𝐛𝐚𝐫𝐫𝐞𝐧 𝐟𝐥𝐨𝐰𝐞𝐫 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Правда же заключалась в том — и Кэссиди знала это так же четко, как знала вкус дешевой жевательной резинки или запах мокрого асфальта после грозы, — что ненависть не рождается из пустоты. Она не падает с неба, как внезапный июльский ливень. Ненависть — это паразит. Она всегда выбирает самого жирного, самого здорового хозяина, чтобы питаться им до тех пор, пока от того не останутся лишь кости да сухая кожа. И этим хозяином была любовь.

Глупая, черт бы ее побрал, любовь. Безнадежная, как попытка завести старый «Форд» с севшим аккумулятором в три часа ночи. Именно она заложила первый камень в фундамент этого склепа, где они теперь жили.

Кэссиди смотрела на Рэйфа и видела под его дорогой футболкой не врага, а обломки чего-то, что когда-то было прекрасным. Если бы существовал суд, где можно было бы предъявить иск жизни, они бы оба проиграли. Виноваты были «обстоятельства» — это скользкое слово, за которым обычно скрывается целая свалка дерьма. Их было так много, этих чертовых случайностей, несказанных слов и вовремя не нажатых тормозов, что от их веса можно было сойти с ума. Как будто они строили карточный домик на палубе тонущего «Титаника», всерьез полагая, что клейстер из поцелуев и обещаний удержит стены.

Они сами всё это сделали. Выкинули свою любовь в мусоропровод, как пустую консервную банку из-под бобов. Порвали ее, как старую карту, по которой больше никто не собирался путешествовать. Растоптали каблуками, как окурок на грязном полу бара.

Но была и другая мысль — она сидела в голове Кэссиди. Самая жуткая мысль.

Она могла встретить сотню парней. Она могла выйти замуж за какого-нибудь страховщика из Де-Мойна или бармена с добрыми глазами, который будет приносить ей аспирин по утрам. Но никто — ни один живой человек на этой проклятой планете — не будет любить ее так, как любил этот эгоистичный ублюдок в черной футболке. Это была любовь особого сорта: ядовитая, всепоглощающая, напоминающая радиацию. Она выжигала всё вокруг, но при этом давала такое тепло, от которого плавились кости.

Осознание этого ложилось на плечи тяжелым, пыльным мешком. Рэйф любил ее так, словно она была единственным источником кислорода в запертой комнате. И даже сейчас, когда вместо кислорода в легкие шел один лишь угарный газ ненависти, Кэссиди понимала: этот аттракцион был уникальным. Больше таких билетов не продают. Касса закрыта, здание цирка сгорело, а клоуны разбежались.

Хуже всего было не то, что они ненавидели друг друга. Хуже всего было то, что эта ненависть была единственным способом сохранить связь с тем временем, когда они были живыми.

Он исчез. Просто и буднично, как исчезает старая вещь, которую ты наконец-то сподобился вынести на помойку. В квартире — или в душе, Кэссиди уже не видела разницы — воцарилась та особая, гулкая тишина, какая бывает в доме после похорон, когда последние гости разошлись, оставив после себя лишь грязные чашки и запах дешевых лилий. Пришло чувство окончательности, тяжелое и серое, как бетонная плита. Случилось то, что случилось. Те три года, что они провели вместе — три года, наполненные липким страхом, дешевым пивом и редкими вспышками чего-то похожего на счастье, — теперь казались выпотрошенным чучелом. Красивым издалека, но набитым лишь сухой соломой и опилками, если подойти поближе.

Кэсси, поджав под себя ноги на диване, обивка которого уже начала протираться, думала о том, что во всем виновата она. Это она чиркнула спичкой, когда кругом разлили бензин. Ей не следовало раздувать этот костер. А ему — Господи, ну почему он был таким дураком? — ему уж точно не следовало в нее влюбляться. Это было похоже на то, как если бы смертник влюбился в электрический стул.

С самого начала всё было игрой в «Монополию», где правила были написаны на обороте чека из закусочной. Рэйф вбил себе в голову, что он — «парень с обложки», наследник империи, чей голос должен звучать громче всех в комнате, полной «акул». Кэсси же с готовностью приняла роль замкнутой тени, нелюдимой девчонки, которая прячется за челкой и молчанием. Это был удобный сценарий. Они репетировали свои роли так долго, что маски начали врастать в кожу.

Но пока они верили, что этот спектакль может длиться вечно — ну, или хотя бы до тех пор, пока не кончатся деньги и терпение Уорда, — что-то внутри механизма хрустнуло. Это не был громкий звук. Не скрежет металла по металлу. Скорее, это было похоже на микроскопическую трещину в лобовом стекле: сначала ее не замечаешь, а потом, после одной кочки, она перечеркивает весь обзор. Они забрели в тупик — очень чистый, очень тихий тупик, где даже трава между плитами казалась искусственной. Они просто тянули время, как заядлые курильщики тянут последнюю сигарету, зная, что пачка пуста, а магазин закрыт.

Это был их финал. Рэйф Кэмерон стал для нее «конченым». Даже если в глубине ее души, в каком-то темном, непроветриваемом подвале еще оставались крохи любви к нему, это уже не имело значения. Дело было не в любви. Дело было в том, что они слишком заигрались. Рэйф выгорел, как старая лампа накаливания, которая перед тем, как погаснуть навсегда, вспыхивает ослепительно-белым светом. Он ничего не мог ей дать — ни защиты, ни тепла, ни даже честной ненависти. Особенно после того, что он сделал. Того самого поступка, который стоял между ними, как гниющий труп в гостиной, который все стараются не замечать.

И вот он исчез.

Память — штука милосердная и подлая одновременно. Что-то она сотрет. Что-то скроется с глаз. Что-то просто умрет.

В этом не должно быть трагедии. Не в этом мире, где трагедии случаются между делом, за завтраком.

После смерти Сары и Джона Би,  Кэсси часто ловила себя на том, что смотрит на свои дешевые настенные часы «Таймекс». Секундная стрелка дергалась, совершая свой неумолимый круг. Тик. Тик. Тик. Глупый, механический звук. Каждое это маленькое движение означало, что планета все еще крутится, что гравитация работает, что солнце завтра снова вылезет из-за горизонта, даже если ей этого совсем не хочется. Она жила. Не то чтобы это была жизнь, достойная романа, — так, жалкое прозябание, наполненное запахом подгоревших тостов и необходимостью платить по счетам.

Но в каждую эту секунду, в каждый щелчок часового механизма, она вкладывала свою порцию яда. Она жила, ежеминутно, ежесекундно обвиняя Рэйфа Кэмерона во всем: в тишине в этой комнате, в пыли на полках и в том, что любовь оказалась всего лишь паршивым фокусом, который ей не посчастливилось увидеть дважды.

Кэссиди имела полное право ненавидеть его. Это право было у нее в кармане, как старый, зазубренный складной нож, который носишь с собой столько лет, что он начинает казаться частью бедра. В нормальном мире — в том скучном, причесанном мире, где люди смотрят вечерние новости и вовремя подстригают газоны, — человек, совершивший ошибку, должен ее признать. Это как смазка для шестеренок общества: ты накосячил, ты сказал «извини», и машина жизни со скрипом едет дальше.

Но совесть Рэйфа Кэмерона была не механизмом. Она была сухим, заброшенным колодцем, на дне которого гнили лишь кости его прошлых прегрешений. Рэйф не умел просить прощения. Сама мысль о том, чтобы склонить голову, казалась ему физически невыносимой, чем-то вроде попытки проглотить битое стекло.

Он был из той породы людей, которые могут вымазать руки в чужой крови, а потом спокойно вытереть их о свои дорогие джинсы и с идеальным покерфейсом заявить, что это просто вишневый сок. И он бы сам в это поверил. Кэсси знала таких парней: они смотрят на тебя честными глазами, пока за их спиной догорает твой дом.

У Кэссиди в голове хранился целый архив — папки с фактами, которые могли бы превратить жизнь Рэйфа в груду дымящихся обломков. Она знала то, от чего у обычного обывателя из пригорода перехватило бы дыхание и волосы на загривке встали бы дыбом. Но она ждала. В этом деле главное — дождаться правильного момента. Она понимала, как работает этот город. Шериф Внешних Отмелей — парень, который привык заметать сор под ковер, если этот сор пахнет деньгами семейства Кэмерон, — с легкостью превратил бы любую трагедию в «досадный несчастный случай». Падение с лестницы. Неисправный предохранитель. Пьяная драка, вышедшая из-под контроля. Бумажная работа, пара звонков нужным людям, и вот уже дело закрыто.

Всю правду знали только двое. Кэсси и Рэйф. Это была их общая грязная тайна, их личный радиоактивный отход, который они перебрасывали друг другу, как горячую картофелину.

Именно поэтому их расставание не было похоже на печальную сцену из мелодрамы с финальными титрами. Нет, оно было липким. Оно было вымазано в чужой крови по самые локти. Когда они разошлись в разные стороны, между ними остался не просто холод, а запах бойни — тот самый сладковатый, тошнотворный душок, который не выветривается даже самым сильным океанским бризом.

⛧°。 ⋆༺♱༻⋆。 °⛧

Киара протянула Кэсси желтую керамическую кружку — одну из тех дешевых штук из «IKEA», у которой на ободке уже давно красовался крошечный скол, похожий на щербинку в зубах. От зеленого чая поднимался пар, завиваясь ленивыми сизыми кольцами, но Кэсси этого словно не замечала. Она дрожала. Не просто подрагивала, а вибрировала всем телом, как плохо закрепленный двигатель старого «Форда». Ее правая нога выстукивала по линолеуму рваный, сводящий с ума ритм: тук-тук... тук... тук-тук-тук.

На улице стоял типичный полдень Северной Каролины — двадцать пять градусов тепла, липкая влажность, заставляющая рубашку неприятно липнуть к лопаткам, и жужжание мух за оконным стеклом. Но Кэсси, казалось, застряла в глубокой заморозке.

Ее взгляд, остекленевший и пустой, был прикован к стене.

Сара, Кэсси, Рэйф. Они смеются на пляже.
Рэйф и Кэсси. Его рука лежит на ее плече — собственнический жест, который она тогда принимала за нежность.
Рэйф. Просто Рэйф, щурящийся на солнце.
Рэйф. Рэйф. Рэйф.

Его лицо было повсюду, и на каждом фото Кэсси что-то сделала с ним: где-то глаза были выколоты иглой, где-то рот перечеркнут черным маркером, превращая его в подобие ухмыляющегося Джокера.

Слишком много Рэйфа. Он заполнил собой комнату, вытесняя кислород.

— Пей, Кэсс. Остынет, — негромко сказала Киара. Ее голос звучал ровно, но в нем проскальзывали нотки того особого изнурения, которое чувствует санитар в палате безнадежного больного.

Но Кэсси не слышала. Перед ее глазами, перекрывая желтую кружку и пятнистую стену, разворачивалось другое кино. Глухой, утробный звук взрыва — БУМ — который чувствуешь скорее селезенкой, чем ушами. А потом — вода. Она не была синей. Она стала красной. Она была густой, как переслащенный вишневый сироп, который дедушка Кэсси когда-то наливал в мороженое. Кроваво-красная каша, в которой плавали обломки белого пластика и ошметки того, что еще минуту назад было человеческой плотью.

А потом крики. О, Господи, эти звуки не имели ничего общего с человеческой речью. Это был визг бензопилы, наткнувшейся на гвоздь. Высокий, рвущий барабанные перепонки звук, который, казалось, мог расколоть саму реальность.

И Рэйф. Он выбирался из катера на причал, и это движение было каким-то неестественным, ломаным. Его лицо — маска из первобытного ужаса и жуткого, почти религиозного удовлетворения. Он смотрел на свои руки, а с пальцев капало. Кап. Кап. Кап.Темные пятна на серых досках причала выглядели почти черными. Этой крови было слишком много для одного человека. Казалось, он выкупался в ней.

— Кэсс! Боже мой, ты опять?!

Киара резко схватила ее за предплечье. Пальцы Ки были теплыми и твердыми, они выдернули Кэсси из липкого марева воспоминаний обратно в комнату, где пахло чаем.

— Сними ты эти чертовы фотографии, — Киара кивнула на стену с той же брезгливостью, с какой смотрят на дохлую крысу под крыльцом. — Оставь его в покое. Посмотри на эти снимки: ты их изрезала, на нем же живого места нет. Ты сама себя травишь. Это не декор, Кэсс. У тебя приступы из-за этого дерьма.

Кэсси поднесла кружку к губам. Она держала ее обеими руками, как утопающий держится за обломок весла. На улице было двадцать пять градусов, душный полдень Внешних Отмелей забивался в щели, но Кэсси била крупная дрожь. Внутри нее поселился арктический холод, который не мог пронять никакой чай. Она снова посмотрела на изуродованные фото. Рэйф без глаз смотрел на нее в ответ.

— Ки, ты же знаешь... — голос Кэсси был сухим. — Я не могу. Каждый раз, когда я подхожу к ним... когда я хочу сорвать их и выбросить в мусорный бак, рука просто не поднимается.

— Я сама их сниму, — твердо сказала Киара, подаваясь вперед. — Прямо сейчас. Принесу черный пакет и закончу этот цирк.

— Ты не понимаешь, Киара... — Кэсси покачала головой, и прядь волос прилипла к ее бледному лбу.

Киара вздохнула, села рядом на промятый диван и накрыла ледяные ладони подруги своими. Она заглянула Кэсси прямо в глаза.

— Кэсси, признайся. Пожалуйста. Ты всё еще любишь его? После всего?

Кэсси замерла. Этот вопрос был как старый ржавый капкан в лесу: ты знаешь, что он там, ты стараешься его обходить, но рано или поздно стальные челюсти все равно сомкнутся на твоей лодыжке. Она спрашивала себя об этом каждую ночь, когда тишина в доме становилась такой густой, что ее можно было резать ножом. Любила ли она его?

Ответ не был простым «да» или «нет». Это была опухоль. Это было что-то, что вросло в ее кости и нервы. Любовь, которая переродилась в нечто уродливое, но продолжала пульсировать, как больной зуб. Она ненавидела его за то, что он сделал, и ненавидела себя за то, что помнила вкус его поцелуев.

Любовь ли это? Или это та специфическая форма безумия, которая заставляет жертву возвращаться к своему мучителю? Ответ всегда был где-то рядом, скользкий и изменчивый. Кэсси смотрела на изуродованное фото Рэйфа, и в груди, где-то под ребрами, что-то тягуче заныло — старая рана, которая так и не затянулась, а просто покрылась тонкой, прозрачной коркой.

— Я не знаю, Ки, — прошептала она. — Я просто не знаю.

Киара прикурила «Пэлл-Мэлл», и дым, тяжелый и сизый, поплыл над кухонным столом, заваленным рекламными листовками из супермаркета и пятнами от пролитого кофе. Над поверхностью зависло тяжелое, неподвижное марево дыма, в котором запутались солнечные лучи, пробивающиеся сквозь засаленную занавеску. Она ткнула пожелтевшим от никотина пальцем в сторону снимков.

— Дорогая, — проговорила Ки. — Тебе нужно поставить в этом точку. Прямо здесь и сейчас. Это как в тех дурацких передачах про дикую природу: или хищник съест тебя, или ты успеешь перегрызть ему глотку первой. Избавься от них, Кэсси. Сожги, закопай, а лучше — отдай тем, кто за это получает зарплату.

Кэсси смотрела на глянцевые поверхности снимков, и ей казалось, что от них исходит едва уловимый холодок — как от дверцы морозильника, которую забыли закрыть на ночь. В животе неприятно заурчало; она вспомнила, что со вчерашнего дня в ней не было ничего, кроме трех чашек черного кофе и пары таблеток аспирина.

— Ты права, Ки. — Кэсси поднялась с дивана. — Я скоро.

Девушка вывалилась из дома так, будто за ней гнались все демоны ада, хотя на улице был обычный полдень вторника, и миссис Хиггинс на противоположной стороне дороги методично подстригала живую изгородь, звеня садовыми ножницами — клац-клац-клац. Ее пальцы действовали на автомате, заплетая тугую, аккуратную косу — привычный ритуал, который она проделывала тысячи раз перед школой или свиданиями. Но сейчас это было похоже на то, как солдат затягивает ремни снаряжения перед выходом на ничейную землю.

Раз прядь, два прядь, три. Резинка больно щелкнула по запястью.

По спине, прямо между лопатками, пробежал ледяной палец страха, оставляя за собой дорожку из гусиной кожи. Сердце колотилось в ребра — тудум-виш, тудум-виш — и этот ритм отдавался в ушах, заглушая шум ветра в кронах вязов.

Покончить с этим. Это звучало просто, как вычеркнуть пункт из списка покупок. Кэсси знала, что за этим последует: не эффектная дуэль на рассвете, а унизительная процедура самовскрытия в полицейском участке. Ей придется войти в эти двери с облупившейся коричневой краской, вдыхать запах казенной мастики, хлорки и несвежих сэндвичей, которые сержанты едят на дежурстве.

Она вспомнила лицо нового шерифа Хоппера. Он заступил на должность недавно, и от него всё еще пахло новой кожей портупеи и мятной жвачкой, которой он глушил тягу к курению. Шериф был из тех людей, чья кожа еще сохранила бледный «материковый» оттенок, а новенькая портупея при каждом вздохе издавала сухой, раздражающий скрип. Он заступил на должность всего пару недель назад, и его энтузиазм казался Кэсси чем-то неприличным, вроде ярко-красного галстука на похоронах. Мужчина опрашивал жителей Внешних Отмелей с дотошностью человека, верящего, что истину можно выковырять из лжи, как изюм из черствой булки.

Кэсси видела его кабинет: на столе — фото жены в тяжелой серебристой рамке, кружка с надписью «Лучший папа», стопка бумаг, придавленная пресс-папье в виде стеклянного шара. Совершенно обычный кабинет. Совершенно обычный человек.

Когда Хоппер спросил, что ей известно, она положила руку на грудь — прямо над лифчиком, который впивался в ребра, — и посмотрела ему в глаза.

— Я ничего не знаю, шериф. Видит Бог, я чиста перед вами, — произнесла она, и эта фраза, «Готова поклясться перед флагом Америки», вылетела из нее легко, как заученная рекламная джингл из телевизора.

В этих краях такая клятва была сродни подписи кровью под контрактом с Богом.

Флаг, прибитый к стене соседского гаража, лениво шевельнулся от прилива. В мире маленьких городков такие фразы работают лучше любых детекторов лжи. Это был местный код, своего рода социальный контракт: если ты клянешься флагом, ты говоришь правду, иначе сама земля под твоими ногами превратится в зыбучий песок. Хоппер вздохнул. У него были усталые глаза человека, который слишком долго не спал, и на переносице остался красный след от очков. Он поверил ей. Просто потому, что девчонки вроде Кэсси не лгут, глядя на звезды и полосы. Он кивнул, что-то черкнул в блокноте — обычная ручка «Бик» с погрызенным колпачком — и отпустил ее.

В тот день Кэсс вышла на крыльцо. Солнце стояло высоко, заливая Отмели тяжелым, маслянистым светом.

Но внутри девушки что-то начало гнить. Это было не внезапное озарение, а медленное, методичное чувство, похожее на то, как портится забытое в багажнике молоко. Она винила себя. Каждую проклятую минуту, пока тикали настенные часы в кухне. Она винила себя так же сильно, как винила Рэйфа.

Кэсси следовало защитить родителей. Это была ее работа, ее долг, прописанный где-то в подкорке мозга еще до рождения. Вместо этого она стояла в полицейском участке и аккуратно, слой за слоем, заматывала правду в грязную ветошь молчания. Кэсс знала о преступлении. Знала, как всё произошло — во всех тошнотворных деталях.

Она скрыла это. Юридически это называлось «соучастие» или «укрывательство», но Кэсси знала другое слово. Грех. В воскресной школе им говорили, что грехи бывают черными. Но ее грех был серым и пыльным. Кэсси просто промолчала, когда нужно было говорить. Она просто пошла домой и съела сэндвич с арахисовым маслом, зная, что за углом произошло нечто ужасное. И это бездействие, эта тихая, вежливая ложь шерифу с его крахмальной рубашкой, казалась ей теперь более гнусной, чем само убийство.

Скрывать преступление — это не просто молчать. Это значит совершать его снова и снова, каждую секунду своего бодрствования.

Двухэтажная бетонная коробка полицейского участка была втиснута между парой колоссальных старых вязов, чьи искривленные ветви переплелись высоко над крышей. Тень, которую они отбрасывали, не имела ничего общего с приятной лесной прохладой; она была густой, синюшной и тяжелой. В этом мареве воздух казался застоявшимся, пропитанным запахом перегретого гудрона и дохлых июньских жуков.

На верхнем пролете крыльца, привалившись к щербатой колонне, замер патрульный Келлер — человек с лицом, напоминающим недопеченный мясной рулет. Кэсси слишком хорошо помнила его по той ночи, когда он допрашивал Киару и ее родителей: он тогда пах мятными леденцами и несвежими подмышками. Сейчас он курил «Кэмел» без фильтра, и дым вырывался из его ноздрей двумя серыми жгутами, пачкая и без того несвежий воздух. Его глаза — крошечные блестящие бусинки, утонувшие в складках пухлых век, — медленно, с тягучей бесстыдностью патологоанатома, прошлись по фигуре Кэсси. Девушка невольно сжала кулаки, чувствуя, как коротко подстриженные ногти впиваются в ладони. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать внутри уверенность, которую так долго выстраивала перед зеркалом этим утром.

— Славный денек, а, Брукс? — прохрипел Келлер.

Девушка замерла, уже положив руку на тяжелую дверную ручку, которая была горячей от солнца, несмотря на тень. Она медленно повернула голову. Келлер грузно выдохнул, и Кэсси увидела, как он нарочито глубоко, со свистом, втянул в себя воздух, пытаясь расправить мощную грудную клетку и скрыть выпирающее над форменным ремнем пузо. От этого усилия пуговицы на его рубашке натянулись так сильно, что, казалось, вот-вот выстрелят.

— Да, мистер Келлер. Просто замечательный, — выдавила Кэссиди, натянув на лицо улыбку.

Она толкнула дверь и шагнула внутрь. Звук закрывающейся за спиной двери — тяжелый, окончательный «клац» — отсек уличный зной. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахе хлорки, старой бумаги и дешевого кофе, который варили здесь, кажется, еще со времен войны. Глаза, ослепленные яростным дневным светом, на мгновение сдались, и мир превратился в мешанину серых и черных пятен.

Слева, за высокой стойкой, обнесенной бронированным стеклом, которое со временем приобрело желтоватый, нездоровый оттенок, располагался дежурный пост. Там, под мерцающей люминесцентной лампой, которая издавала едва слышный, сводящий с ума зуммер, сидел парень. Совсем еще мальчишка, из тех, чьи матери до сих пор гладят им форменные брюки. Кэсси услышала короткий, виноватый шорох — парень судорожно смахнул что-то на экране смартфона и задвинул гаджет под толстую синюю папку с надписью «Входящие». На долю секунды она успела заметить на мониторе застывшую графику «Пасьянса Паук».

Он поднял на нее взгляд — чистый, еще не замутненный цинизмом этой работы, и поправил галстук, который сидел на нем так же неловко, как на ребенке, играющем во взрослого.

— Добрый день, — сказала Кэсси, чувствуя, как в горле пересохло. — Я Кэссиди Брукс.

— Еще раз приношу вам свои глубочайшие соболезнования. Поверьте, в этом городе нет человека, который не чувствовал бы тяжесть этого дня.

Справа от Кэсси с резким треском хлопнула дверь. В тишине участка, где единственными звуками были монотонное жужжание старого холодильника в углу и стрекот заевшей ленты в пишущей машинке дежурного, этот звук прозвучал как выстрел в пустом соборе. Кэсси вздрогнула. Ее тело среагировало быстрее разума: она резко развернулась, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок, а ладони мгновенно стали влажными.

Из кабинета вышел шериф Хоппер. Он выглядел усталым — тем особым видом полицейской усталости, которая проступает сквозь кожу желтоватыми пятнами. В руках он сжимал пухлую папку из дешевого коричневого картона; на корешке, выведенные жирным черным маркером, красовались имена: Сара Кэмерон и Джон Би Роутледж. Края папки обтрепались и пошли «волной» от влажности, а сверху виднелось жирное пятно — возможно, от утреннего пончика или дешевого бургера.

— Даже не могу представить, какой груз сейчас на ваших плечах, — добавил Хоппер, и в его голосе промелькнула профессиональная жалость.

— Мы скорбим... — голос, раздавшийся следом, был слишком ровным, слишком отполированным. — Но мы стараемся держаться. Господь дает испытания по силам нашим, верно?

Из кабинета вышел Рэйф.

Он выглядел так, будто только что сошел с обложки каталога одежды для загородных клубов, но эта безупречность была с гнильцой. Его лицо застыло в той тщательно отрепетированной гримасе печали, которую обычно видишь на лицах второстепенных актеров в мыльных операх: брови чуть сдвинуты к переносице, уголки губ опущены ровно настолько, чтобы это не портило линию челюсти.

Рэйф замер. Его взгляд, только что пустой и холодный, внезапно сфокусировался. Он заметил знакомую тугую косу, перехваченную простой резинкой — ту самую, что всегда напоминала ему о чем-то домашнем и невинном, о вещах, которые Рэйф давно разучился ценить. Он увидел её затылок, а затем и испуганный, затравленный взгляд, который метался по помещению. Кэсси смотрела то на дежурного офицера, чья шея была испещрена мелкими красными прыщиками от бритья, то на него, Рэйфа, и в этих глазах плескалась чистая, беспримесная паника.

— У меня есть информация о совершенном преступлении! — выкрикнула Кэсси.

Она не успела закончить. Рэйф двигался удивительно быстро для человека, который секунду назад казался парализованным горем. Он преодолел расстояние между ними в три широких шага, пахнущих дорогим одеколоном и чем-то металлическим, едким. Парень вклинился между ней и молодым полицейским за стойкой, заслонив Кэсси своей широкой спиной, обтянутой безупречным пиджаком.

— Кэсс, ну сколько можно? Может, хватит морочить голову уважаемым людям? — Его голос изменился. Теперь в нем звучала мягкая, тягучая патока, от которой у Кэсси внутри всё перевернулось. — Любимая, ты вводишь их в заблуждение. Ты же понимаешь, это может плохо сказаться на ведении дела. Шериф и так на пределе.

Рэйф не дожидался ответа. Его рука, сильная и твердая, обхватила её предплечье чуть выше локтя. Пальцы впились в мягкую кожу, и Кэсси почувствовала, как под его ногтями лопаются мелкие сосуды. Кэмерон рванул её на себя, лишая равновесия, и потащил к выходу.

На крыльце их ждал вязкий, перегретый воздух Отмелей, пахнущий солью и гниющими водорослями. Кэсси, отчаянно сопротивляясь, едва не впечаталась лицом в потный, обтянутый форменной рубашкой живот офицера Келлера. Офицер стоял у перил, лениво выковыривая что-то из-под ногтя коротким складным ножичком.

Девушка уперлась пятками своих старых, потрепанных кроссовок в бетонные плиты крыльца — она слышала этот противный звук трения резины о камень, чувствуя, как каждый дюйм сопротивления отдается болью в суставах.

— Отпусти, придурок! Мне больно! — выдохнула Кэсси, пытаясь вывернуть руку, но Рэйф только сильнее сжал пальцы. Она видела, как на её бледной коже уже начинают проступать уродливые, белесые пятна, которые к вечеру станут багровыми синяками в форме его ладони.

Келлер поднял голову. На его лице, лоснящемся от пота и дешевого лосьона после бритья, медленно расплылась ухмылка. Он лениво протянул руку и обменялся с Рэйфом коротким, мужским рукопожатием — тем самым жестом «своих парней», который в этом городе заменял любые законы. Его глаза, мутные и сальные, прошлись по фигуре Кэсси с тем же нескрываемым, липким вожделением, что и десять минут назад, когда она входила в участок. Для него она была не свидетелем, не человеком — просто еще одним симпатичным объектом в скучном рабочем дне.

— Что, шалит девчонка, Рэйф? — Келлер ухмыльнулся, и в уголке его рта блеснула капля слюны. — Трудно с ними в такую жару, кровь кипит, мысли в разные стороны.

— После смерти подруги нервы играют, сами понимаете, — отозвался Рэйф, и его голос снова стал голосом благовоспитанного мальчика из хорошей семьи. — Истерика за истерикой, везде мерещатся заговоры. Я отвезу её домой, дам аспирин и уложу поспать. Простите, что устроили тут сцену, офицер.

— Бывает, — Келлер понимающе кивнул и снова потянулся к карману за сигаретами.

Рэйф почти швырнул ее на переднее сиденье «Рэндж Ровера». Машина, выкрашенная в вызывающе-черный, антрацитовый цвет, стояла на парковке, раскаленной до состояния сковородки.

Дверца захлопнулась с тем самым тяжелым, «дорогим» звуком — глухой бум, за который люди выкладывают шестизначные суммы в автосалонах. Этот звук разом отсек весь мир: стрекотание кузнечиков в пыльной траве у обочины, далекий гул газонокосилки, которой старик Дженкинс ровнял свой идеальный газон через три квартала отсюда, и вонь перегретого мусора из баков за полицейским участком.

Рэйф на секунду замер. Его руки дрожали — мелкая, неприятная дрожь, какую видишь у алкоголиков со стажем или у хирургов-неудачников. Он лихорадочно пригладил свои светлые волосы — те самые волосы «золотого мальчика» из рекламы кукурузных хлопьев, за которые его так любил отец и избиратели штата. Но сейчас маска трещала по швам. Прежде чем обойти капот, он с размаху ударил по нему ладонью. Металл, раскаленный под полуденным солнцем, отозвался сухим, коротким стоном. Рэйф почувствовал, как жар проникает сквозь дерму, обжигая нервные окончания, — мгновенная, отрезвляющая боль, пахнущая дорожной пылью и сладковатым антифризом.

В салоне стояла удушливая густая атмосфера. Пахло «новой машиной» — смесью винила, свежевыделанной кожи и химии, — а еще его дорогим одеколоном «Silver Mountain Water», который теперь смешивался с чем-то неуловимо кислым. Это был запах страха, который Кэсси источала каждой порой своего тела, словно сломанный пульверизатор.

Кэмерон запрыгнул на водительское место. Пружины сиденья едва слышно крякнули под его весом.

— Выпусти меня, придурок! Ты слышишь?! Я ненавижу тебя! Ненавижу! — голос Кэсси сорвался на визг, который в замкнутом пространстве ударил по ушам.

Девушка вцепилась в рукав его пиджака — тонкая шерсть, стоившая больше, чем ее мать зарабатывала за три месяца в закусочной. Рэйф сорвал его с себя одним рывком, едва не вывернув локоть, и швырнул назад. Пиджак приземлился на заднее сиденье бесформенной кучей, накрыв собой заляпанный детский комикс, оставленный кем-то из племянников.

— Закрой рот, дура! — заорал парень, и на его шее вздулись вены. — Заткнись, пока я не помог тебе замолчать! Ты вообще соображаешь, что ты чуть не сделала?! Ты хоть на секунду включила свои крошечные куриные мозги?!

— Что я сделала?! — Кэсси не отступала, её лицо покраснело, а из глаз брызнули слезы ярости. — Не дала тебе и дальше корчить из себя святого?! Не сказала им правду?! Конечно, Рэйф! Ты же весь сделан из дерьма и вранья!

— Закрой свой рот, Кэссиди. Просто... закрой... рот.

Рэйф вставил ключ. В замке что-то сухо клацнуло. Двигатель отозвался низким рычанием. На приборной панели вспыхнули огоньки: уровень масла, температура, полный бак бензина.

Кэсси, охваченная внезапным приступом паники, рванула ручку двери. Раз, другой. Дерг-дерг. Механический звук, пустой и безнадежный. Но центральный замок уже сработал — короткое металлическое «клац», подозрительно похожее на звук взводимого затвора «Ремингтона».

— Открой! Открой сейчас же! — Кэсс била плечом в дверь, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая паника, заставляющая желудок сжаться в тугой узел.

Машина плавно тронулась с места, мягко перекатываясь через выбоины асфальта, которые городские власти обещали заделать еще к четвертому июля. В зеркале заднего вида полицейский участок — скучное кирпичное здание с выцветшим флагом — начал стремительно уменьшаться, дрожа и плавясь в мареве зноя, пока окончательно не превратился в маленькую точку.

— Ты куда меня везешь?! Рэйф, отвечай! Куда мы едем?!

— Успокойся, твою мать! — парень резко крутанул руль, и тяжелый внедорожник качнуло на подвеске. — Просто успокойся! Если хочешь сегодня вернуться домой, если хочешь вообще увидеть свою кровать — сиди смирно и не дыши. Ты меня поняла? Просто. Не. Дыши.

Рэйф посмотрел на неё — всего на долю секунды, — и Кэсси увидела в его зрачках нечто такое, что заставило её мгновенно притихнуть. Это не был гнев. Это был взгляд человека, который уже переступил черту, отделяющую «хорошего парня» от того, о ком потом пишут в криминальных хрониках на третьей полосе.

Машина неслась вперед по Мэйн-стрит, мимо совершенно обычных домов с их подстриженными лужайками, мимо забытого на дорожке ярко-красного трехколесного велосипеда, мимо женщины в синем халате, которая развешивала белье и прикуривала «Вайсрой». «Рэндж Ровер» скользил мимо, и никто вокруг не знал, что за тонированными стеклами, в запахе дорогой кожи и дешевого страха, только что закончился один мир и начался другой.