𝐛𝐚𝐫𝐫𝐞𝐧 𝐟𝐥𝐨𝐰𝐞𝐫 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В комнате стоял тяжелый, застоявшийся воздух, который можно было бы резать ножом для масла, если бы кому-то пришла в голову такая странная мысль. Это был дух закрытого пространства, где время не течет, а медленно разлагается. Доминирующим аккордом выступал химический шепот лавандовых саше — тех самых дешёвых «Great Value» из ближайшего «Walmart», которые должны дарить свежесть, но на деле лишь имитируют её. Сквозь эту синтетическую цветочную завесу пробивался запах старой, подкисшей бумаги — аромат пыльных библиотечных архивов, где хранятся отчеты о забытых преступлениях.

Окна были наглухо задрапированы тяжелыми портьерами цвета пыльной розы. Ткань была настолько плотной, что казалось, она способна поглотить крик. Лишь в одном месте, где шов разошелся на полдюйма, пробивался единственный луч заходящего солнца. Он вонзался в полумрак спальни, и в этом жестком свете медленно кружили пылинки. Где-то в глубине дома едва слышно гудел компрессор старого холодильника «General Electric» — «хммммм-взззз», — единственный звук, подтверждающий, что мир за пределами этой комнаты всё еще функционирует.

Это была спальня, которую можно встретить в любом типовом доме в пригороде, от Мэна до Орегона. На тумбочке из прессованных опилок, чье ламинированное покрытие «под дуб» уже начало пузыриться по краям, стоял наполовину пустой стакан воды. На его дне образовался мутный слой осадка, а на поверхности плавала крошечная, отчаявшаяся мошка. Рядом лежал тюбик гигиенической помады «ChapStick» — вишневый аромат, колпачок потерян. Под кроватью, в царстве пыльных кроликов, сиротливо забились тапочки с мордами зайцев; одно пластмассовое окошко-бусина оторвалось, отчего тапок приобрел жутковатое, подмигивающее выражение. Там же валялась стопка старых выпусков «Cosmopolitan», их глянцевые обложки с обещаниями «10 способов стать счастливой» выглядели здесь как злая шутка. Это была идеальная, стерильная декорация для самой заурядной жизни — скучной, предсказуемой и безопасной.

Если бы не западная стена.

Она не была украшена. Слово «декор» здесь не подходило, как не подходит оно для описания опухоли на рентгеновском снимке. Стена была оккупирована. Сотни фотографий, стандартных глянцевых прямоугольников 10х15, покрывали её от угла до угла, наползая друг на друга. Судя по характерному синеватому отливу и зернистости, они были распечатаны второпях в автоматическом киоске «Kodak» в местной аптеке «CVS».

Каждый снимок был вбит в стену канцелярским гвоздиком. Их разноцветные пластиковые шляпки — неоново-синие, кроваво-красные, ядовито-желтые — поблескивали в полумраке, как россыпь дешевых леденцов или конфет «M&M's». Но в том, как они были расположены, не было ничего сладкого. Они вонзались в плоть обоев с методичной, пугающей точностью. Казалось, тот, кто их вбивал, делал это с хирургической яростью, каждым ударом большого пальца загоняя острую сталь по самую шляпку, словно пытаясь не просто закрепить бумагу, а пришпилить к стене само время, не давая ему двигаться дальше.

Стена буквально вибрировала от этой скрытой агрессии. Тысячи застывших улыбок, тысячи взглядов, пойманных объективом, теперь были заперты в этом склепе из гипсокартона и дешевого глянца.

Сюжеты снимков были до тошноты предсказуемыми. Вот две девушки, похожие на сбежавших с вечеринки старшеклассниц, смеются. Их короткие шорты, старая баскетбольная форма, ржавый аттракцион в парке штата — всё это кричало о беззаботном лете, которое для них, наверное, уже никогда не наступит. Или вот парень и девушка. Они сидели на пыльном капоте старого «Шевроле», того самого, с отваливающейся хромированной накладкой на бампере. Солнце золотило их плечи, обещая вечность, которая, как оказалось, длится недолго.

А потом — снова троица. Две подруги, смеющиеся, как и в первом случае, и он.

Парень.

Он был такой, какой должен был быть. Высокий, с той костлявой худобой, которая в юности кажется статностю, а в тридцать лет превращается в тревожный сигнал. Его волосы, слишком длинные для любого, кто носит униформу или ходит в церковь по воскресеньям, падали на лоб дерзкими, непослушными волнами. А улыбка... Это была не улыбка. Это была ухмылка хищника, обещающая скорое разорение. Разбитое сердце — его специализация. А если повезет, то и неприятности с законом. Это был тот самый тип парня, который мог уговорить тебя украсть пончик из магазина, а потом сделать так, что ты будешь чувствовать себя королевой мира. И забудет твое имя к утру.

Но на этой стене, среди сотен других изображений, у него не было лица.

На каждой фотографии, где он мелькал, его глаза были выдраны. Не просто зачеркнуты, как школьные двойки в дневнике. Нет. Это была настоящая, жестокая экзекуция. Края бумаги вокруг глазниц были рваными, неровными, белыми, как сухожилия. Слой глянца был содран, обнажая подложку. А там, где острое лезвие «X-Acto» — тот самый, которым обычно вырезают звёздочки из бумаги для школьных спектаклей или собирают модели кораблей, — не справилось, в ход пошла шариковая ручка «Bic». Синие чернила впивались в бумагу с такой силой, что она прорывалась, превращая наглую улыбку в черное, бесформенное пятно. Гангрена, расплывающаяся по бумажному лицу.

И эти стикеры. Неоново-розовые, лимонно-желтые, цвета «Bubble Yum», которые любили жевать на переменах. Они были прикреплены к самым значимым, казалось бы, снимкам. На них, каллиграфическим почерком, каким пишут свадебные приглашения или открытки для бабушки, было выведено: «Все было неправильно».

Каждая буква «в» изгибалась с безупречной точностью. Каждая точка над «и» была жирной, идеальной, поставленной с таким нажимом, что кончик ручки почти прорывал глянец. Это был почерк, лишенный малейшей ошибки, но наполненный ужасающей, холодной решимостью.

Внизу, за стеной, послышался знакомый, низкий рокот. Сосед завел свою газонокосилку. «Вррр-вззз...» — пел её мотор, этот обыденный, усыпляющий звук субботнего вечера. Откуда-то доносился слабый, но настойчивый запах барбекю — паленое мясо, сладковатый аромат соуса «Heinz». Мир снаружи продолжал жить своей обычной, предсказуемой жизнью: счета за электричество, холодное пиво, вечерние новости о чём-то далёком и незначительном.

Но здесь, в этом золотистом полумраке, время застряло. Эта стена не была «комнатой воспоминаний». Это был морг, где каждое воспоминание было не просто похоронено, а вскрыто, изуродовано и выставлено на показ. Это было кладбище застывших мгновений, где единственным действующим лицом был акт уничтожения.

Все, что находилось в этой комнате — от скрипящего ворсистого ковра под ногами до безупречных, отточенных до совершенства записок — кричало о том, что любая видимость порядка — это лишь тонкая, хрупкая корка льда над бездной. И под этой коркой, запертая в четырех стенах самой обыкновенной спальни, билась тихая, методично оформленная ненависть. Безумие, обернутое в каллиграфию.

Кэссиди сидела на краю кровати, глядя на экран своего iPhone. Стекло было заляпано жирными отпечатками пальцев. В тусклом свете ночника экран казался слишком ярким, почти агрессивным.

В приложении «Gmail» открытым раневым зигзагом висело письмо. Оно было адресовано в ректорат университета — сухой, выхолощенный текст, составленный с той канцелярской жестокостью, на которую способны только люди, решившие уничтожить собственное будущее. Четыре года лекций в душных аудиториях, сорок тысяч долларов студенческого долга, который теперь висел на ней тяжелым ядром — всё это она предлагала отправить в мусорный бак. Прямо сейчас, когда до финишной прямой оставалось всего несколько месяцев.

Её палец завис над синим значком «Отправить». Кончик ногтя подрагивал. Она знала этот страх — он не был похож на острый укол адреналина. Это был старый знакомый, тяжелый и серый, как мокрое шерстяное одеяло. Он жил в её груди, питаясь её завтраками и коротким беспокойным сном. Бессмысленно пытаться прыгнуть, если твои ноги налиты свинцом. Кэссиди в сотый раз нажала кнопку блокировки. Экран погас, оставив её в темноте, наедине с запахом дешевого кондиционера для белья.

На прикроватной тумбочке ожил цифровой будильник. Красные сегменты светодиодов сменились на 10:00 РМ.

Пора было идти.

Кэсси поднялась, чувствуя, как затекли мышцы, и натянула старую, растянутую толстовку с капюшоном. Ткань была шершавой и пахла не столько духами, сколько солью Атлантики и той застарелой, невыветриваемой тоской, которая скапливается в углах старых домов. Очередной поход на побережье. Очередной раунд того коллективного, изысканного мазохизма, который местные жители благопристойно окрестили «вечером памяти».

Джон Би и Сара. Имена, которые в этом городе стали почти святыми, хотя при жизни их поливали грязью в каждом баре от Внешних отмелей до Чарльстона. Они утонули, пытаясь сбежать от Уорда Кэмерона — человека, чье имя теперь произносили шепотом, словно имя Волан-де-Морта из книжек, которые Кэссиди читала в детстве. Океан сожрал их, не поперхнувшись, превратив красивую историю побега в короткую заметку в разделе происшествий.

Пляж теперь стал общей территорией. Здесь, у кромки воды, которая всё еще пахла дизельным топливом и водорослями, собирались все. «Акулы» с их трастовыми фондами и белозубыми улыбками из высшего общества, и «живцы», у которых под ногтями вечно была грязь, а в карманах — мелочь на одну банку пива. Смерть влюбленной пары должна была стать тем самым ластиком, который сотрет границы. Утрата — великий уравнитель, так говорили взрослые, протирая очки и пряча глаза.

Кэссиди вышла на крыльцо, чувствуя кожей влажный, липкий воздух южной ночи. Она знала, что это ложь. Границы стерлись только для тех, кто верил в сказки и дешевые мелодрамы. Для «неопытных» людей, которые думали, что общее горе делает их семьей. На самом деле ненависть никуда не делась — она просто затаилась, выжидая, когда стихнут поминальные речи и погаснут костры на песке.

Она сунула телефон в задний карман джинсов. Письмо в ректорат подождет. В конце концов, в этом городе уход в небытие был гораздо более привычным делом, чем получение диплома.

Кэссиди зашагала в сторону берега, ориентируясь на глухой рокот прибоя — звук, который напоминал ей работу огромной, равнодушной дробилки. Океану было плевать на её университет, на её страхи и на то, сколько стикеров она наклеила на стену своей спальни. Океан просто ждал свою следующую порцию.

Мир вокруг Кэссиди не просто расплылся — он начал деформироваться, терять привычные углы и грани, как дешевая восковая свеча, забытая на капоте машины в разгар июльского солнцепека. Слезы, густые и горячие, превратили огни уличных фонарей в огромные, дрожащие одуванчики из белого ядовитого света.

Красный сигнал светофора на перекрестке больше не был просто сигналом — он кровоточил прямо в густую ночную сырость, растягиваясь в длинную, пульсирующую полосу, похожую на открытую рану на черном теле неба.

Опять этот приступ. Паническая атака, её старая «подружка», которая всегда приходила без приглашения. Кэсси знала её этапы так же хорошо, как расписание приливов или запах гниющих водорослей после шторма. Сначала воздух вокруг становится плотным, почти осязаемым, словно ты пытаешься дышать через слой мокрого войлока или жидкого цемента. Затем легкие начинают гореть — не из-за нехватки кислорода, а от его избытка, который превращается внутри в чистый озон. Сердце пускается в неровный, испуганный галоп, отдаваясь в висках и ушах сухими, тяжелыми ударами.

Кэсси замерла посреди дороги, вцепившись пальцами в грубую ткань своих джинсов так сильно, что костяшки побелели. Она начала часто-часто моргать, пытаясь стряхнуть эту вязкую пелену. «Вдох через нос на четыре счета, Кэсс, задержи на два, выдох через рот на шесть», — зазвучал в её голове голос доктора Арнетта, психолога с его вечным запахом мятных леденцов и поношенным твидовым пиджаком. Но сейчас этот голос был тонким и безнадежным, как звук заезженной пластинки на 45 оборотов, которую крутят в пустой комнате.

— Господи, Кэсс! Берегись!

Звук ворвался в её сознание раньше, чем мозг успел обработать картинку. Это был высокий, почти человеческий визг — звук протестующего металла и терзаемой, плавящейся резины, оставляющей на горячем асфальте глубокие черные шрамы. Воздух вокруг внезапно наполнился резким, химическим смрадом горелого пластика и паленого масла.

Чьи-то пальцы, впивающиеся в её предплечье с силой капкана — сомкнулись на коже. Кэссиди рвануло в сторону с такой сокрушительной энергией, что в плечевом суставе что-то отчетливо и болезненно хрустнуло, а шейные позвонки отозвались резкой вспышкой боли. Еще секунда — и она превратилась бы в печальную, нелепую сводку в завтрашнем выпуске «Island Gazette». Всего лишь пара строк мелким шрифтом на третьей полосе, зажатая между объявлением о продаже подержанного «Бостона-Вейлера» и рекламой скидок на наживку в магазине у причала. Её тело просто разлетелось бы по асфальту, как мешок с мокрыми костями, а чья-то дорогая машина получила бы вмятину на хромированном бампере.

— Кэсс! Мать твою, ты как? Ты меня слышишь, Кэсс?!

Она рухнула на колени, чувствуя, как мелкие камешки и грубая, наждачная поверхность тротуара мгновенно продирают ткань джинсов, вгрызаясь в плоть. Боль была тупой и запоздалой. Кэссиди не ответила. Её взгляд, всё еще затуманенный слезами, был прикован к черному матовому боку внедорожника, который замер всего в футе от того места, где она стояла мгновение назад. Двигатель машины всё еще рычал, издавая низкое, утробное ворчание. Из-под колес поднимался тонкий сизый дымок, смешиваясь с туманом.

Стекла внедорожника были затонированы в ту глухую, непроницаемую черноту, которая делает машину похожей на гроб на колесах или на кусок обсидиана, вырванный из недр земли. Они не отражали свет, они его поглощали. Но на одно мимолетное мгновение, на ту крошечную, судорожную секунду, когда тяжелый кузов машины качнулся на своей мощной подвеске после резкого торможения, лучи уличного фонаря скользнули по лобовому стеклу под тем единственным, точным углом, который на миг уничтожил все блики.

Внутри, за этим черным стеклом, сидел человек.

Кэссиди почувствовала, как по её позвоночнику пополз ледяной холод, не имеющий ничего общего с влажным ночным бризом. Она видела его профиль — четкий. Эти непокорные, вечно спутанные пряди волос, выгоревшие на солнце до цвета сухой соломы, которые, она знала это точно, пахли дымом костра, солью и самым дешевым шампунем «Suave» из супермаркета. Ту самую линию челюсти — упрямую, выступающую вперед.

Но футболка... Господи, эта футболка ударила её сильнее, чем мог бы ударить бампер.

Белая, застиранная до того специфического серого оттенка, который приобретают вещи после сотни стирок в жесткой воде, с растянутым, бесформенным воротом. Слева, прямо над сердцем, красовалось маленькое изображение — разбитое сердце, вышитое грубыми красными нитками. Кэссиди помнила каждую деталь этой вышивки. Она видела, как Джон Би, щурясь от яркого солнца на веранде «Ломбардии», неумело орудовал иглой, протыкая плотную ткань и смеясь над тем, что теперь он «официально помечен» как собственность Сары. Она помнила каждый неровный стежок, каждый узелок, завязанный его заскорузлыми пальцами.

Внедорожник вдруг очнулся от секундного оцепенения. Двигатель взревел. Машина рванула с места. Шины снова взвизгнули, выплевывая на асфальт еще один слой жженой, вонючей резины, и машина растворилась в вязкой темноте улицы, оставив после себя лишь два алых пятна габаритных огней.

— Я в порядке... — Кэссиди с трудом протолкнула слова через сжавшееся горло. — Я... я в норме, Ки.

Она подняла глаза на Киару. Подруга стояла над ней, и в неровном мерцании неисправного светофора её лицо окрашивалось то в болезненно-желтый, то в тревожно-оранжевый цвет. Киара тяжело дышала, её плечи ходили ходуном, а в глазах, расширенных от шока, застыла та самая смесь ужаса и липкой, паточной жалости, которую Кэссиди всегда ненавидела. Эту жалость обычно приберегают для безнадежно больных или тех, кто окончательно тронулся умом.

— Скажи мне, что это был он, — прошептала Кэсси, вцепляясь пальцами в предплечье Киары так сильно, что её короткие ногти наверняка оставили следы. — Скажи это, Ки. Ты ведь тоже его видела? Ты видела чертову футболку с сердцем? Скажи мне!

— Кэсс... Господи, Кэсс, пожалуйста, не начинай... — Голос Киары дрожал, срываясь на плач. — Это был просто внедорожник. Какой-то обдолбанный турист на арендованной тачке или очередной придурок из «акул», который решил, что дорога принадлежит ему. Ты едва не погибла, Кэсс! Твои колени... посмотри на них, они же в хлам.

Кэссиди медленно опустила взгляд вниз. Деним на коленях превратился в грязные лохмотья, сквозь которые густо сочилась темно-красная, почти черная в свете фонарей кровь. Она медленно пропитывала ткань, расширяясь темными пятнами. Это было больно.

Но футболка с разбитым сердцем тоже была реальной. Она не могла быть галлюцинацией, порожденной панической атакой. Галлюцинации не оставляют следов жженой резины.

— Скажи мне, что это был, мать твою, ОН! — закричала Кэсси.

— Мне так жаль, дорогая... Господи, мне так жаль, — прошептала Киара.

Она шагнула вперед, и её объятия были похожи на попытку склеить разбитую вазу, осколки которой уже начали превращаться в пыль. Кэссиди уткнулась лицом в плечо подруги, и в нос ей ударил густой запах: шампунь «Herbal Essences» с ароматом кокоса. Киара прижала её сильнее, и Кэсси чувствовала, как под её собственными пальцами перекатываются лопатки подруги, обтянутые толстовкой..

В паре домов от них с противным, дребезжащим звуком включился старый кондиционер. Где-то в глубине жилого квартала зашелся в ленивом лае пес, а потом послышался приглушенный мужской голос, призывающий его заткнуться. Мир продолжал вращаться. Люди продолжали чистить зубы, смотреть вечерние шоу и ненавидеть своих соседей за громкую музыку.

— Но их не вернуть, Кэсс. Ни его, ни Сару, — голос Киары дрожал, в нем слышались слезы, которые она пыталась сглотнуть. — Океан — это не сказка. Это просто очень много соленой воды и очень глубокое дно. Я скучаю по ним так, что у меня зубы сводит, правда. Каждое утро я просыпаюсь и первые пять секунд думаю, что сейчас спущусь вниз и увижу их на кухне, ворующих мой завтрак. А потом... потом я вспоминаю.

Кэссиди медленно отстранилась. Она посмотрела на свои руки — на костяшках виднелись следы старых ссадин, а под ногтями была обычная прибрежная грязь.

— Я ненавижу Кэмеронов, — произнесла девушка. — Ненавижу их всех до единого.

Она подумала об Уорде Кэмероне. О человеке, чье лицо она сотни раз видела на рекламных щитах компании «Island Development» — загорелое, уверенное, с белозубой улыбкой, которая должна была внушать доверие. Она ненавидела то, как он носил свои кашемировые пуловеры, накинутые на плечи, и то, как он покровительственно хлопал работяг по плечу, прежде чем лишить их земли.

— Я ненавижу Уорда. Я ненавижу Рэйфа. Он выглядит как обычный избалованный придурок, но внутри у него пустота, Ки. Там просто холодный мрак.

Кэссиди сделала глубокий вдох, чувствуя, как в легких оседает влажная пыль. На соседнем крыльце зажегся свет, и на порог вышел мужчина в одних трусах и растянутой майке. Он выставил на пол пустую бутылку из-под молока и, почесав живот, скрылся в доме.

— Я ненавижу каждого, кто проходит мимо их домов и просто отводит глаза, — продолжала Кэсс. — Каждого, кто считает, что их смерть — это просто «трагическое стечение обстоятельств» или, что еще хуже, «закономерный итог». Они говорят о Джоне Би и Саре так, будто они были какими-то цифрами в отчете о несчастных случаях на воде. Словно их жизни стоили не больше, чем банка просроченной тушенки.

Она снова посмотрела в ту сторону, где исчез внедорожник. Там, за углом, где начинались тени, реальность казалась тоньше.

Прибрежная полоса, растянувшаяся от гниющих свай старой пристани до «Рифа» — бара, где воздух всегда был густым от запаха прогорклого масла и дешевого светлого пива, — превратилась в некое подобие импровизированного святилища. Это была длинная, изломанная линия огней: десятки костров выплевывали искры в равнодушное черное небо, а между ними, прислоненные к выброшенным на берег корягам или пришпиленные к облупившимся доскам заборов, стояли фотографии.

Джон Би и Сара.

Это не были профессиональные студийные портреты. Нет, это были те самые живые, зернистые снимки, которые делают на бегу: распечатки из киосков «Walgreens» или «CVS», края которых уже начали сворачиваться от влажности, а глянцевая поверхность покрылась тонким налетом морской соли. На них они оставались вечно девятнадцатилетними. У Сары на одном из фото в волосах запутался кусочек водоросли, а Джон Би с копной спутанных волос и той самой дерзкой полуухмылкой, которая говорила: «Да пошли вы все». Они выглядели как люди, которые собирались жить вечно, заводить детей, покупать в кредит стиральные машины и спорить о том, чья очередь выносить мусор. Теперь их мечты были аккуратно упакованы в раздел «то, чего никогда не случится», а сами они стали просто пищей для крабов.

Здесь всё было пропитано их короткой жизнью. На импровизированных алтарях из ящиков для наживки стояли их любимые напитки: липкие бутылки «Фанты», банки теплого «Пабста», которые уже начали собирать на ободках песок. Рядом лежали вскрытые пачки «Читос» и недоеденные гамбургеры из «Дикой утки» — еда богов для тех, у кого в кармане редко водилось больше десяти долларов. Из портативных колонок, чьи аккумуляторы медленно садились, доносились приглушенные ритмы их любимых песен — легкий регги и старый рок, звуки, которые раньше ассоциировались с беззаботным летом, а теперь казались погребальным звоном.

Скорбь стерла границы. В эти часы «акулы» с Фигурной восьмерки не поправляли свои идеально отглаженные поло от «Ralph Lauren» и не морщили носы при виде ржавых пикапов. Они стояли плечом к плечу с «живцами», чьи майки были покрыты пятнами от машинного масла и имели бахрому по краям от старости. Смерть оказалась той самой единственной вещью, которую нельзя было купить или обменять на трастовый фонд. У всех была одна причина стоять здесь, вдыхая едкий дым кедра и старых покрышек.

Кэссиди шла по песку, который уже растерял дневной жар и теперь казался холодным и равнодушным. С каждым шагом мелкие, острые песчинки просачивались сквозь пальцы ног, царапая кожу — обычное, раздражающее ощущение, которое в другое время заставило бы её поморщиться. Прохладный ночной ветер, пахнущий гниющими водорослями и дизелем, бесцеремонно облизывал её разбитые коленки.

Она непроизвольно шипела, когда соль, висевшая в воздухе, попадала на свежие раны. Боль была острой, примитивной и очень реальной. Она жгла нервные окончания, напоминая о том, что тело всё еще функционирует, что кровь всё еще бежит по венам, подчиняясь скучному ритму сердца. Физическая боль не могла заглушить ту черную каверну, что разверзлась у неё в груди, ни на йоту, ни на крошечный дюйм. Но в этой пульсации в коленях было что-то обнадеживающее.

«По крайней мере, я всё еще чувствую это», — подумала Кэсси, глядя на то, как очередной костер выбрасывает ввысь сноп оранжевых искр.

Кэссиди тяжело опустилась на старое байковое покрывало, расстеленное прямо на песке. Оно было из тех дешевых вещей, что покупаются в «Уолмарте» за пять долларов по акции: выцветший синий фон, покрытый катышками, с дурацкими мультяшными крабами и пучеглазыми рыбами. Костер, сложенный из обломков старых ящиков и соснового топляка, неистово грыз дерево всего в паре футов от них. Пламя трещало и плевалось искрами, звук был похож на лопанье пузырчатой упаковки — сухой, методичный и раздражающий.

С каждым вечером людей на берегу становилось всё меньше. Первоначальный шок, который гнал толпы к океану, начал выветриваться. Скорбь — штука утомительная; она требует энергии, а у жителей Внешних отмелей были свои счета за электричество, неисправные кондиционеры и забитые водостоки. Кому было дело до призраков двух подростков, когда в холодильнике киснет молоко, а завтра нужно снова тащиться на работу?

— Он опять не пришел.

Этот шепот прорезал треск костра. Кэсси услышала его так четко, будто мир вокруг внезапно выключил все остальные звуки. Говорил Джей Джей. Он склонился к самому уху Киары, его голос был хриплым, пропитанным многодневной усталостью. Джей Джей выглядел паршиво: его волосы спутались в один колтун, а под глазами залегли тени, которые не смыло бы и литром самого крепкого кофе.

— Помолчи, пожалуйста, — так же тихо отозвалась Киара. Она сидела, обняв колени. — Он никогда не был близок с Сарой. Она была для него просто... ну, ты знаешь. И её смерть для него ничего не изменит. А что касается Кэсси...

— Что касается Кэсси? — Кэсс обернулась так резко, что в шее что-то хрустнуло.

Она застала их в неловкой, почти интимной позе: Джей Джей обнимал Киару за плечи, пытаясь согреть её или самого себя, и в уголках его глаз, там, где морщились мелкие складки кожи, блестели влажные точки — крошечные, едва заметные слезы.

— Ничего, Кэсс, правда, — Джей Джей поспешно отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, на которой чернели следы от копоти. — Мы просто... мы говорили о своем. О делах в «Рифе». Совсем не о том, о чем ты могла бы подумать. Честное слово.

Он улыбнулся — это была кривая, фальшивая улыбка, которую нацепляют, когда не хотят отвечать на неудобные вопросы.

— Не врите мне, — Кэссиди сощурила глаза. — Думаете, я совсем головой тронулась? Что я сижу тут и пускаю слюни, ничего не замечая? Я знаю, о ком вы шепчетесь.

Она подалась вперед, и свет костра подчеркнул её грязные, содранные колени и лихорадочный блеск в глазах.

— Хватит вспоминать про этого ублюдка Рэйфа! Хватит, я прошу вас! Вы ждете его здесь? Серьезно? Ждете, что этот психопат придет сюда с баночкой пива и почтит память тех, кого их семейка втоптала в грязь?

Кэсс едва не сорвалась на крик. В нескольких метрах от них какая-то женщина в растянутых тренировочных штанах обернулась на звук её голоса, а потом равнодушно вернулась к своему термосу.

— Он не придет, потому что у него нет души, — продолжала Кэссиди, и её голос теперь дрожал от едва сдерживаемой ярости. — У него внутри пусто! Перестаньте искать оправдания для монстра только потому, что он носит чистые рубашки и пользуется дорогим парфюмом. Заткнитесь. Просто заткнитесь про него.

Девушка снова отвернулась к огню, чувствуя, как жар опаляет лицо. Ей хотелось, чтобы они спорили с ней, чтобы кричали в ответ, но Джей Джей и Киара молчали.

Кэссиди потянулась к пластиковому ящику из-под молока, который кто-то притащил с заднего двора «Рифа» и бросил на песок дном вверх. На нем, среди налипшей чешуи и серой пыли, стояло несколько бутылок. На дне перевернутого ящика, среди песчинок и пустых окурков, теснилось несколько бутылок. Кэсси выбрала ту, что пониже. Это было дешевое фруктовое пойло с виноградным вкусом — из тех напитков, которые рекламируют загорелые подростки в телевизоре, но которые на деле пахнут не летом, а химической лабораторией и залежалой жевательной резинкой «Хубба-Бубба». Такие штуки обычно подают на детских праздниках в бедных кварталах, чтобы придать им налет взрослости.

Пальцы, всё еще дрожащие после приступа, скользнули по запотевшему стеклу. Она резко рванула металлическую крышку, и та, подавшись с противным сухим щелчком, впилась зазубренным краем в подушечку большого пальца.

— Черт... — прошипела она, глядя, как на коже выступает крошечная, яркая капля крови.

Кэсси слизнула кровь — на вкус она была солоноватой и металлической, — и сделала глоток. Виноградный сироп обжег горло своей приторной сладостью, оставляя послевкусие дешевого ароматизатора.

В этот момент к кострам начали подтягиваться новые «акулы». Их было легко узнать даже в темноте: по манере держаться, по тому, как свет пламени играл на их дорогих часах и как мягко хрустел песок под их палубными туфлями «Sperry», которые стоили больше, чем весь гардероб Джей Джея, включая его любимую куртку и запасные джинсы.

Среди них Кэсс сразу выцепила взглядом Топпера.

Топпер. Бывший парень Сары. Золотой мальчик с идеально уложенными волосами, которые не портил даже соленый бриз. С первого взгляда он казался просто еще одним манекеном из каталога одежды для парусного спорта, парнем, чья главная жизненная стратегия заключалась в использовании маминой кредитки. Но в его глазах, когда он смотрел на океан, было что-то, что не продается в бутиках Чарльстона.

Он любил Сару. Любил её той душной, собственнической и отчаянной любовью, которая часто путает нежность с насилием, но всё же была единственным настоящим чувством в его стерильной жизни. Когда она исчезла в пучине, Топпер не просто плакал. Он действовал так, как учат в его кругах: если проблему нельзя решить, её нужно купить. Топп нанимал частных спасателей, снаряжал катера с сонарами, платил водолазам, чтобы те прочесывали каждый дюйм дна, надеясь вытащить на свет хотя бы бледные, раздутые тела Джона Би и Сары. Он хотел вернуть её — даже если бы она была просто куском холодного мяса.

Глядя на него, Кэсси понимала: он скорбит. Но его скорбь была «акульей». Она была упакована в дорогую оболочку сдержанности, в ту самую социальную броню, которую высшее общество надевает на похороны вместе с черными галстуками.

Топпер подошел к ней неслышно. Его рука — ухоженная, с чистыми ногтями — легла ей на плечо. Он слегка сжал его, коротким, тяжелым жестом. Это было классическое мужское утешение, которому учат в закрытых школах: не показывать слабости, не давать волю слезам, просто обозначить свое присутствие. От него пахло дорогим одеколоном с нотками сандала и едва заметным запахом джина.

— Кэсс... — голос Топпера был низким и ровным. — Мне очень жаль. Правда. Каждый раз, когда я прихожу сюда и вижу эти костры, я вспоминаю её. Вспоминаю, как она смеялась.

Кэссиди посмотрела на его руку на своем плече, потом на бутылку в своей руке.

— Это нормально, Топп, — ответила она, и голос прозвучал удивительно спокойно, почти равнодушно. — Именно для этого мы все здесь. Чтобы вспоминать. И чтобы не дать им уйти окончательно.

Кэсси медленно подняла голову, и ее шейные позвонки отозвались сухим, едва слышным хрустом. Глаза Топпера, покрасневшие от соли и табачного дыма, встретились с ее взглядом. Она протянула ему бутылку «Миллер Лайт», покрытую липким конденсатом. Этикетка наполовину отклеилась, скатавшись под ее пальцами в грязный серый катышек — одна из тех раздражающих мелочей, на которых мозг зацикливается, когда мир вокруг начинает трещать по швам.

Кэсси грустно улыбнулась. Ее взгляд соскользнул в сторону черного «Рэндж Ровера», который вспорол тишину пляжа, тяжело подпрыгивая на песчаных наносах. Двигатель еще не успел затихнуть, издавая характерное «тик-тик-тик» остывающего металла, когда передняя дверца распахнулась.

Передняя дверь распахнулась с тем самым тяжелым, «дорогим» щелчком, который Кэсси ненавидела. На песок вывалилась Уиззи. Младшая сестра Сары выглядела так, будто её пропустили через соковыжималку: волосы, обычно аккуратно причесанные горничными, теперь дикими каштановыми прядями хлестали её по лицу, запутываясь в дужках очков. Она бежала, и её кроссовки — белые, новенькие «Адидасы» — безнадежно тонули в сером песке. За стеклами очков Кэсси увидела не просто слезы, а ту самую детскую панику, когда мир рушится, а ты даже не знаешь, куда деть руки. Девочка никогда не приходила сюда раньше. Это было место для тех, кто уже успел обрасти шрамами.

А затем открылась водительская дверь.

Из прохладного, пахнущего «новым авто» и мятой нутра внедорожника выбрался Рэйф. Он выглядел так, будто направлялся на воскресную службу или на обед в загородный клуб: футболка из тонкого хлопка, ни единой лишней складки, и волосы — Господи, эти его волосы, — уложенные волосок к волоску, зацементированные дорогим лаком. На его лице застыла та самая маска вежливой отстраненности, которую Кэсси видела в кошмарах. Это было лицо человека, который только что переехал кошку и теперь размышляет, не испачкал ли он шины.

Мир вокруг вдруг стал очень резким, зазубренным. Кэсси почувствовала, как во рту разливается знакомый медный привкус — вкус приближающейся истерики.

— Что... что он здесь делает?! — Кэсси вскочила с пледа, который скомкался под ее ногами. Девушка мертвой хваткой вцепилась в тонкое запястье Уиззи, почувствовав, как бьется пульс девочки. — Зачем ты его привела?! Ты ведь знала! Ты, маленькая дура, ты же знала, что он не должен приближаться к этому месту!

— Кэсси, пусти, больно... — Уиззи всхлипнула, её лицо исказилось от испуга. — Кэсси, прости, пожалуйста, папа не пускал меня одну, он сказал: «Либо с Рэйфом, либо сиди дома», а я просто... я так хотела быть здесь...

— Пусть сваливает! — Кэсси сорвалась на крик, который больше напоминал визг бензопилы, наткнувшейся на гвоздь. В её голове пульсировало: убирайся-убирайся-убирайся. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как перед глазами начинают плясать красные мушки. Реальность вокруг начала плавиться: звук прибоя стал оглушительным, как грохот поезда в туннеле. — Слышишь? Пусть валит отсюда! Мы сами тебя проводим, только пусть этот ублюдок уедет! Уедет!

Рэйф захлопнул дверь. Глухой звук удара отозвался в костях Кэсси. Он медленно, почти лениво двинулся в сторону Топпера. Его походка была непринужденной, — так человек идет за утренней газетой или за пачкой сигарет. В мире, где совершались зверства, Рэйф Кэмерон продолжал просто ходить по земле, не оставляя на ней кровавых следов.

Топпер бросил на Кэсси быстрый, тревожный взгляд — в его глазах читалось: «Тише, Кэсс, бога ради, не сейчас». Он оставил банку пива на песке и пошел навстречу Рэйфу. Он хотел перехватить его раньше, чем случится неизбежное. Чтобы они не столкнулись. Чтобы не было этих слов, которые потом не заберешь назад. Топп знал: если эти двое столкнутся, если их взгляды скрестятся, начнется химическая реакция, которую не остановить ни молитвами, ни кулаками.

Слишком много всего они пережили — или, точнее, слишком мало от них осталось после того, что они пережили.

— Кэсси, эй, посмотри на меня. — Джей Джей подсел ближе. От него пахло костром и дешевым одеколоном, который он использовал, чтобы скрыть запах травки. Джей Джей положил руку ей на плечо, и Кэсси почувствовала, как его пальцы слегка подрагивают от сдерживаемой ярости. — Хочешь, я его уведу? Просто скажи слово. Мы с парнями проводим его до самой машины... и проследим, чтобы он нажал на газ.

Джей Джей смотрел на Рэйфа — на этот безупречный затылок, на эту идеальную прическу.

— Он не должен здесь находиться, Кэсси. Грязи не место среди людей, которые пришли скорбеть. Хотя то, что чувствует этот ублюдок, в словаре Смита-Вессона называется как-то иначе. Скажи слово, и мы это закончим.

Кэсси не слышала его. Она видела только Рэйфа — его идеальную прическу, его пустой взгляд и то, как равнодушно звезды отражались от полированного капота его машины. Мир сузился до размеров одного пляжа, в котором не хватало кислорода, и единственным звуком в ее ушах был ее собственный, срывающийся на истерический визг голос, бьющийся о стену ледяного безразличия Кэмерона.

Девушка допила остатки «Миллера» — теплое, отдающее металлом пойло оставило на языке противный кислый налет. Она небрежно швырнула бутылку, и та с глухим, коротким «чпок» вонзилась в серый, влажный песок. Кэсси не сводила с него глаз. В груди, где-то чуть ниже ребер, ворочалось тяжелое, холодное чувство, которое она привыкла называть ненавистью, хотя это слово казалось слишком коротким и плоским для того ада, который они воздвигли на двоих.

Она ненавидела Рэйфа Кэмерона так, как ненавидят застарелую зубную боль: тупую, изматывающую, ставшую частью повседневности. Она ненавидела его за всё то дерьмо, через которое они продрались, оставив на колючках клочья собственной кожи. Но больше всего ее бесило его спокойствие. Это не было спокойствием святого или даже пофигиста; это была ледяная, непробиваемая стена эгоизма и полного отсутствия интереса к чему-либо, что не касалось его лично. Рэйф Кэмерон существовал в собственном вакууме, где не было места сочувствию — только чистое, рафинированное «я».

Даже здесь, на этом заплеванном берегу, он умудрялся выглядеть так, будто сошел со страниц каталога для богатеньких ублюдков. На нем была черная футболка — из того дорогого хлопка, который не выцветает на солнце и не покрывается катышками после первой стирки, — и голубые джинсы, сидевшие на нем идеально. Глядя на него, Кэсси видела не парня, потерявшего сестру. Она видела Наследника. Маленького принца империи Уорда Кэмерона, который надел этот статус вместе с чистыми носками. Смерть Сары не оставила на нем и следа — он просто стряхнул ее с себя.

Рэйф медленно повернул голову. Его взгляд — тяжелый, свинцовый, пропитанный неприкрытым пренебрежением — врезался в нее. В этом взгляде не было вопроса, только ответ, который он давал миру каждый чертов день: «Ты ничто».

Это было их личное, выпестованное годами безумие. Взаимная ненависть, ставшая их общим одеялом. Обида, такая густая и осязаемая, что ее, казалось, можно было потрогать руками. Они стояли друг против друга, разделенные парой ярдов песка и бесконечной пропастью из несправедливости и сломанных жизней, и Кэссиди чувствовала, как во рту снова появляется вкус меди.

В это мгновение мир сузился до размеров этой пляжной полосы, запаха гниющей тины и двух людей, которые хотели бы убить друг друга, но были прикованы друг к другу цепью общего, вонючего прошлого.

Где-то вдалеке кричала чайка — противно, надсадно. Рэйф не моргнул. Кэссиди тоже. У них была вся вечность, состоящая из этого чистого, незамутненного яда.