Американская мечта

Вечер опустился на Вудтаун тяжелым, удушливым саваном. Уличные фонари зажглись как-то нехотя, освещая пустые тротуары.

Мэри и Марк вели Макса под руки, словно раненого бойца с поля боя. Он не сопротивлялся, не задавал вопросов и почти не переставлял ноги — он был пуст. Вся ярость выгорела в храме, оставив после себя только серую, холодную золу.

Они буквально «отдали» это тело родителям. Геннадий открыл дверь — осунувшийся, с красными глазами, всё еще не знающий, как подойти к сыну после той пощечины. Мэри молча передала ему локоть Макса, встретившись с отцом тяжелым, обвиняющим взглядом, в котором читалось: «Смотрите, что с ним сделали».

Родители что-то спрашивали, но Макс уже не слышал. Он перестал быть человеком — он стал объектом, который хотел подчинился гравитации.

Макс не проронил ни слова. Он разулся, запутавшись в ногах, прошел мимо отца, не задев его даже краем куртки, как проходят мимо мебели. С трудом поднялся по лестнице, ввалился в свою комнату и прямо в той самой одежде, которая всё еще пахла церковным ладаном и школьной гарью, рухнул на кровать. Макс закрыл глаза, и мир за веками не был черным — он был серым, как экран неисправного телевизора.

Он заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки. Это не был здоровый сон — это был обморок души, защитная реакция мозга, который больше не мог выносить картинку этого мартовского дня.

Но во сне его пальцы продолжали судорожно сжиматься, словно он всё еще пытался удержать край рясы отца Георгия или остановить кровь на теле Вадима Измайлова. Дыхание было прерывистым, коротким, как у раненого зверя. Он спал так, будто за ним всё еще гнались, но сил бежать больше не осталось.

***

Утро наступило так, словно вчерашнего дня не существовало. Солнце — яркое, весеннее, бесстыдное — пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на ковре четкие золотые полосы. В доме стояла непривычная, ватная тишина: ни звука телевизора из гостиной, ни звяканья посуды на кухне.

Макс открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Мысли были чистыми и легкими, как это утреннее небо за окном. Он почувствовал колючую ткань покрывала под щекой. «Заснул в одежде», — лениво подумал он. В голове всплыл образ Джоша, но не того, вчерашнего, а обычного.

Мир казался нормальным. Ровно одну секунду.

А потом память, как тяжелый кованый сапог, с размаху ударила его под дых. Вспышка: белое худи, красное пятно, хрип Джоша, безумные глаза Элайджи, крик «Убийца!». Всё вернулось мгновенно, накрыв его ледяной волной осознания. Вадим в реанимации. Эмма в гинекологии. А он — здесь, в своей чистой комнате, в лучах этого проклятого солнца.

Макс резко сел. Комната поплыла перед глазами. Он рванулся в ванную, едва не задев плечом дверной косяк.

Голова закружилась так сильно, что пол ушел из-под ног. Его бросило в холодный пот. Макс упал на колени перед унитазом, и его тело содрогнулось в мучительном спазме. Желудок был пуст — он не ел со вчерашнего утра, — и его рвало горькой, обжигающей желчью. Кислота жгла горло, слезы снова выступили на глазах, но на этот раз это были не слезы горя, а физиологическая реакция на шок, который тело продолжало извергать из себя.

Он нажал на слив и еще долго сидел на холодном кафеле, прислонившись лбом к фаянсу. Вкус желчи на языке казался вкусом самой его жизни — горьким, едким, невыносимым.

Кое-как поднявшись, Макс подошел к раковине. Из зеркала на него смотрел чужак: лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а на щеке багровел отчетливый след отцовской ладони. Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть запах ладана и пороха, который, казалось, въелся в саму кожу.

Выйдя из туалета, он побрел на кухню. Там по-прежнему было пусто, только на столе стоял остывший электрочайник. Макс схватил его и начал пить из носика захлебываясь, чувствуя, как ледяная жидкость омывает засохший пищевод.

Он допил всё до капли, тяжело оперся руками о столешницу.

Жадные глотки воды не принесли облегчения — в горле всё равно стоял горький привкус желчи. Макс прислонился лбом к холодному кухонному фасаду, пытаясь унять дрожь в коленях, когда тишину дома разорвал резкий, требовательный стук в дверь.

Сверху, едва не спотыкаясь, скатилась мать. Она была в домашнем халате, с растрепанными волосами. Следом из гостиной вышел отец, Геннадий, застегивая на ходу пуговицы рубашки. Его взгляд метнулся к сыну, стоявшему у стола, но Макс сразу отвел глаза.

На пороге стояли двое. Инспектор полиции в строгом сером костюме, с тяжелым взглядом и папкой под мышкой, и мисс Эванс — классный руководитель Макса. Высокая афроамериканка в темном кардигане, она выглядела непривычно тихой.

— Нам необходимо задать Максиму несколько вопросов по вчерашнему инциденту, — голос инспектора звучал сухо, казенно. — Как непосредственному свидетелю событий в кабинете истории.

— Какой допрос?! — вскрикнула мать, закрывая собой проход. — Он только что глаза открыл! Он в шоке! Вы не имеете права!

— Успокойся, Ань, — Геннадий шагнул вперед, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Инспектор, мой сын не в том состоянии...

— Мистер Коваленко, — мягко, но твердо перебила его мисс Эванс. — Я здесь именно для того, чтобы убедиться, что на Макса не будет оказано никакого давления. Это формальность, необходимая для следствия.

Родители начали о чем-то спорить с полицейским, их голоса сливались в неразборчивый гул, который больно бил по воспаленному мозгу Макса. Они решали за него. Опять. Как будто он был не человеком, видевшим смерть в упор, а вещью, которую нужно защищать или использовать.

Макс попытался вновь выудить хоть каплю воды из чайника, но тот опустел. Он громко поставил его на стол. Звук удара стекла о дерево заставил всех замолчать.

— Можно я хоть раз что-то сделаю сам? — тихо, но отчетливо по-английски произнес он.

Он прошел мимо отца, чувствуя на себе его растерянный взгляд, и посмотрел прямо в глаза инспектору.

— Я буду говорить. Но без них, — он кивнул на родителей. — Только вы и мисс Эванс.

Геннадий хотел что-то возразить, но мисс Эванс положила руку ему на предплечье, призывая к молчанию. Родители нехотя отступили в гостиную, закрыв за собой дверь, хотя Макс знал — они приникли к ней, пытаясь поймать каждое слово.

Они сели за кухонный стол. Тот самый, где еще позавчера Макс спокойно завтракал, рисуя скетчи в блокноте. Инспектор положил перед собой диктофон. Мисс Эванс села напротив Макса, ободряюще коснувшись его пальцев своей теплой ладонью.

— Максим, — инспектор нажал кнопку записи. — Я знаю, как это тяжело. Расскажи всё с самого начала. С того момента, как Элайджа вошел в кабинет. Кто заговорил первым?

Макс посмотрел на свои руки. Вкус желчи снова вернулся.

— Элайджа... — начал он тихо, голос был хриплый и ломкий. — Он зашёл в класс... тихо. Никто почти не заметил. Вадим стоял у стола... показывал про колледж. Там был большой... как это... манипулятор. Железный.

Макс сделал паузу, подбирая слова. Английский давался ему тяжело, особенно сейчас.

— Вадим сказал... «Есть вопросы?» Нормально так сказал. Спокойно. А Элайджа... он стоял у двери. И ответил... «Да. У меня есть вопрос».

Макс сглотнул. Вкус желчи снова поднялся к горлу.

— Потом... он достал пистолет. Просто... достал из-под худи. И всё стало... тихо. Очень тихо.

Инспектор не перебивал, только слегка кивнул, давая Максу время.

— Вадим... он первый понял, что это серьёзно, — продолжал Макс. — Он поднял руки и сказал... «Элайджа. Не надо. Я здесь». Он хотел... чтобы Элайджа стрелял в него, а не в нас.

Я видел.

Голос Макса стал чуть тише, почти шёпотом.

— Элайджа... он плакал. Но стрелял. Сначала в Джоша. Потом... в Вадима. Два раза. Один раз в руку... второй — в бок. Вадим... он не кричал сразу. Просто... схватился вот так, — Макс показал на свой правый бок, — и сел на пол. Белое худи... стало красное. Очень быстро.

Макс замолчал. Его пальцы слегка дрожали на столе.

— Я... я стоял и смотрел. Не мог двигаться. Как будто... ноги не мои. А потом... всё стало очень громко. Чад бросился на Элайджу... полиция ломала дверь... выстрелы... крики...

Он поднял глаза на инспектора. В них была странная смесь пустоты и боли.

— Я думал... мы его остановили. Мы говорили с ним. Мы разбивали горшки... вешали баннеры... Я думал, если мы будем хорошие... он не сделает. А он сделал. И теперь Вадим... может умереть. Из-за меня.

Последние слова Макс сказал совсем тихо, почти про себя.

Инспектор помолчал несколько секунд, потом мягко спросил:

— Максим, ты сказал «из-за меня». Почему ты так думаешь?

Макс посмотрел в сторону, на окно кухни. За стеклом уже темнело.

— Потому что... я видел, как Элайджа менялся. Я знал, что он злой. Я знал, что Чад его... сильно бил. И я ничего не сделал. Только смотрел. А Вадим... он пришёл в школу из-за меня. Если бы не я... он бы не пришёл. И не лежал бы сейчас... в больнице.

Инспектор хранил молчание, давая звукам кухни — мерному тиканью часов и отдаленному гулу проезжающей машины — заполнить пространство. Мисс Эванс не отнимала руки от ладони Макса, ее пальцы слегка сжались, передавая немое сочувствие.

— Хорошо, Максим, — негромко произнес инспектор, переводя взгляд с диктофона на подростка. — Давай вернемся немного назад. Ты сказал, что Элайджа зашел и сразу достал оружие. А до этого... ты его хорошо знал?

Макс замер. Он долго смотрел на свои руки, на серые полумесяцы под ногтями — пыль и копоть вчерашнего дня, которую не взяла ледяная вода. Его губы дрогнули.

— Я... я знал его... с первого дня, — начал он хрипло, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал из горла острые камни. — С сентября. Когда я только пришел... он сразу был... странный. Очень странный.

Макс сглотнул, чувствуя, как голос начинает ломаться, становясь тонким и ненадежным.

— Он смотрел. Постоянно смотрел. Я думал... ну, я новенький, акцент, русский... может, ему просто любопытно. Но потом стало хуже.

Он резко вдохнул, плечи поднялись к ушам, будто ему внезапно перестало хватать кислорода в этой стерильной кухне.

— Однажды... после физкультуры... я остался в раздевалке один. Он зашел. Встал слишком близко. Сказал... сказал, что я «красивый». И... — Макс замялся, его лицо исказилось от брезгливости и старого, невысказанного стыда. Он резко указал рукой на свои джинсы. — Он положил руку мне вот сюда. Я сказал «нет». Оттолкнул его. А он просто улыбнулся и сказал: «Тебе же нравится».

Макс замолчал. Его дыхание стало частым, прерывистым. Мисс Эванс прикрыла глаза, ее лицо застыло в скорбной маске.

— Прошло время. Он был просто странным парнем. А потом Чад начал его... бить. Сильно бить. И я... — Макс вскинул голову, и в его глазах вспыхнула яростная самоненависть. — Я тоже смотрел! И молчал! Я думал: если буду тихим, меня не тронут. Если не буду лезть — пронесет. Я трус, понимаете?!

Он резко ударил кулаком по столу. Несильно, но звук получился сухим и болезненным, как выстрел в тишине.

— А потом... когда мы начали ему «помогать»... письмо это писали... я ведь думал, что всё исправляю! Думал, что я теперь хороший! А Джош... Вадим...

При упоминании этого имени Макс окончательно сорвался. Воздух выходил из легких со свистом, глаза мгновенно застлало слезами, которые крупными каплями начали падать на клеенку стола.

— Вадима я знал... он мой друг. Мой единственный настоящий друг! Если бы не я, он бы сейчас был в своем колледже! Сидел бы дома, чертил свои схемы! А не лежал там... в операционной... с двумя пулями в животе! Он же просто пришел в нашу школу на мероприятие, понимаете? К нам!

Он уже почти кричал, игнорируя то, что за дверью в гостиной замерли родители.

— Это я его убил! Я! Не Элайджа — я! Потому что я всё видел с самого начала и молчал! Потому что я боялся за свою шкуру! Вадим умирает из-за меня! Из-за меня!

Макс резко уткнулся лицом в ладони, и его плечи затряслись в конвульсиях. Из горла вырвался тихий, надрывный стон, перешедший в причитание на родном языке.

— Вадим... прости меня... — прошептал он по-русски сквозь судорожные всхлипы. — Прости... я не хотел... Господи, я не хотел...

Инспектор молчал. Он медленно, почти незаметно выдохнул и слегка отодвинул диктофон к краю стола, давая парню пространство для этого невыносимого горя. Он видел много допросов, но этот парень не просто давал показания — он сдирал с себя кожу.

Через минуту Макс поднял мокрое, покрасневшее лицо. Его взгляд, полный абсолютного, выжигающего отчаяния, остановился на инспекторе.

***

Инспектор выключил диктофон и медленно поднялся. Они с мисс Эванс обменялись короткими, тяжелыми взглядами. Уходя, учительница еще раз сжала плечо Макса — ее ладонь была горячей, но Макс почти не почувствовал этого прикосновения. Он сидел, уставившись в одну точку на кухонном столе, где всё еще блестели капли его слез.

Как только входная дверь захлопнулась, в кухню быстрым шагом вошел Геннадий. Он выглядел взвинченным, его лицо застыло в маске сурового недоумения. Он слышал обрывки криков через дверь, и одно имя билось в его сознании, как назойливое насекомое.

— Кто такой Вадим? — строго спросил он, останавливаясь напротив сына. — Макс, я спрашиваю тебя: кто этот парень? Почему ты кричал, что виноват в его смерти?

Макс поднял на отца пустой, выжженный взгляд.

— Он не из нашей школы, пап, — безжизненно ответил он. — Он мой друг. Из этого города... из колледжа. Он приехал к нам. На мероприятие. Чтобы в колледж пригласить... А вместо этого получил две пули в живот в моем классе.

Геннадий открыл рот, чтобы что-то сказать, — но в этот момент телефон Макса, лежащий на столе, снова ожил.

Звонил Дима Мармеладов.

Макс схватил трубку так быстро, что едва не смахнул стакан.

— Алло? Дима?

— Макс, слушай меня, — голос Димы в трубке звучал суше, профессиональнее, хотя на заднем плане всё так же кипела больничная суета. — Можешь передать своим... ну, Марку и этой девчонке с камерой. К Джошу можно. Его перевели из реанимации в обычную палату, он... нормально.

— Спасибо... Господи, спасибо, Дима! — Макс зажмурился, и из-под век снова брызнули слезы, на этот раз — от первой за сутки крохотной победы жизни над смертью. — Я иду, я сейчас соберусь и приду... А Вадим? Что с Вадимом?!

Дима на секунду замолчал.

— Вадим всё еще в реанимации, Макс, — выдохнул Дима. — Под искусственной вентиляцией легких. Врачи закончили вчера две операции делали, обе пули вынули, кровотечение остановили. Но... его ввели в медикаментозную кому. Только не пугайся, слышишь? Это стандартный протокол при таких ранениях. Организм слишком слаб, его «выключили», чтобы не было лишнего стресса, чтобы мозг и сердце не сбоили от боли. Сейчас он просто спит.

Макс слушал, и его пальцы, сжимающие телефон, начали белеть. Искусственная вентиляция. Кома. Две пули. Эти слова крутились в голове, как холодные шестеренки. Он чувствовал, как внутри него что-то натягивается — тонкая нить надежды, за которую он цеплялся из последних сил.

— Кома... — повторил он шепотом. — Значит, он спит? Он не чувствует боли?

— Не чувствует, — подтвердил Дима. — Он борется, Макс. Теперь всё зависит от него.

Макс опустил телефон и посмотрел на отца. Геннадий стоял рядом, его суровость медленно сменялась чем-то похожим на горькое осознание масштаба катастрофы, в которую попал его сын.

— Мне нужно в больницу, — сказал Макс, и в его голосе больше не было дрожи. Это был голос человека, который принял решение. — Вадим в коме. Джош в палате. Я должен быть там.

Он встал, не дожидаясь разрешения, и направился к выходу, на ходу натягивая куртку. Его тошнило, голова кружилась, а вкус желчи никуда не исчез, но теперь у него была цель.

Геннадий молча снял с крючка ключи от машины. Его пальцы заметно дрожали, а в глазах читалась тяжелая, свинцовая вина. Он сделал шаг к сыну, преграждая путь к выходу.

— Я тебя отвезу, Макс, — тихо, почти просительно сказал он. — Тебе нельзя сейчас одному... Садись в машину.

Макс даже не замедлил шаг. Он прошел сквозь это предложение, как сквозь туман, демонстративно не глядя на отца. Плечом задел его руку, державшую ключи, и, не оборачиваясь, толкнул входную дверь. Холодный уличный воздух ударил в лицо, окончательно протрезвляя после ночного беспамятства.

По дороге к больнице он дрожащими руками набрал общий звонок. Голоса Марка, Мэри и Энн отозвались почти сразу — никто из них не спал.

— Джош в обычной палате, — выдохнул Макс в трубку. — Дима сказал, к нему можно. Я иду к главному входу.

У массивных стеклянных дверей госпиталя Святой Терезы уже ждали все трое. Энн выглядела бледнее всех; она куталась в огромный худи, глаза были красными и припухшими. Когда Макс подошел, она не стала его обнимать, а просто посмотрела на него с бесконечной усталостью.

— У Эммы вчера всё-таки это случилось... — тихо произнесла Энн, глядя куда-то в сторону парковки. — Ночью. Выкидыш. Она... она не хочет никого видеть. Сказала, что Элайджа убил не только Вадима, он убил её будущее.

Слова Энн повисли в холодном утреннем воздухе. Марк выругался сквозь зубы и ударил кулаком по ладони. Мэри молчала, сжимая в кармане камеру, которую сегодня так и не решилась достать.

Они вошли внутрь. Запах антисептиков и стерильной чистоты мгновенно вызвал у Макса новый приступ тошноты, но он сдержался. В просторном вестибюле — ER Registration — за высокой стойкой сидела женщина в синей медицинской форме.

— Мы к другу, — Энн сделала шаг вперед, стараясь говорить уверенно. — Джош О'Хара. Мы не знаем номер палаты, он... он пострадавший из вчерашнего инцидента в школе.

Регистратор подняла глаза, в которых не было ни капли сочувствия, только сухая исполнительность. Она быстро пролистала что-то в компьютере.

— О'Хара, Джошуа. Да, переведен в хирургическое отделение. Но посещения запрещены. Только для близких родственников. У нас распоряжение администрации — ограничивать контакты пострадавших.

— Но мы его друзья! — вскинулся Марк. — Мы были там, в том же классе!

— Молодой человек, правила для всех одни. Родственники первой линии. Пожалуйста, отойдите, вы загораживаете проход.

Они отошли к стене, чувствуя себя абсолютно беспомощными в этом огромном белом здании, где жизнь человека была просто строчкой в базе данных.

— Сейчас, — Макс снова достал телефон. — Подождите.

Он набрал Диму. Тот ответил после второго гудка, голос был сорванным.

— Макс, что случилось? — Дима явно был в движении, слышался стук его кроссовок по линолеуму.

— Дима, привет... прости, что звоню, неловко... Нас не пускают к Джошу. Говорят, только родственники. Мы на ресепшене стоим, как идиоты.

— Блин, — Дима выругался по-русски. — Слушай, я сейчас приду из другого корпуса, у нас там как раз практические занятия начались. Я попробую что-нибудь сделать, у меня тут есть пара знакомых медсестер на посту. Ждите там, не уходите.

Макс опустил трубку и сказал по-английски.

— Мой друг... придет. Сказал ждать.

Они забились в угол у кофейного автомата. Мэри прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

— Если бы Вадим не отвлёк его... — начала она, не открывая глаз. — Джош бы сейчас не лежал наверху, да и мы все вместе.

— А что с этим парнем? — отрезала Энн.

— В реанимации. Главное, чтобы Дима нас провел, — прошептал Макс.

Через пять минут со стороны служебных переходов появился Дима. На нем был накрахмаленный белый халат, а на груди поблескивал пластиковый бейдж: «Dmitry M. — Medical Studentс англ. Дмитрий М. — студент медицинского колледжа». В этом халате он казался старше, серьезнее и удивительно на своем месте среди этого стерильного хаоса.

Он коротким жестом велел им ждать и подошел к стойке ресепшена. Дима что-то зашептал регистратору, белокурой девушке, которая тут же заулыбалась и закивала. Спустя минуту он поманил ребят рукой.

— Моя одногруппница сегодня на смене, — вполголоса сказал он на-английском, когда они подошли. — Сказал бы сразу, что вы от Димы Мармеладова, она бы вас пропустила.

— Мармеладов? — переспросил Марк, нахмурившись. — Как...

Дима усмехнулся, поправляя воротник халата:

— Да, почти. Как Сонечка Мармеладова.

— Кто это? — Мэри удивленно вскинула брови.

— Героиня книги русского писателя Достоевского, — тихо пояснил Макс, чей голос в этих стенах звучал особенно глухо.

— Идемте, времени мало, скоро обход, — Дима приложил карту к электронному замку, и двери, ведущие вглубь госпиталя, с тихим шипением разъехались.

Американская больница внутри напоминала космический корабль: бесконечные глянцевые коридоры, залитые ровным белым светом, бесшумные лифты и мониторы, транслирующие графики пульса. Здесь не было запаха хлорки или болезни — пахло озоном и свежим пластиком. Они поднялись на четвертый этаж, в отделение хирургии.

Дима остановил их у поста медсестер, где на стеллажах ровными рядами стояли коробки с одноразовыми перчатками и санитайзеры.

— Послушайте меня, — Дима стал предельно серьезным. — Правила такие: внутри не шуметь. Никаких резких движений. Главное — не напоминайте ему о вчерашнем. Не спрашивайте про выстрелы, про Элайджу, про то, как это было. Если он сам начнет — слушайте, но не давите. И никакой жалости в голосе, поняли? Ему сейчас нужно чувствовать, что мир всё еще стоит на месте.

Он подвел их к двери с номером 412. На пластиковом кармане у входа значилось: O'Hara, Joshuaангл. О'Хара, Джошуа.

— Дима... — Макс схватил его за рукав халата, переходя на русский. — А как Вадим? Хоть на секунду... можно одним глазком?

Дима помрачнел и покачал седой от недосыпа головой.

— К Вадиму нельзя. Вот вообще никак, Макс. Там стерильный блок, аппаратура..

Он взглянул на часы и выругался.

— Черт, мне пора на лекцию по анестезиологии. Выход сами найдете? Просто идите по стрелкам к лифту.

Дима развернулся и быстро зашагал в сторону переходов, его белый халат развевался, как флаг. Ребята остались стоять у двери. Макс глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха перед этой встречей, и первым толкнул тяжелую дверь.

Палата была одноместной, залитой мягким светом из панорамного окна. Джош лежал на высокой многофункциональной кровати, опутанный тонкими трубками капельниц. Его рыжие волосы казались неестественно яркими на фоне белых простыней. Увидев друзей, он не улыбнулся — его лицо было бледным и осунувшимся, а в глазах застыла та самая пустота, которую Макс видел утром в зеркале.

— Привет, герои, — хрипло произнес Джош, пытаясь пошевелиться, но тут же поморщился от боли.

Джошуа О'Хара лежал на высокой, функциональной кровати, которая казалась слишком большой для его обычно атлетичного тела. Писк монитора у изголовья отмерял секунды тишины. Он перевел взгляд с Мэри на Макса, и в его глазах, обычно задорных и живых, отразилось мучительное узнавание.

— А тот... — голос Джоша был хриплым, он с трудом сглотнул. — Тот парень? Из технологического... Ну, который... Который... — он запнулся, и его кадык судорожно дернулся. — Который бросился к нему? Где он?

Марк, вспомнив наставления Димы, резко шагнул вперед, пытаясь заслонить собой тяжелую тему. Он нелепо улыбнулся, его голос звучал неестественно бодро, почти фальшиво.

— Слушай, Джош, да какая разница сейчас! Главное — ты здесь, пулю вынули, врачи говорят — ты кремень. Скоро на ноги встанешь. Мы тут как раз обсуждали... тренер звонил, спрашивал, как ты, а мы даже не знаем. Говорит, финал штата без тебя — это не игра. Нам нужно, чтобы ты восстановился к сезону, понимаешь? Без твоего правого фланга мы же как без рук...

Джош посмотрел на Марка так, будто тот говорил на непонятном языке. В его взгляде не было злости — только бесконечная, выжженная усталость.

— Футбол... — тихо повторил Джош. — Сезон...

Он медленно, превозмогая боль, потянул край стерильно-белого одеяла. Рука его дрожала. Когда он приоткрыл правую ногу, ребята невольно замерли. Из-под бинтов, пропитанных желтоватым антисептиком, выходили дренажные трубки, по которым медленно текла темная жидкость. Нога выглядела чужой, опухшей и неподвижной.

— Я даже ходить не знаю, смогу ли... — голос Джоша сорвался, превратившись в едва слышный всхлип. — Я ее не чувствую. Там... там будто дыра в мире, Марк. Какой футбол...

Он резко откинул голову на подушку, и из уголков его глаз потекли слезы, мгновенно прочертив мокрые дорожки на бледных висках. Он не рыдал навзрыд, как Макс в церкви; это был тихий, капитулировавший плач человека, у которого в один миг отобрали всё: мечты о колледже, спорт, веру в то, что его тело его слушается.

— Он остановил его от меня... — прошептал Джош сквозь слезы, глядя в потолок. — Я видел его лицо. Просто встал между нами и Элайджей... Почему? Я же его даже по имени не знал.

Макс почувствовал, как к горлу снова подкатывает желчь. Он стоял у края кровати, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось кричать, что Вадим в коме, что за него дышит машина, но он помнил слова Димы: «Не дави».

Мэри осторожно подошла ближе и, вопреки всем правилам дистанции, положила свою ладонь на здоровую левую руку Джоша.

— Его зовут Вадим, — тихо сказала она. — И он борется. Так же, как и ты сейчас.

Джош вытер слезы тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже влажный след. Писк монитора в тишине палаты казался оглушительным. Он обвел друзей взглядом, в котором застыло пугающее любопытство — то самое, что бывает у людей, внезапно вырванных из привычного течения жизни.

— Что там в школе? — тихо спросил он, глядя на Марка. — Там... всё еще ленты? Полиция? Кто-нибудь заходил в наш кабинет?

Мэри дернула плечом, сильнее сжимая ремень своей камеры, которую она так и не достала из чехла. Ее голос звучал отстраненно, будто она говорила о чем-то, происходящем на другом континенте.

— А я знаю? Мы туда сегодня не ходили. Там всё перекрыто, Джош. Говорят, занятия отменили минимум на неделю. А может, и до конца семестра.

— Нас полиция допрашивала, — подал голос Макс. Он стоял у окна, стараясь не смотреть на искалеченную ногу друга. — Прямо дома. Утром.

Марк резко вскинул голову, его брови поползли вверх.

— Вас тоже? — выдохнул он, и в его голосе прорезалось странное облегчение — облегчение человека, который понял, что он не единственный подозреваемый в этом безумии. — Черт, а я думал, это только ко мне приперлись. Отец орал на них, махал какими-то бумагами...

— Ко мне тоже приходили, — добавила Мэри, глядя в пол.

— Инспектор и мисс Эванс, — закивала головой Энн. — Она была свидетелем. Сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на меня так, будто я сейчас рассыплюсь на куски.

Джош закрыл глаза, и на его лице отразилась горькая усмешка.

— Значит, теперь мы — свидетели по делу номер такой-то.

Он замолчал, прислушиваясь к гулу больницы за дверью. В этой стерильной палате, где пахло надеждой и антибиотиками, рассказы о допросах и инспекторах казались грязным отголоском той бури, которая вчера едва не унесла их жизни.

— Они спрашивали про Элайджу? — спросил Джош, не открывая глаз. — Спрашивали, почему он...

Макс вспомнил свой крик в лицо инспектору, вспомнил признание про раздевалку и ту неподъемную вину, которую он выплеснул на кухонный стол. Ему хотелось рассказать Джошу всё, но он только кивнул.

— Спрашивали обо всём, Джош.

***

Мэри почувствовала, как горло перехватило комом. Она видела Джоша сотни раз: на поле, в столовой, смеющимся, толкающим парней в плечо, вечно шумным и полным этой несносной рыжей энергии. Видеть его сейчас — бледным, привязанным к трубкам и сломленным — было почти физически больно.

— Джош, тебе нужен покой, — быстро проговорила она, шмыгнув носом и отворачиваясь к двери, чтобы он не заметил, как у неё дрожат губы. — Мы пойдём. Нас тут вообще... провели нелегально. Мы настоящие нарушители.

Энн, которая всё это время стояла чуть поодаль, словно пытаясь слиться со стеной, сделала шаг к кровати. Она старалась держаться собранно, по-взрослому.

— Как только станет можно и врачи разрешат, что тебе принести? — спросила она. — Книги, приставку, еду?

Джош слабо усмехнулся, и в этой усмешке на мгновение промелькнул прежний О'Хара.

— Принесите мне банку холодного пива, — прохрипел он, закрывая глаза. — Спасибо, что пришли, ребята. И... передайте спасибо тому парню. Вадиму. Скажите, что я... я в долгу.

Они выходили из палаты один за другим, стараясь не шуметь тяжелыми подошвами ботинок по стерильному линолеуму. Как только за ними с мягким вздохом закрылась тяжелая дверь палаты 412, Мэри внезапно остановилась прямо посреди коридора.

Она прислонилась лбом к прохладной стене, и её плечи затряслись. Камера в сумке больно ударила по бедру, но она этого не заметила.

— Господи... — всхлипнула она, закрывая лицо руками. — Я никогда... никогда бы не подумала, что увижу рыжего в таком состоянии.

Марк подошел к ней, неловко замирая рядом. Он хотел что-то сказать про футбол или про то, что «врачи справятся», но слова застряли в горле. В этой тихой больничной галерее, где пахло озоном и бедой, любые утешения казались дешевым пластиком.

Макс стоял поодаль, глядя на указатель с надписью «ICU / Реанимация — 2 этаж». Там, за бронированными дверями, Вадим спал своим страшным, навязанным лекарствами сном.

— Мы живы, Мэри, — тихо сказал Макс, не оборачиваясь. — И Джош.