Американская мечта

Дверь кабинета французского открылась с тяжелым, сухим щелчком, который эхом разнесся по пустому коридору. Мэри мягко, но настойчиво подтолкнула Макса к выходу. Его все еще трепало — не от страха, а от того ледяного, колючего холода, который всегда приходит на смену истерике. Руки, которые он так яростно вытирал о штаны, казались ему чужими и неподвижными, как у манекена.

— Давай, Макс... надо выходить, — тихо, почти безжизненно шептала Мэри. — Нельзя же здесь сидеть вечность.

Коридор встретил их звенящей, стерильной тишиной. Еще час назад здесь кипела жизнь, пахло кофе и дешевым парфюмом, а теперь на полу валялись брошенные листовки «Горизонтов будущего», растоптанные буклеты колледжей и чья-то одинокая кроссовка. Дальше по коридору виднелась желтая лента полиции, преграждающая путь к кабинету истории.

— А куда идти? — спросил Макс. Его голос был плоским, лишенным интонаций. Он смотрел в пространство, словно забыл, как ходить.

— Не знаю... сейчас, подожди, я позвоню, — Мэри достала телефон. Ее пальцы дрожали, но она старалась сохранять деловой вид.

Она отошла на пару шагов, поворачиваясь к Максу спиной, и прижала трубку к уху. Макс слышал только обрывки ее фраз, хотя она старалась говорить почти шепотом.

— Марк? Вы где?.. Что там было, когда я Макса увела? — она запнулась, бросив быстрый взгляд через плечо на сгорбленную фигуру друга.

— Что?.. — слова Марка едва-едва раздавались из трубки так, что Макс не слышал, — Я в деталях не помню... Джоша и этого, в белом... их унесли. У Эммы что-то отошло, да... мы за ними на машине Чада в больницу уехали... нас не пустили.

Мэри на секунду закрыла глаза, впитывая информацию.

— А в школе кто-то есть из наших? Энн?.. Ушла с мисс Эванс... Поняла.

Она сбросила вызов и обернулась. Лицо ее было бледным, но непроницаемым.

— Что там? — Макс поднял на нее глаза. — Где они?

— Они... они по домам разошлись, Макс, — солгала она, не решаясь сказать правду о больнице и крови.

— По домам? — Макс горько усмехнулся, и этот звук был страшнее его крика. — Как они могут быть дома, когда тут такое? Как можно просто пойти домой и... пить чай?

Мэри не ответила. Она медленно залезла в карман своей модной куртки и достала электронную сигарету. Затянулась, и густое облако пара с приторным запахом ягод поплыло по коридору, смешиваясь с запахом гари, который все еще тянуло из кабинета истории.

— Зачем ты куришь в коридоре? — тупо спросил Макс, глядя на мигающий индикатор в ее руке. — Нас же... нас накажут. Директриса увидит...

Мэри выпустила струю пара и посмотрела на желтую полицейскую ленту в конце коридора, за которой криминалисты в белых комбинезонах фотографировали пятна крови на линолеуме.

— Хуже уже не будет, Макс, — ответила она, и в ее голосе прорезалась та самая взрослая, холодная усталость. — Поверь мне. Хуже уже точно не будет.

Она сделала еще одну затяжку и протянула свободную руку Максу.

— Пошли отсюда. На улицу.

***

Возле шкафчиков Макс стоял как манекен. Его колотило так сильно, что зубы стучали друг о друга. Мэри, не выпуская одноразку из рук, быстро достала его куртку и начала буквально натягивать её на него, как на маленького ребенка.

— Где мой рюкзак? — прошептал Макс, оглядываясь по сторонам блуждающим взглядом. — Там... там тетрадь по истории. Вадим говорил, что я должен записать...

— Пойдем, Макс. Потом найдем, — Мэри резко застегнула на нем молнию и накинула на плечи свою сумку с камерой. — Сейчас это вообще не важно.

Она схватила его за локоть, и они двинулись к главному выходу. Просторный вестибюль, который обычно был залит светом и шумом, теперь казался холодным бетонным мешком. Стеклянные двери школы были заклеены какими-то распоряжениями, а за ними виднелись красно-синие отблески мигалок.

Как только они толкнули тяжелую створку и вышли на крыльцо, дорогу им преградил офицер в бронежилете с надписью «ПОЛИЦИЯ».

— Стоять. Куда вы направляетесь? — голос полицейского был сухим и властным. Он приподнял руку, останавливая их.

Макс вздрогнул и чуть не упал, но Мэри крепче вцепилась в его руку. Она не отвела взгляд.

— Мы уходим домой, — отрезала она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Мы были там, в кабинете. Мы спрятались в школе.

Полицейский окинул их взглядом: бледное, почти серое лицо Макса, пятна крови на его лице, руках, джинсах и застывшую маску решимости на лице Мэри. Он коснулся своей рации.

— У нас тут двое гражданских на главном выходе. Парень и девушка. Парень, кажется, в шоковом состоянии.

— Нам нужно идти, — повторил Макс на русском, глядя куда-то сквозь офицера. — Мне нужно... мне нужно найти Вадима.

— Вы никуда не пойдете, пока не пройдете через пункт регистрации у парковки, — офицер указал в сторону желтых тентов, развернутых прямо на газоне. — Имена? Из какого вы класса?

Мэри крепче сжала локоть Макса, чувствуя, как его кости буквально ходят ходуном под курткой. Она сделала шаг вперед, заслоняя его собой от холодного, изучающего взгляда офицера.

— Мэри Рифеншталь, — четко отчеканила она, — и Макс Коваленко. Десятый класс.

Полицейский начал что-то записывать в планшет, его лицо оставалось непроницаемым, казенным. Но Макс его уже не видел. Перед глазами, как помехи на старом телевизоре, вспыхивали кадры: белое худи, красная лужа, закатившиеся глаза Вадима. В ушах, перекрывая шум раций, зазвучал его собственный голос, сорванный до хрипа.

— Убийца... — прошептал Макс. Сначала тихо, почти неслышно.

Офицер поднял голову от планшета:

— Что ты сказал, сынок?

— Убийца! — Макс вдруг рванулся вперед, вырываясь из хватки Мэри. Он вцепился в жесткую ткань бронежилета полицейского, его лицо исказилось от невыносимой, безумной боли. — Где Вадим?! Вы его забрали! Где он?! Он жив?! Отвечай, он жив или нет?!

— Парень, успокойся! Назад! — офицер инстинктивно положил руку на кобуру, отступая на шаг. Его напарник уже двинулся к ним, готовый скрутить Макса.

— Вы дали ему выстрелить! — орал Макс, захлебываясь воздухом. — Вы стояли за дверью, а он... Вадим там лежал! Скажи мне, что он дышит! Скажи!

— Макс, прекрати! Хватит! — Мэри навалилась на него всем весом, обхватывая со спины и оттаскивая от полицейского. Она видела, что офицеры уже на взводе, их пальцы напряжены.

— Он не знает! Никто сейчас не знает!

Она буквально волокла его по асфальту в сторону желтых тентов регистрации. Макс перестал сопротивляться, его ноги подкосились, и он просто повис на ней, продолжая что-то бессвязно бормотать на русском.

— Тише, тише... — Мэри вела его к выходу по школьному дворе. — Сейчас запишемся и уедем.

У пункта регистрации было людно. За длинным столом сидели волонтеры в ярких жилетах. Там, среди хаоса, Макс увидел мать Энн — она сидела на складном стуле, закрыв лицо руками, а рядом с ней школьный психолог, мистер Скотт, пытался всунуть ей в руки стакан с водой. Все они выглядели как тени, как декорации к фильму, который Макс больше не хотел смотреть.

— Имена? — спросил волонтер у стола, даже не поднимая глаз.

Мэри во второй раз назвала их имена волонтеру, ее голос звучал бесцветно и механически. В этот момент полог шатра резко откинулся, и внутрь влетел Марк. Он выглядел ужасно: куртка была расстегнута, лицо покрывали какой-то странной серой пыли.

— Я из больницы приехал... — тяжело дыша, произнес он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно. — Там всё равно... смотреть нечего. Оцепление, никого не пускают.

Волонтер за столом вскинул руку, преграждая ему путь:

— Парень, стоп. В школу нельзя, здесь зона работы спецслужб.

— Да плевать мне на школу, — огрызнулся Марк, даже не глядя на него. Он кивнул в сторону Макса и Мэри. — Я за своими одноклассниками.

Он схватил Макса за плечо, почти силой разворачивая его к выходу. Они вышли из-под желтого тента в холодный воздух школьного двора, который теперь казался абсолютно чужим. Возле полицейского кордона стояла гудящая толпа родителей. Один из них — высокий мужчина в помятом пальто — бросился им наперерез, едва завидев парней.

— Макс! — голос Геннадия сорвался на хрип. — Господи, Макс! Ты жив... Ты в порядке?

Он попытался обнять сына, схватить его за плечи, лихорадочно проверяя, не ранен ли тот, но Макс застыл прямо и неподвижно, как ледяное изваяние. Он даже не посмотрел отцу в глаза. Его взгляд был прикован к асфальту, где еще виднелись свежие следы протекторов скорой помощи.

— Отстань от меня, — холодно произнес Макс. Его голос прозвучал как хруст ломающегося льда.

Отец замер, его руки так и остались висеть в воздухе.

— Макс, я всё утро обзванивал морги и больницы... Пойдем в машину, мать там с ума сходит...

— Я сказал — отстань, — Макс сделал шаг назад, отодвигаясь от него, как от опасного незнакомца. — Тебя там не было. Никого из вас там не было.

Он резко развернулся к Марку и Мэри, полностью игнорируя протянутую руку отца и его растерянный, полный боли взгляд.

Геннадий сделал широкий шаг и почти подбежал к сыну, его лицо побагровело от смеси страха и ущемленной гордости.

— Ты как с отцом разговариваешь?! — взревел он, и в следующее мгновение воздух рассек резкий звук удара.

Тяжелая ладонь Геннадия обрушилась на щеку Макса. Голова парня мотнулась в сторону, но он даже не вскрикнул. На бледной коже мгновенно проступил ярко-красный след, но взгляд Макса остался таким же остекленевшим, только внутри него что-то окончательно оборвалось.

— Прекратите! — Марк рванулся вперед, вставая между ними и выставляя руки перед грудью Геннадия. — Вы что, не видите, в каком он состоянии?! Как вы смеете?!

Но Макса уже было не остановить. Пощечина подействовала как детонатор. Холодная апатия мгновенно испарилась, сменившись бешеным, нечеловеческим гневом. Он шагнул к отцу, игнорируя попытки Марка его удержать, и закричал прямо в лицо Геннадию, срывая голос до хрипа:

— Ударь еще раз! Давай! Это всё, что ты можешь?! — Макс захлебывался словами, его трясло уже не от холода, а от ярости. — Где ты был, когда в нас стреляли?! Где ты был, когда мой друг истекал кровью на моих руках?! Папа, ты очень занятой человек!

Он ткнул пальцем в сторону краснокирпичного школьного здания.

— Нас там убивали! Настоящими пулями! Уходи! Слышишь? Убирайся к матери, в свою машину, в свою правильную жизнь! Ты мне не отец, ты просто человек, которого там не было!

Геннадий отшатнулся, пораженный не словами, а тем пугающим безумием, которое горело в глазах сына. Он никогда не видел Макса таким — сорванным с петель, окровавленным и абсолютно чужим.

Мэри с камерой на шее молча стояла в стороне, продолжая сжимать в руке свою электронную сигарету. Она видела, как «Коробка» окончательно замыкается внутри себя, отрезая всех «взрослых» и «чужих» колючей проволокой пережитой боли.

***

Геннадий так и остался стоять на парковке, прижав ладонь к груди, словно пощечина, которую он дал сыну, обожгла его самого. Он смотрел вслед уходящим подросткам, не в силах пошевелить ни рукой, ни языком. Его мир «правильных решений» и «отцовского авторитета» рассыпался в прах под взглядом Макса.

— Куда пойдем? — хрипло спросил он, заглядывая Максу в лицо. — В больницу нас всё равно не запустят, я же говорю... там всё перекрыто, даже прессу не подпускают.

Макс остановился. Красный след от пощечины на его щеке теперь горел на фоне мертвенно-бледной кожи. Он поднял голову и посмотрел куда-то поверх школьных крыш.

— Есть одно место, — тихо произнес он. — Там нас не тронут.

Они шли молча. Мэри просто шла рядом, чувствуя, как от Макса исходит почти физический холод. Марк шел чуть позади, озираясь, словно ожидая погони.

Русская церковь встретила их тяжелым запахом ладана и абсолютной, звенящей тишиной. Внутри было пусто. Ни прихожан, ни священника — только мерцание нескольких догорающих свечей у икон. Свет падал из высоких окон длинными косыми лучами, в которых медленно кружилась пыль.

Они дошли до северной стены и, не сговариваясь, опустились прямо на холодный деревянный пол под огромным темным распятием. Макс сел в центре, обхватив колени руками. Слева от него устроилась Мэри, справа — Марк.

Там, в этой тишине, защищенный древними ликами святых, Макс вновь сломался.

Сначала это был тихий, утробный вой, от которого у Марка пошли мурашки по коже. Макс раскачивался из стороны в сторону, и его голос начал расти, заполняя пустое пространство храма.

— Господи, если Ты есть... — прошептал он на русском, и его голос сорвался на крик. — Почему?! Почему он там лежит?! Вадим... он же просто пришёл... он хотел рассказать про колледж... а его... в живот... две пули...

Он закрыл лицо руками, и слезы потекли сквозь пальцы, капая на пол.

— Это ужас? — Макс поднял голову к распятию, и его глаза были полны безумного, пророческого отчаяния. — Элайджа убил не только Вадима. Он убил нас всех. Эту школу, этот город... всё! Господи, за что Ты его оставил?! Почему Ты молчал, когда он нажимал на курок?!

Мэри инстинктивно прижалась к его плечу, а Марк положил свою тяжелую руку ему на спину, пытаясь удержать его от этого разрушительного вихря боли. Но Макса было не остановить. Он выплескивал всё: и травлю Чада, и холодность отца, и окровавленное белое худи Вадима, которое теперь стояло у него перед глазами как вечный упрек всему живому.

— Я думал... если мы напишем письмо... если мы просто скажем правду... всё изменится. А ничего не изменилось. Вадим в крови... Джош... я даже не знаю, жив ли он сейчас...

Он всхлипнул так сильно, что весь содрогнулся. Мэри крепче прижалась к нему. Марк молчал, только сильнее сжимал его плечо.

В пустой церкви, под будто виноватым взглядом распятого Божьего Сына, трое шестнадцатилетних подростков сидели на холодном полу. Никто из них не плакал красиво. Это был настоящий, некрасивый, тяжёлый плач — когда горло сжимает, а дыхание становится коротким и болезненным.

Голос Макса, поначалу тихий и сиплый, сорвался в надрывный, исконно русский вой — тот самый плач, который веками оглашал холодные избы и пустые храмы. Он не просто плакал, он причитал, раскачиваясь всем телом, словно пытаясь вытрясти из себя ту свинцовую тяжесть, что осела в груди.

— Господи... за что же это? — стонал он, и слова на родном языке падали на каменный пол тяжелыми каплями. — Вадимка... родненький... за что ты подставился? Зачем ты пошел на этот свинец?!

Его глаза горели, веки распухли и саднили так, будто в них насыпали битого стекла. Слезы текли непрерывно, обжигая щеку, где еще алел след от отцовской пощечины. Но физическая боль была ничем по сравнению с той бездной, что разверзлась внутри.

— Это я... это всё из-за меня, — запричитал он, захлебываясь воздухом, переходя на судорожный шепот. — Я же видел его... Я не остановил... я промолчал! Вадим из-за меня там лежит, в этой луже... его белое худи... оно же всё красное теперь! Это я его привел в эту проклятую школу! Если бы не я, он бы сейчас дома был...

Марк и Мэри сидели рядом, оцепенев. Они не понимали слов, но чувствовали вибрацию этой первобытной скорби. Макс ударил кулаком по полу, и звук глухо отозвался под сводами.

— А Джош? Зачем.. зачем ему пуля в ногу?! Мы все виноваты! Мы его травили, мы смеялись, мы мимо проходили! — Макс поднял лицо к распятию, и его взгляд, мутный от слез, был полон яростного требования. — Не прощай его, Боже! Слышишь?! Пусть Элайджа горит! Пусть он захлебнется своей ненавистью! Пусть он почувствует каждую каплю крови, что из Вадима вытекла! Требую возмездия... справедливого, страшного!

Он замолчал на секунду, содрогаясь в рыданиях, и вдруг замер, уставившись на пронзенные ладони Христа над собой. Его голос изменился — в нем появилась тонкая, как натянутая струна, нота безумной, отчаянной надежды.

— Но Ты же... Ты же не дашь ему уйти просто так? — он перешел на хриплый полушепот. — Ты не можешь их забрать сейчас. Слышишь, Господи? Сделай чудо! Пусть он вздохнет... пусть он откроет глаза. Пусть эта кровь не будет концом. Если Ты есть — вытащи его! Пусть из этой грязи, из этой бойни хоть что-то живое останется... Дай нам шанс... не мне, я... я виноват... ему дай!

Макс уткнулся лбом в холодные доски пола, продолжая что-то бессвязно шептать на русском. Он чувствовал, как вина душит его, как пальцы сводит судорогой, но где-то в самой глубине души, под слоями ужаса и ярости, теплился крошечный огонек — надежда на то, что Вадим окажется сильнее смерти.

Мэри осторожно положила руку на его вздрагивающий затылок. В тишине церкви слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание троих детей, которые только что похоронили свою прежнюю жизнь, но всё еще отказывались верить в окончательную смерть своего будущего.

***

Тяжелые дубовые двери храма скрипнули, впуская струю холодного уличного воздуха. По каменным плитам раздались неспешные, шаркающие шаги. К сидящим на полу подросткам подошел отец Георгий — седой старик с добрыми, но бесконечно усталыми глазами, который помнил Вадима еще до его звонарного прошлого.

Священник остановился перед ними, его длинная черная ряса коснулась пыльного пола. Он посмотрел на Макса, на окаменевшую Мэри и растерянного Марка. Взгляд его скользнул по красному следу на щеке Макса, и в глазах старика отразилась глубокая, вековая скорбь.

— Я знаю, что произошло в вашей школе... — тихо произнес он на английском, чтобы его поняли все трое. Его голос был низким и треснувшим, как старый колокол. — Сегодня вы много страдали. Мое сердце разрывается от боли за вас.

Макс резко вскинул голову. Его лицо, мокрое от слез и искаженное судорогой отчаяния, в свете мерцающих свечей казалось лицом мученика с древней иконы. Он вцепился в край рясы отца Георгия, пальцы его побелели от напряжения.

— Батюшка... — выдохнул он на русском, и в этом слове было столько безумной, почти нечеловеческой мольбы, что Марк невольно отшатнулся. — Помолитесь! Умоляю вас, помолитесь, чтобы они... Вадим... Джош... Господь же слышит вас? Он не может их забрать, не сейчас! Наверное, вы точно знаете, как помолиться!

Макс шептал это, словно в бреду, его зрачки расширились, отражая огоньки лампад.

— Скажите Ему, что это я виноват! Пусть меня накажет, пусть я... я всё отдам! Только пусть они дышат! — голос Макса сорвался на хриплый вскрик, эхом улетевший под самый купол. — Помолитесь, батюшка... умоляю....

Отец Георгий не отстранился. Он положил свою сухую, пахнущую ладаном ладонь на горячую голову Макса, прижимая его лицо к своей одежде, как напуганного ребенка.

— Тише, Максим, тише... — прошептал он уже на родном языке, закрывая глаза. — Бог видит твое сердце. Он слышит каждый твой вздох, даже когда слов не хватает. Мы будем молиться. Смерть не имеет здесь последнего слова.

Мэри, не понимая слов, почувствовала, как в этот момент ледяной холод, сковавший их в кабинете истории, начал понемногу отступать, сменяясь тяжелым, изнуряющим теплом человеческого сострадания.

***

Отец Георгий медленно, с благоговейной тишиной, зажег три высокие восковые свечи у алтаря. Огоньки затрепетали, разгоняя густые тени под сводами и выхватывая из темноты бледные, измученные лица подростков. В этот момент тяжелую, сакральную тишину храма разорвала резкая, сухая вибрация.

Макс вздрогнул всем телом, словно от удара током. Он засунул негнущиеся пальцы в карман и вытянул телефон. Экран слепил его распухшие, красные глаза. Неизвестный номер.

Он нажал на кнопку принятия вызова и прижал трубку к уху, даже не поднося ее вплотную. Рука ходила ходуном.

— Алло... — выдохнул он, и этот звук больше походил на хрип умирающего.

— Макс? Макс, это ты?! — ворвался в трубку резкий, взволнованный русский голос. — Это Дима. Дима Мармеладов. Что с тобой?! Ты жив?! Ты как вообще?!

Макс замер. Голос Димы, такой обычный, такой живой ударил его сильнее, чем пощечина отца. Образы из кабинета истории — искаженное лицо Элайджи, крик Джоша, осевший на пол Вадим — вспыхнули перед глазами с новой силой.

— Дима... — Макс зажмурился так сильно, что перед веками поплыли белые пятна. — Дима, тут... тут всё кончено.

— Что ты несешь?! Где ты?! — голос в трубке сорвался на крик, Дима почти требовал ответа.

— Тут холодно, Дима... — Макс начал раскачиваться, глядя на три свечи, которые только что зажег старик-священник. — Вадима... Вадима убили. Его нет. Или есть? Я не знаю...

Его голос стал тонким, почти детским. Шоковое состояние превратило его сознание в разбитое зеркало. Он не слышал вопросов Димы, он просто выплескивал обрывки того кошмара, который не помещался в его голове.

— Элайджа... он плакал. Он стрелял и плакал, понимаешь? А я стоял... Дима, всё видел. Я всё это заслужил...

Мэри, заметив, что Макс начинает бредить в трубку, осторожно коснулась его плеча. Отец Георгий замер у алтаря, прижав руку к кресту на груди, и начал вполголоса читать молитву об умягчении злых сердец.

— Макс, послушай меня! — кричал Дима на другом конце земли, пытаясь прорваться сквозь его безумие. — Где ты сейчас?! С кем ты?!

Макс посмотрел на свои ладони в запёкшейся крови Вадима.

— Я в церкви, Дим... — прошептал он, и новая волна судороги свела его челюсть. — За упокой... или за здравие? Я не знаю, какую надо, Дим. Какую свечку ставят?

Дима Мармеладов на другом конце провода дышал тяжело и часто. В трубке Макс слышал фоновый шум: писк каталок, резкие выкрики врачей и монотонный голос диспетчера по громкой связи. Дима, будучи студентом-медиком, уже час находился в эпицентре этого стерильного ада, пытаясь среди кровавого хаоса найти хоть какие-то ответы.

— Макс, дыши! Слышишь меня? Просто дыши! — голос Димы вибрировал от напряжения. — Ты в церкви? Хорошо. Сиди там. Никуда не уходи. Отца Георгия попроси, чтоб дал вам на кухне посидеть нашей. Я сейчас в больнице Святой Терезы, тут ваши, даже не суйтесь сюда.

— Как Вадим? — Макс произнес это имя так, словно оно было сделано из тончайшего хрусталя, который мог рассыпаться от любого звука. — Дима... он живой?

Наступила секундная тишина, которая показалась Максу вечностью.

— Не знаю, Макс... — честно ответил Дима, и в его голосе прорезалась профессиональная горечь. — Пока ничего определённого. Состояние критическое, кровопотеря огромная.

Макс закрыл глаза, и перед ним снова всплыло белое худи, пропитывающееся красным.

— А остальные? — прошептал он. — Джош... Чад...

— Парня твоего рыжего, Джоша... я его сразу узнал, я же его с матча тогда вел... — Дима заговорил быстрее, переходя на медицинский рапорт. — Ему повезло, если так можно сказать. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра, кость не задета, но зацепило крупный сосуд. Ему уже всё почистили, рану санировали, сейчас он под капельницами, восстанавливают объем крови. Жить будет, Макс. Хромать, может, будет, но жить — точно.

Макс всхлипнул, чувствуя, как одна свеча у алтаря внезапно ярко вспыхнула.

— И еще... — голос Димы стал тише, в нем появилось что-то пугающе-земное. — Девчонка ваша, ну, блондинка, которая тоже в коридоре была тогда, после футбола... Эмма. Ее в гинекологическое отделение перевели. Там всё плохо, Макс. Подозрение на выкидыш из-за жуткого стресса и падения. Врачи пытаются сохранить, но шансов мало. Она в шоке, никого не подпускает, только кричит.

Макс почувствовал, как мир снова накренился. Эмма. Веселая, вечно смеющаяся Эмма, которая мечтала о красивой жизни, теперь лежала в другом крыле больницы, теряя то единственное, что связывало её с будущим.

— Выкидыш... — повторил Макс, и это слово ударилось о своды церкви, как погребальный звон. — Всё ломается, Дима. Всё просто рассыпается в руках...

— Слушай меня внимательно! — Дима почти закричал в трубку, пытаясь пробить пелену шока у друга. — Ты сидишь с отцом Георгием? Сиди! Я вырвусь отсюда, как только узнаю новости по Вадиму. Понял?! Не смей себя винить, Макс. Ты слышишь?! Это не твоя рука была на курке!

Макс посмотрел на свои пальцы. Отец Георгий продолжал молиться, и в полумраке храма казалось, что три свечи — за Вадима, за Джоша и за Эмму — потихоньку начинают плавиться, стекая воском, как слезами.

— Разве это справедливо?! — Макс снова посмотрел на распятие, и его голос упал до шепота. — Запрети им всем умирать. Пожалуйста. Пусть Вадим вздохнет. Один раз. Просто один раз...