда рукоятка скрылась из виду, она поняла, что пути назад нет. Ты либо врешь до конца, либо идешь на дно вместе с тем, кого прикрываешь.

На часах было без десяти четыре. Самое паршивое время суток — час волка. Скоро город начнет просыпаться. Первым встанет старый мистер Барбур. Он натянет свои вейдерсы, пойдет в лавку на пристани и начнет перебирать коробки с приманкой, готовясь к наплыву рыбаков. И там он начнет свою проповедь. Барбур расскажет первому же встречному, что именно он видел той ночью на причале. В маленьком городке сплетни распространяются быстрее, чем лесной пожар в засушливый август; они просачиваются сквозь щели в дверях и телефонные провода, пока не превращаются в удушливый смог.

Нужно было предупредить Рэйфа. Эта мысль вспыхнула в ее мозгу неоновым светом придорожной закусочной. Срочно. Сейчас. Ей нужно было вложить свою ложь в его рот, чтобы их показания совпали до мельчайшей детали, до последней запятой. Если Хоппер нагрянет к нему днем — а он нагрянет, в этом можно было не сомневаться, — их версии должны были слиться воедино. Кэсси потянулась к телефону, лежавшему на кофейном столике рядом с пустой чашкой, на дне которой засох коричневый ободок кофе.

Пальцы Кэссиди, обычно такие ловкие, когда дело касалось плетения сетей или чистки рыбы, сейчас походили на десять подрагивающих сосисок, лишенных костей. Экран смартфона в предрассветной мгле гостиной сиял мертвенно-голубым, призрачным светом, выхватывая из темноты мелкие поры на ее коже и пятнышко засохшего соуса на рукаве халата. Кэсси набрала текст, чувствуя, как во рту пересохло, а язык стал шершавым и тяжелым:

«Если ты сейчас дома, то давай встретимся. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень срочно».

Нажимая кнопку «Отправить», она ощутила странный толчок в животе, какой бывает, когда машина на полной скорости проскакивает через глубокую выбоину.

Ответ пришел почти мгновенно — экран вспыхнул, и телефон в ее руке коротко завибрировал. Кэсси вздрогнула, едва не выронив «Айфон» на ковер.

«Я приеду к тебе. Сейчас не время разгуливать по городу».

Короткие, рубленые фразы. Рэйф всегда умел отдавать приказы, даже в текстовых сообщениях. В этой его лаконичности чувствовался холодный расчет человека, который уже привык оглядываться через плечо и замечать тени там, где их быть не должно. На острове, где каждый фонарный столб знал твою родословную до третьего колена, «разгуливать» в четыре утра означало нарисовать у себя на спине мишень размером с обеденную тарелку.

Кэсси отложила телефон на кофейный столик, где он замер рядом с пыльным пультом от телевизора и пустой пачкой жевательной резинки, и свернулась в клубок на диване. Ноги в старых, растянутых носках она подтянула к самому подбородку, пытаясь согреться, хотя в комнате уже, казалось бы, не было сквозняка. Кэсси принялась медленно, методично накручивать прядь волос на указательный палец, пропуская ее сквозь ногти — раз, еще раз, снова. Это была старая привычка, «заземляющая техника», которой ее обучил мистер Арнетта, школьный психолог с вечно красными глазами и запахом мятных леденцов изо рта. Он говорил, что такие повторяющиеся действия помогают мозгу справляться с паникой, возвращают в реальность. Но сейчас мистер Арнетта мог засунуть свои советы себе в задницу: от каждого движения по коже головы пробегал электрический разряд тревоги, а в голове, как заевшая пластинка, крутилось лицо Хоппера и его тяжелый, обвиняющий взгляд.

Самым страшным во всем этом было даже не вранье шерифу, а внезапное, горькое осознание: она больше не имела права злиться на Рэйфа. Все те обвинения, которые она копила неделями, все те слова о его жестокости и эгоизме, теперь превратились в кучу промокшего картона. Ложь, сорвавшаяся с ее губ в этой самой комнате десять минут назад, стала ее входным билетом в его мир — мир темных закоулков, недомолвок и грязных секретов. Кэсс вступила в эту игру добровольно, не под дулом пистолета, а просто потому, что не смогла его предать.

Тишина на Срезе всегда была густой и вязкой. Когда спустя ровно двадцать минут ее прорезал треск приближающегося мотора, Кэсси почувствовала, как внутри нее натянулась тонкая, вибрирующая струна. Двадцать минут — это был предел. Если гнать от Восьмерки, не обращая внимания на выбоины и молясь, чтобы патрульные из управления шерифа решили в эту ночь перекусить в «Пончиковом раю», можно было уложиться в этот срок. Но только не на четырех колесах. Новенький «Рэндж Ровер» Рэйфа захлебнулась бы на первом же крутом повороте. Значит, мотоцикл.

Звук становился все отчетливее, приобретая металлическую резкость. А потом — внезапный обрыв. Тишина хлынула обратно, закладывая уши, нарушаемая лишь далеким стрекотом сверчков.

Кэсси поднялась с дивана, чувствуя, как затекли мышцы спины. Девушка подошла к двери, чувствуя подошвами линолеум, который давно пора было перестелить. Пальцы нащупали холодную головку замка — дешевого, дребезжащего «Кивисета», который мог бы остановить разве что вежливого соседа. Она повернула его с сухим щелчком и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить узкую полоску ночного воздуха. Снаружи, в неверном свете единственного уличного фонаря, Рэйф стаскивал с головы шлем. Движения его были резкими, дергаными; он закрепил шлем на сиденье мотоцикла с такой силой, будто хотел раздавить его, и на мгновение замер, глядя на спящий дом.

— Брукс, ты что, серьезно не спишь? — Его голос прозвучал низко и хрипло.

Парень перешагнул порог. Рэйф замер, его взгляд невольно скользнул по фигуре Кэсси. Она стояла перед ним в одном тонком халате, сквозь который угадывались очертания ее тела, и этот халат — старый, с выцветшими цветочками, купленный на распродаже в «Таргете» — вдруг показался ей самым неуместным нарядом в мире. Рэйф на секунду отвел глаза, и на его скулах проступили желваки. Старая привычка видеть ее такой, домашней и беззащитной, столкнулась с нынешней реальностью, и в этом столкновении родилось странное, почти осязаемое смущение, непривычное для его наглого лица.

— Очень смешно, — прошептала Кэсси. Голос сорвался, и она поспешно сглотнула. — Заходи скорее. Мы можем... можем просто поговорить в гостиной? Это важно, Рэйф. По-настоящему важно.

Рэйф прошел в гостиную, его кроссовки оставляли грязные следы на ковре, который Кэсси только в субботу чистила с пеной. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, похожие на кровоподтеки, а на щеке виднелась свежая царапина от какой-то ветки.

— Вот как? Значит, теперь это «важно»? А когда я пытался вдолбить тебе в голову что-то «очень серьезное» пару дней назад, то ты меня вообще не слышала, Кэсс. Что изменилось? Неужели ночной воздух так прочищает мозги?

— Потому что, Рэйф! — Кэсси резко взмахнула рукой, едва не задев абажур лампы. Ее голос сорвался на свистящий шепот, полный сдерживаемой истерики. — Потому что всего полчаса назад вот здесь, на этом самом диване, сидел шериф Хоппер! Он сидел здесь и смотрел на меня так, будто видел насквозь все мои потроха. Ты вообще своей головой соображаешь, что это значит? Это не просто визит вежливости, Рэйф.

— Успокойся ты, идиотка. — Рэйф прошел в комнату и буквально рухнул в кресло. Деревянный каркас затрещал под его весом. Он закрыл лицо ладонями и с силой протер глаза. — Зачем ты кричишь? Соседи и так думают, что мы тут варим мет.

Кэсси подошла к нему вплотную.

— Потому что, Рэйф... — девушка понизила голос до свистящего шепота. — Потому что тебя видели. Там, на пристани. Один мужчина сболтнул лишнего, а Хоппер просто выстроил логическую цепочку, но они знают. Они могут прийти за тобой сегодня. Или завтра. Тебе не отмыться от этого так просто, как ты привык.

— И тебя это действительно так сильно волнует? — Парень издал короткий смешок. Он откинул голову на спинку кресла и медленно, почти лениво провел пятерней по своим спутанным волосам, зачесывая их назад.

Девушка замерла. Она видела этот жест сотни раз за те годы, что они были вместе. Он мог лгать кому угодно — судье, отцу, самому Господу Богу, — но этот жест никогда не лгал. Рэйф волновался. Его пальцы едва заметно дрожали, когда они касались корней волос. Это был его «тик», его личная метка высокого напряжения. Рэйф был напуган до смерти, хотя и пытался выглядеть так, будто просто заехал обсудить результаты бейсбольного матча.

— Послушай меня. Просто послушай, хорошо? — Кэсси подалась вперед, и старый плетеный стул под ней протестующе скрипнул.

Она накрыла ладони Рэйфа своими. Его кожа была холодной и какой-то липкой, как обертка от дешевого фастфуда, забытая на солнце. В этот момент Кэсси почувствовала странный укол спокойствия — такое бывает, когда ты уже шагнул в пропасть и сопротивляться гравитации больше нет смысла. Девушка ощущала под своими пальцами его пульс: частый и неровный.

— Я сказала ему, что в ту ночь ты был со мной. Здесь. Если... если Хоппер прижмет тебя к стенке и спросит, где ты шлялся, у тебя есть эта версия. Она рабочая. Она правдоподобная. Мы просто смотрели телевизор, выясняли отношения и заснули.

Рэйф посмотрел на их сплетенные руки так, будто это были два спаривающихся насекомых, вызывающих у него одновременно и тошноту, и странное любопытство. На костяшках пальцев виднелась свежая ссадина, уже начавшая покрываться желтоватой корочкой. Его кадык дернулся. Он судорожно глотнул сухой воздух комнаты, в котором все еще витал призрак табачного дыма шерифа.

— Я не просил тебя об этом, — выдохнул он.

— Что? — Кэсси на мгновение замерла. Ей показалось, что она ослышалась из-за гула крови в ушах.

— Я не просил тебя врать! — Рэйф резко выдернул руки, и Кэсси почувствовала внезапный холод там, где только что была его кожа. — Зачем ты вообще туда полезла? Какого черта ты меня прикрыла? Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? Ты хоть на секунду включила свои мозги, если они у тебя еще остались?!

Кэсси вскочила. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену, где висел пыльный календарь с видами штата Мэн.

— Не ты ли мне пару дней назад пел другую песню?! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг, который испугал ее саму. — Ты же чуть ли не на коленях ползал! Умолял меня не ходить в участок, не давать показания, не разрушать твою драгоценную жизнь! Что теперь не так, Рэйф? Что изменилось за сорок восемь часов? Или ты просто решил, что тюремная роба тебе будет к лицу?!

Девушка резко отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок. На кухонной столешнице, покрытой пятнами от старых кофейных кружек, стоял стеклянный графин. В мутной воде плавали ломтики лимона. Кэсси схватила стакан, плеснула в него воды, едва не промахнувшись, и выпила ее одним махом. Холод обожег горло, но не принес облегчения.

— Я просил тебя молчать, — голос Рэйфа стал тихим. — Молчать, Кэсс. А не лезть в это дерьмо, в котором мы оба запутаемся и задохнемся.

— Я уже в нем! — Кэсси с силой поставила стакан на стол, и тот отозвался опасным звоном. — Я впутана в это дерьмо с первой секунды, как оказалась на той чертовой пристани! С того самого момента, как увидела там тебя! Ты не можешь просто вычеркнуть меня из этого!

Рэйф медленно поднялся. Он выглядел изможденным, под глазами залегли тени цвета переспелой сливы. Парень бросил короткий, почти вороватый взгляд на свой телефон, лежавший на краю кресла. Экран вспыхнул уведомлением, осветив его лицо мертвенно-голубым светом.

— Мне нужно подумать, — бросил Рэйф, направляясь к двери.

— Знаешь, ты мог бы просто сказать «спасибо»! — крикнула она ему в спину, хватаясь пальцами за край столешницы так сильно, что побелели ногти. — Обычное человеческое «спасибо», Рэйф!

Парень остановился уже в дверях, взявшись за медную ручку. На мгновение он замер, не оборачиваясь, но Кэсси увидела, как напряглись мышцы на его шее.

— Не забудь, — сказал Рэйф, и в его голосе прорезались те самые барские нотки, которые Кэсс так ненавидела, — завтра ужин у нас дома. Приходи со своими... друзьями. И ради всего святого, наденьте что-нибудь приличное. Мы ведь всё еще порядочные люди, верно?

— Ты как всегда думаешь только о своей паршивой шкуре, Рэйф! — Голос Кэсси сорвался на визг.

Девушка выхватила стакан с выцветшей столешницы из дешевого «Формайка», едва не задев пустую пачку из-под «Винстона». Это был тяжелый стакан с толстым дном, один из тех, что дают в подарок при покупке шести банок дешевого пива в «Уолмарте». Кэсси швырнула его вслед Рэйфу с той отчаянной силой, на которую способны только по-настоящему измученные женщины. Стекло врезалось в массивную дубовую дверь за мгновение до того, как та захлопнулась, издав сухой, костяной звук. Секунду стакан казался целым, застыв в воздухе, а затем он взорвался, превратившись в россыпь сверкающих бриллиантов, которые с мелодичным перезвоном осыпались на линолеум, испещренный шрамами от ножек стульев и старыми пятнами жира.

— Ты никогда не изменишься! Слышишь меня, ты, сукин сын?! — закричала она в пустоту закрытой двери, чувствуя, как в горле разрастается горячий ком. — Тебе всегда будет плевать на всех, кроме себя! Тебе плевать!

Кэсси медленно, будто у неё внезапно отказали суставы, осела на пол. Холод линолеума просочился сквозь тонкую ткань халата, напоминая о том, что пора бы заделать щели в плинтусах. Она прислонилась спиной к кухонному шкафчику, дверца которого жалобно скрипнула под её весом — этот скрип она обещала Рэйфу исправить еще в прошлом июле. Девушка грубо, до красноты, размазала слезы по лицу, оставляя грязные разводы туши, смешанной с потом и солью.

В голове уже начал выстраиваться план на завтрашний день. Завтра снова зазвонит старый будильник «Вестклокс», и ей придется натянуть на лицо ту самую улыбку — аккуратную, слегка уставшую, — которую носят все «приличные» женщины в этом городке. Нужно будет заварить пережаренный кофе, замазать консилером тени под глазами и снова играть роль счастливой Кэсси, у которой всё под контролем. Жить на две стороны было похоже на попытку удержать в руках два скользких мыла под душем: одно — это горькая правда о разбитых стаканах и разбитом сердце, другое — та глянцевая картинка, которую она скармливала соседям и самой себе каждое утро за завтраком.

И правда была в том, что скрывать это от себя становилось всё труднее, как будто где-то в подвале её души начала подтекать труба, и запах гнили уже почти невозможно было игнорировать.