Американская мечта

Понедельник в Вудтауне начался с колючего ветра, который швырял в лицо пригоршни ледяной крупы. Дома всё прошло по привычному сценарию: короткая вспышка раздражения отца из-за немытой посуды, усталое молчание матери и тяжелое, давящее ощущение в груди, с которым Макс вышел за порог. Это не имело отношения к протестам или горшкам — просто серая бытовая энтропия, высасывающая силы.

У входа в школу его встретил гигантский глянцевый баннер «ГОРИЗОНТЫ БУДУЩЕГО», хлопающий на ветру. Яркие улыбающиеся лица студентов на плакате выглядели издевательством на фоне серых стен Вудтаун Хай.

В холле пахло свежей краской и воском для пола — администрация вылизала здание к приезду гостей. Макс дошел до своего шкафчика, привычно скинул куртку на крючок и запер дверцу. Металл звякнул сухо и окончательно.

«Коробка» уже дежурила у кабинета истории. Атмосфера была странной — смесь мандража перед опросом домашнего задания и облегчения после бури.

Марк, уткнувшись в учебник, лихорадочно бормотал под нос, словно заклинание:

— Война за испанское наследство... 1701 год... Филипп Пятый... Людовик Четырнадцатый... Ребята, если он спросит про Утрехтский мир, я труп.

Эмма стояла чуть в стороне, прислонившись к стене. Она методично, почти механически жевала «Сникерс», глядя в никуда. Рядом с ней замер Чад. Между ними ощущался колючий, враждебный нейтралитет — они больше не были «королем и королевой» школы, они были просто двумя людьми, стоящими на пепелище своих отношений.

Подошел Джош. Он выглядел бодрее всех. Он по очереди обменялся крепкими рукопожатиями с Марком, Максом и, помедлив секунду, с Чадом.

Чад первым нарушил тишину. Он повернулся к Эмме, не поднимая глаз:

— Прости меня. За всё. За то, что не слышал.

Эмма замерла с батончиком в руке. Она медленно пережевала кусок и тихо ответила:

— И ты меня прости. За то, что... ну, ты сам знаешь

Чад тяжело вздохнул и обернулся к парням. Его лицо, обычно выражающее только самоуверенность, сейчас казалось непривычно открытым и честным.

— Ребята... я никогда в этом не признавался публично. Но какой же я всё-таки... тупоголовый. Просто дегенерат.

— Перестань, Чад, — Джош хлопнул его по плечу. — Главное, что ты это выговорил.

— Мы и так знали, что ты тупоголовый, — подала голос Мэри, настраивая фокус на камере своего телефона. Она сказала это без злобы, скорее с привычной долей сарказма, который был её броней.

— Мэри, вот не надо тут сейчас, а? — беззлобно огрызнулся Чад, и на его губах впервые за неделю промелькнуло подобие прежней усмешки. — Дай человеку побыть в моменте раскаяния.

Макс смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то отпускает. Это было то самое «Прощёное воскресенье», перенесенное в школьные коридоры. Они стояли здесь — побитые, штрафованные, со сложными личными делами, но живые и настоящие.

— Элайджа пришел? — тихо спросил Макс, оглядывая коридор.

— Видел его у библиотеки, — ответил Марк, не отрываясь от учебника. — Тихий, как мышь.

Кажется, он реально сдержал слово.

В этот момент по школьному радио раздался бодрый голос миссис Харрис: «Вниманию всех учащихся! После третьего урока просим занять свои места в актовом зале. Торжественное открытие ярмарки «Горизонты будущего» начнется через пять минут после звонка на четвёртый урок. Присутствие всех классов обязательно».

— Ну что, будем строить наше «великое будущее»? — Энн поправила лямку рюкзака.

***

Сцена в пустом коридоре во время третьего урока ощущалась как кадр из триллера, где звук шагов по линолеуму кажется оглушительным. Макс шел в туалет, чувствуя, как школа замерла в неестественном ожидании праздника — уроки сократили, учителя были на взводе, а тишина в коридорах давила на уши.

И именно там, в узком переходе между вторым и третьим блоком, он столкнулся с Элайджей.

Тот шел прямо по центру, не прижимаясь к стенкам, как обычно. Его взгляд был направлен строго вперед, сквозь стены, сквозь Макса. Элайджа не моргал. В его походке было что-то механическое, отрешенное, словно он был лунатиком, выполняющим четкую программу. Он прошел мимо, даже не задев Макса плечом, но от него повеяло холодом, как от открытого морозильника.

Когда Макс вернулся в класс и быстро пересказал это «коробке», забившейся в угол у задних парт, по лицам ребят пробежала тень.

— Он прошел мимо и даже не кивнул? — переспросил Джош, нервно крутя в руках ручку. — После того, как в пятницу мы вроде как... пожали руки?

— Он вообще меня не видел, Джош, — Макс присел на край парты. — Он смотрел сквозь меня. Знаете, так смотрят люди, которые уже приняли решение и просто идут к цели.

— Чё он задумал? — Джош подался вперед, понизив голос до шепота.

— Может, он решил просто уйти? — предположила Мэри, поглядывая на дверь. — Забрать документы и исчезнуть? Да и вообще, он всегда странный был.

Марк, который до этого молча листал учебник, внезапно захлопнул его.

— Ребята, вы помните, что он сказал Чаду? «Ты пожалеешь»

В этот момент по коридору пронесся резкий, дребезжащий звонок. Третий урок окончен. Время «Горизонтов будущего» настало.

— Нам нужно найти его в толпе, — Макс встал, чувствуя, как давящее ощущение в груди превращается в четкий сигнал тревоги. — Если он в зале, мы должны сидеть рядом.

***

Актовый зал гудел, как потревоженный улей. Повсюду мелькали яркие пиджаки представителей колледжей, бейджики, буклеты и растяжки. В воздухе стоял стойкий запах лака для волос и казенного энтузиазма.

Макс почти бежал по коридору, когда его взгляд зацепился за знакомую долговязую фигуру на втором этаже. Вадим стоял у перил, и на его белом худи ярко выделялся синий бейджик участника от Технологического колледжа. Он выглядел здесь чужим — слишком резким, слишком «уличным» для этого стерильного праздника профориентации.

— Привет, Вадим! — крикнул Макс по-русски, чувствуя, как родная речь на мгновение сбрасывает с него оковы английского A2, в котором он вечно путал времена.

Вадим медленно повернул голову. Его глаза за линзами очков были прищурены, он внимательно сканировал толпу внизу.

— Вот мы и встретились, Макс, — ответил он на том же языке, и его голос прозвучал удивительно спокойно.

— Да... — Макс остановился на секунду, тяжело дыша. — Понедельник наступил, а пока... ничего страшного не произошло. Всё тихо.

Вадим криво усмехнулся, поправляя бейджик, который явно ему мешал.

— Да. Мартовские иды наступили, Макс, но... они ещё не прошли.

Он на мгновение замолчал, оглядывая нарядный холл.

— Слушай, где тут у вас туалет? А то в вашем «храме знаний» черт ногу сломит.

— Туда, — Макс махнул рукой в сторону коридора, примыкающего прямо к актовому залу. — Рядом с главным входом в зал.

Вадим кивнул и, не спеша, пошел в указанном направлении. Макс проводил его взглядом и почувствовал, как Джош тянет его за рукав.

— Макс, пошли! Места в середине займем, пока «футбольный блок» всё не оккупировал! — крикнул Джош.

«Коробка» ввалилась в актовый зал. Энн сразу начала высматривать в президиуме миссис Шев, Мэри уже подняла телефон над головой, выискивая лучший ракурс для трансляции, а Марк продолжал что-то беззвучно шептать — видимо, Утрехтский мир всё еще не давал ему покоя.

Они сели в седьмом ряду. Огромная люстра под потолком медленно начала тускнеть. На сцене, за трибуной с гербом школы, появилась фигура председателя попечительского совета школы мистера Смита. Он поправлял галстук, сияя голливудской улыбкой, за которой скрывался страх перед коллективным письмом, лежащим в его столе.

— Дамы и господа, учащиеся и гости! — разнесся по залу усиленный колонками голос председателя. — Мы начинаем наш форум «Горизонты будущего»!

Макс обернулся. Он искал глазами Элайджу, но того не было ни в партере, ни на задних рядах. Зато он заметил, как в боковую дверь зала, ту самую, что вела со стороны туалетов, тихо зашел Вадим. Он не сел к своей делегации, а остался стоять в тени тяжелых бархатных штор, скрестив руки на груди.

Официальная часть в актовом зале тянулась мучительно долго. Директор рассуждала о «синергии образования и индустрии», миссис Харрис зачитывала приветственное письмо от городского совета, а приглашенный спикер из местной торговой палаты полчаса объяснял ценность «мягких навыков». В зале стояла духота; единственным развлечением для учеников было наблюдать, как блики от огромной люстры играют на лысине мистера Бука, сидевшего в первом ряду.

Наконец, прозвучали заветные слова: «А теперь приглашаем всех ознакомиться с экспозициями на тематических площадках!».

Толпа с облегчением хлынула из зала. Гуманитарный класс направился в свой «родной» кабинет истории. Там, где еще утром Марк, запинаясь, объяснял суть Утрехтского мира 1713 года, всё преобразилось. Парты были сдвинуты, а на них красовались экспонаты Технологического колледжа.

Вадим, единственный на сегодня «докладчик» от своего учебного заведения стоял в центре кабинета, сняв бейджик и оставшись в белом худи просто. Перед ним на столах лежали разобранные узлы трансмиссий, какие-то лазерные уровни и массивный макет роботизированного манипулятора.

— Добро пожаловать в реальный мир, — негромко произнес Вадим, когда «коробка» и примкнувшие к ним Чад с Эммой вошли в класс.

Он выглядел здесь на своем месте. Его движения стали точными, а голос — уверенным. Он не читал по бумажке, как Миллер.

— Это гидравлический привод с программным управлением, — Вадим указал на блестящую металлическую конструкцию. — Мы в колледже учим не только как это собрать, но и как заставить это работать на вас. Пока вы учите даты войн, мир переходит на полную автоматизацию.

Джош с интересом потрогал холодный металл манипулятора.

— И на этом реально можно научиться работать за пару лет? — спросил он. После всей школьной драмы перспектива просто работать руками и техникой казалась ему на удивление заманчивой.

— Если голова на плечах есть — можно, — Вадим глянул на Чада.

Чад промолчал, рассматривая чертежи, разложенные на парте, где обычно сидел Макс. Он выглядел притихшим, словно масштаб представленной техники заставил его почувствовать себя маленьким. Эмма стояла рядом, задумчиво вертя в руках рекламный буклет колледжа.

Мэри привычно навела камеру на Вадима.

— Слушай, технарь, а это безопасно? Выглядит так, будто оно может откусить руку, — подмигнула она.

— Безопасно, если соблюдать протокол, — Вадим поправил очки и вдруг посмотрел на Макса. В его взгляде на секунду промелькнуло то самое выражение «Мартовских ид». — Но в любой сложной системе всегда есть уязвимость. Главное — знать, куда нажать.

Макс стоял у окна. С этой точки был виден школьный двор, где у черного входа в техблок стоял одинокий фургон с логотипом службы доставки. Элайджи нигде не было видно.

— Вы про «уязвимость» в технике или в жизни? — тихо спросила Энн, подходя к столу Вадима.

— Везде, — Вадим взял со стола небольшую деталь, похожую на шестеренку, и крутанул её. — Если один зубчик сломан, вся машина рано или поздно встанет. Даже если она выглядит идеально покрашенной.

В кабинете истории, среди портретов великих реформаторов и карт колониальных захватов, презентация колледжа выглядела как вторжение будущего в пыльное прошлое.

***

Вадим, вытирая руки ветошью, заканчивал свой рассказ. Он говорил о технологии переработки молока, о пастеризации и автоматизированных линиях — вещах приземленных, понятных и бесконечно далеких от метафизических мук Вудтаун Хай.

— В целом, на этом всё, — Вадим облокотился на парту, его очки блеснули в свете ламп. — Если есть вопросы — задавайте. А лучше просто приходите к нам, там хотя бы учат тому, что можно потрогать руками.

В этот момент дверь кабинета тихо открылась. Элайджа зашел бесшумно, словно тень, отделившаяся от стены. На нем было то самое серое худи, капюшон накинут, руки в карманах. Он выглядел настолько истощенным и невидимым, что большинство учеников даже не повернули головы.

Заходя, он сделал одно короткое, едва уловимое движение кистью — щелкнул замок, запирая дверь изнутри. Этот сухой звук утонул в голосе Вадима и шепоте Мэри с Эммой.

— Глянь, — шепнул Джош, толкнув Макса локтем. — Нарисовался.

— Странно, — Макс нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холод. — Где он был всё это время? И почему он... так стоит?

Элайджа не пошел к парте с приборами. Он замер у самой двери, за спинами одноклассников, став живым барьером между ними и выходом. Его лицо было бледным до синевы, а взгляд — неподвижным.

— Есть вопрос, — негромко, но отчетливо произнес Элайджа.

Голос был лишен эмоций, как звук системной ошибки. Все начали оборачиваться. Вадим замер, его рука, тянувшаяся к сумке, остановилась на полпути.

— Да? — сказал Вадим, не ожидая, что его спросят. — Мы слушаем.

Элайджа не ответил. Он медленно вынул правую руку из-под худи. Но в ней не было флешки, телефона или исписанного листа с требованиями.

В тусклом свете кабинета истории хищно блеснула вороненая сталь. Тяжелый, угловатый пистолет выглядел в его тонкой руке неестественно огромным, как инородное тело,

ворвавшееся в мир школьных ярмарок и учебников.

В классе мгновенно стало вакуумно тихо. Воздух словно выкачали насосом. Макс увидел, как у Джоша побелели костяшки пальцев, как Мэри медленно, на чистом инстинкте, подняла камеру телефона, и как Чад, замерший рядом с Эммой, внезапно стал очень, очень маленьким.

— Мой вопрос... — Элайджа поднял оружие, и ствол уставился прямо в пространство между Вадимом и своими бывшими одноклассниками. — Мой вопрос в том, сколько весит ложь, когда она наконец пробивает дно?

— Парень, ты серьёзно? — сказал Вадим, но его речь оборвалась на полуслове.

Звук выстрела в закрытом пространстве кабинета истории был не просто громким — он был физически болезненным, как удар по барабанным перепонкам. Запах пороха мгновенно смешался с ароматом полироли и пыли.

Джош охнул, его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на линолеум, прижимая руки к правому бедру. Сквозь пальцы и ткань тут же начала толчками проступать густая, темная кровь. В классе воцарилась парализующая тишина, прерываемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Элайджи и криками боли Джоша.

— Если кто-то подойдет, здесь будет... — Элайджа обвел стволом застывших ребят, его глаза бешено метались, — раз, два... восемь трупов.

— Элайджа, пожалуйста... — прошептал Марк, его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Прости нас. Мы не хотели... мы правда...

— Заткнись! — сорвался на крик Элайджа. — Твои извинения стоят не больше, чем бумага в твоем учебнике. Вы все — соучастники. Вы смотрели. Вы смеялись. Вы позволяли этому быть.

Вадим стоял неподвижно у стола с оборудованием. Он смотрел на Элайджу не с ужасом, а с тяжелым, аналитическим прищуром технолога, который видит систему, идущую вразнос. Он понял: это и есть тот самый «огонь». И этот огонь сейчас выжжет всё.

Внезапно Вадим схватил тяжелый металлический амперметр со стола и с силой швырнул его в окно. Звон разбитого стекла на мгновение разорвал густое напряжение. Элайджа инстинктивно дернул головой на звук, и в ту же секунду Вадим бросился к нему.

Он не успел. Элайджа, несмотря на дрожь, среагировал быстрее — он выставил пистолет прямо перед грудью подбегающего Вадима. Тот замер и поднял руки на полпути, в двух метрах от ствола.

— Еще шаг, и ты первый, — прошипел Элайджа. Его рука тряслась, но палец лежал на спусковом крючке. — Вы все... я вас ненавижу. За вашу нормальность. За ваши улыбки. За то, что вы думали, что можно просто сказать «прости» и пойти дальше пить свой латте.

Джош на полу скорчился, его лицо стало мертвенно-бледным, он издал тихий, хриплый стон.

— Будешь орать, рыжий — я тебя пристрелю, чтоб не мучался! — рявкнул Элайджа, даже не глядя на него.

Эмма стояла у парты, вцепившись в её край так, что побелели пальцы. Внизу живота внезапно возникла резкая, тянущая боль, от которой потемнело в глазах. Она почувствовала, как по ногам пробежал холод, но не издала ни звука, боясь привлечь внимание сошедшего с ума одноклассника.

— Элайджа, ты понимаешь, что ты делаешь? — тихо спросил Макс.

— О, Макс? — Элайджа перевел взгляд на него, и в этом взгляде было что-то глубоко личное, болезненное. — Ты ведь такой же, как я. Изгой. Чужой. Но ты выбрал их, — он кивнул на Чада, который стоял как вкопанный, не в силах даже дышать. — Ты предал меня, Макс.

Вадим сделал медленный, почти незаметный шаг вперед.

— Спокойно, — его голос звучал пугающе ровно. — Хочешь убивать — убивай. Начни с меня. Не трогай их, я уже вон, — показал на бороду, — старый. Я не ученик этой школы. Мне двадцать три. Я пришёл сюда просто рассказать про колледж. Но если ты хочешь кого-то убить — начни с меня. Я старше. Я крепче. Я уже прожил больше.

— Вадим, что ты делаешь?! — вскрикнул Макс на русском, чувствуя, как сердце заходится в безумном ритме.

Вадим не ответил. Он продолжал сокращать дистанцию, глядя прямо в глаза глаз Элайджи. Фаер задыхался, его лицо дергалось.

— Ты сейчас можешь сделать самую главную ошибку, — тихо сказал Вадим, остановившись в метре от пистолета. — И ты её уже сделал, нажав на курок первый раз. Но еще не поздно всё остановить. Опусти ствол. Дальше — только пустота. Ты этого хочешь?

В кабинете истории время окончательно раскололось. Сквозь дыру в разбитом окне врывался ледяной мартовский воздух, но он не мог выветрить удушливый запах пороха и страха.

Элайджа стоял, содрогаясь всем телом. Крупные слезы катились по его исцарапанным щекам, смешиваясь с грязью и потом, но пальцы на рукоятке пистолета застыли в мертвой хватке. Он плакал навзрыд, по-детски, захлебываясь, но дуло всё так же смотрело в грудь Вадима.

В коридоре послышался грохот берцев и резкие, лающие команды полиции. Стук в запертую дверь был таким сильным, что задрожали портреты на стенах.

— ОТКРОЙТЕ! ПОЛИЦИЯ ШТАТА! — закричали снаружи.

Чад, чьи нервы не выдержали этого давления, рванулся вперед. Он решил, что это его единственный шанс на искупление — одним рывком со спины повалить этого костлявого

безумца. Но Элайджа, ведомый каким-то звериным чутьем, вскинул руку.

Грохот!

Пуля прошла в считанных сантиметрах над головой Мэри, выбив кусок штукатурки над доской.

— ВСЕМ СТОЯТЬ! — завизжал Элайджа, его голос сорвался на безумный хрип. — Еще одно движение, и я начну стрелять по рядам!

Вадим не шелохнулся. Он медленно поднял руки, ладонями вперед, и начал движение. Его лицо было пугающе спокойным, словно он читал схему неисправного станка, а не смотрел в глаза смерти.

— Послушай меня, — негромко сказал Вадим, перекрывая рыдания парня. — Сказано ведь в Библии: «Не убий». И эта пуля не сделает тебя свободным...

Вадим сделал еще шаг. Он был уже совсем рядом, почти на расстоянии вытянутой руки.

— Опусти... — начал Вадим.

Элайджа закричал, этот звук был полон такой нечеловеческой муки, что Макс невольно зажмурился.

Выстрел. И еще один. В упор.

Первая пуля раздробила Вадиму правую кисть, вторая ушла в бок, под ребра. Белоснежное худи в мгновение ока окрасилось багровым. Вадим охнул, его лицо исказилось, он инстинктивно схватился левой рукой за правый бок, в область печени. Его ноги подкосились, и он медленно, тяжело осел на окровавленный линолеум.

— Прости меня и его, Боже... — прохрипел Вадим на русском, сжимаясь от невыносимой вспышки боли, затем его крик — дикий, надрывный — заполнил класс, заглушая удары в дверь.

Элайджа, окончательно потеряв связь с реальностью, начал палить в потолок. Гильзы со звоном падали на пол, штукатурка сыпалась на головы лежащих учеников.

— ВСЕ НА ПОЛ! ВСЕ ВНИЗ! — кричала Мэри, прижимая голову к полу.

В этот момент дверь вылетела с петель, в щепки разнесенная тараном. В проем ворвался свет тактических фонарей.

— БРОСЬ ОРУЖИЕ! — заорали спецназовцы.

Элайджа, шатаясь, начал разворачиваться к двери, направляя пистолет на полицейских. Это был момент верной смерти — его бы изрешетили на месте.

Но Чад, уже не думая о собственной безопасности, вскочил. В этом прыжке была вся его ярость и всё его отчаяние. Он перехватил руку Элайджи, мощным ударом выбил пистолет, который отлетел под парту, и с силой толкнул Фаера в сторону двери. Элайджа рухнул на щепки от двери, придавливаемый весом полицейских, которые навалились на него сверху.

В классе воцарилась тишина, прерываемая только щелчками наручников и тяжелым дыханием.

Макс поднял голову. Перед ним была картина, которую он никогда не сможет нарисовать. В углу, прислонившись к парте, корчился от боли Джош, его штанина была полностью пропитана кровью. А прямо перед Максом, на грязном полу, лежал Вадим. Он дышал часто и поверхностно, его левая рука была прижата к ране в боку, а из-под пальцев продолжала сочиться жизнь.

— Вадим... Джош... — прошептал Макс, пытаясь ползти к ним, пока полицейские кричали «Не вставать!».

Они были еще живы. Но мартовские иды в Вудтаун Хай всё-таки собрали свою кровавую дань.

Воздух в кабинете истории был пропитан металлическим привкусом крови и едким запахом пороха. Мир сузился до одной точки: белого худи Вадима Измайлова, превратившегося в карту расплывающегося багрянца.

Макс не слышал полицейских, кричавших ему оставаться на полу. Он не видел тактических фонарей, шаривших по комнате. Он полз. Его колени скользили по влажному линолеуму, руки лихорадочно нащупывали ткань одежды Вадима.

— Вадим! Вадим, дыши! — русскоязычный голос Макса звучал как осколок битого стекла.

Тело Вадима внезапно содрогнулось. Его начало рвать — организм отторгал травму. В порыве отчаянной, безумной силы Макс схватил его за плечо и перевернул на бок, в ужасе от того, что тот может задохнуться. Голова Вадима безвольно откинулась назад, глаза сжались. Он обмяк. Стал полностью, пугающе неподвижным. Макс снял его очки, боясь сделать хуже.

— УБИЙЦА! — крик Макса прорезал хаос, первобытный русский вой, обращенный к потолку, к миру, к забившейся фигуре Элайджи, которого скручивала полиция. — УБИЙЦА! ТЫ УБИЛ ЕГО!

Он принялся трясти Вадима потемневшими от крови руками, пытаясь вытащить его из небытия.

— Вставай! Вадим, сука, вставай! — рыдал он, чувствуя, как рассудок трещит по швам.

Затем послышался тяжелый стук медицинских сумок. Двое парамедиков в неоновых жилетах ворвались в пространство, буквально отшвырнув Макса в сторону. Один из них придавил

грудь Макса коленом, чтобы удержать его, пока другой натягивал кислородную маску на лицо Вадима.

Слева от Макса разворачивалась еще одна катастрофа. Эмма согнулась пополам, её лицо превратилось в призрачную маску агонии. Она вцепилась в живот, из её губ вырвался низкий гортанный стон — стресс от стрельбы спровоцировал в ней нечто ужасающее и физическое.

Макс вскочил на ноги, когда они подняли носилки с Вадимом. Он превратился в вихрь движений, ведомый безумием, которому было плевать на пушки или приказы. Он попытался рвануть за ними, его ботинки скрипели в крови.

— Нет! Стой! — истошно закричал Макс на русском, думая, что это как-то остановит медиков.

У двери он столкнулся с кем-то. Мэри. Она вцепилась в его плечи мертвой хваткой.

— Макс, стоп!

— Пусти! — он пытался оттолкнуть её, его глаза были дикими и невидящими.

— Куда ты собрался, Макс?! — крикнула Мэри в ответ, их лица разделяли считанные сантиметры. — Посмотри на себя! Ты ничем ему не поможешь! Ты только будешь мешать!

Пока они боролись, в коридоре мимо них пролетели еще одни носилки. Джош. Он был в сознании, его лицо исказилось в безмолвном мучительном крике, руки впивались в ремни, пока медики мчали его к выходу. Вид этого рыжеволосого футболиста, сломленного и истекающего кровью, стал последним ударом.

Макс снова рванулся, но Мэри всем весом оттолкнула его назад, прочь от коридора с носилками, в соседний кабинет французского.

В кабинете французского было темно и неестественно тихо. За дверью, в школьном коридоре, бушевал ад: крики офицеров, металлический грохот носилок, плач и вой сирен, проникающий сквозь щели окон. Но здесь, среди плакатов с видами Парижа и спряжений глагола être, время застыло.

Макс сполз по двери на пол. Его руки, всё еще влажные и липкие от крови Вадима, дрожали так сильно, что он не мог их контролировать. Он смотрел на свои ладони, и в его глазах это была не просто кровь — это была сама жизнь его друга, которую он не смог удержать.

— Убийца... — прошептал он на русском, и это слово сорвалось на хрип. — Убийца!

Он начал яростно вытирать руки о свои джинсы, потом о ковер, пытаясь избавиться от этого красного клейма, но кровь только размазывалась, въедаясь в кожу и под ногти. Его сознание дало трещину. В голове крутились обрывки фраз Вадима.

Мэри не ушла. Она стояла рядом, тяжело дыша, и смотрела на него. Её камера — её вечный щит — теперь лежала на парте, забытая и выключенная. Она видела Макса настоящим: разбитым, окровавленным и совершенно обезумевшим от горя.

— Макс, посмотри на меня, — она опустилась перед ним на колени, хватая его за запястья, чтобы он перестал раздирать свою одежду. — Макс!

Он дернулся, пытаясь вырваться, его глаза были дикими, не узнающими её.

— Он умер, Мэри! Он не дышал! Я видел, как он... его рвало, а потом он просто... — Макс говорил на русском, захлебываясь словами, которые она не понимала, но чей смысл был ясен без перевода. — Зачем он полез? Зачем он полез под пули?! Это должен был быть я!

— Замолчи! — Мэри встряхнула его так сильно, что его голова мотнулась. — Он жив, пока медики там. Слышишь? Они профи. Они делают свою работу. А ты... ты сейчас просто сойдешь с ума, если не остановишься.

Она прижала его руки к его же груди, заставляя почувствовать ритм его собственного сердца, которое колотилось как пойманная птица. Макс уткнулся лбом в её плечо, и его наконец прорвало. Это был не плач, а сухой, ломающий ребра стон.

В комнате было темно, пахло залежалым мелом и старыми учебниками. Макс рухнул на пол, его дыхание было рваным, с истерическими всхлипами. Он посмотрел на свои руки — кровь Вадима засыхала в складках ладоней. Он начал скрести ковер, тишина кабинета французского казалась могильной.