Американская мечта

Три дня тянулись густой, серой массой. В школу не пускали — здание всё ещё было опечатано. Макс почти не выходил из комнаты. Лежал на кровати в полумраке, смотрел в потолок и слушал, как тишина давит на уши. Мать молча ставила поднос с едой и уходила. Отец вообще не показывался.

В пятницу днём дверь тихо скрипнула. Вошёл Геннадий.

Он сильно изменился за эти дни. Плечи опустились, лицо осунулось, в волосах прибавилось седины. Он не кричал и не требовал. Просто сел на стул у стола и положил большие тяжёлые руки на колени.

— Макс... нам нужно поговорить.

Макс не повернул головы.

— О чём? — голос был равнодушный, усталый.

— Я... слышал твой допрос, — тихо сказал Геннадий. — То, что ты говорил про Элайджу. Про раздевалку. Про то, что молчал.

Макс резко сел. В глазах вспыхнула злость.

— И что теперь? Опять скажешь, что я трус? Что должен был ему в морду дать?

Геннадий покачал головой. Он долго молчал, прежде чем заговорить.

— Нет... Я не это хотел сказать. Я просто... не знал, что тебе так плохо. Думал, капризы. Думал, перебесишься. Я хотел как лучше. Америка, будущее...

— Будущее? — Макс горько усмехнулся. — Какое будущее, пап? Стоять и ждать, пока тебе пулю в голову всадят? Ты ради этого нас сюда привёз?

Слова ударили тяжело. Геннадий сгорбился ещё сильнее. Он закрыл лицо руками, и Макс с удивлением увидел, как по грубым пальцам текут слёзы.

— Прости меня... — глухо сказал отец. — Я дурак. Старый упрямый дурак. Я видел, что тебе плохо, но уговаривал себя, что это для твоего же блага. Я заставлял тебя быть тем, кем ты не хочешь.

Макс молчал. Впервые в жизни он видел отца плачущим. Гнев внутри медленно угасал, оставляя тяжёлую, взрослую горечь.

— Ладно, пап... — наконец выдохнул он. — Просто... перестань решать за меня. Пожалуйста.

Геннадий кивнул. Подошёл, неловко обнял сына за плечи. Объятие вышло жёстким и коротким. Ни тот, ни другой не знали, как обниматься по-настоящему.

Когда отец ушёл, Макс не лёг обратно. Он включил лампу, достал лист и линеры. Рука двигалась нервно, почти зло. Это не была красивая икона. Это был хаотичный, злой рисунок.

В центре — Вадим в белом худи, но лицо его было размыто, как будто Макс не мог вспомнить точно, как он выглядел до выстрелов. Рядом — тёмная фигура Элайджи с пистолетом. По краям листа Макс яростно выводил слова, почти царапая бумагу:

«С НАМИ БОГ... РАЗУМЕЙТЕ ЯЗЫЦЫ... И ПОКАРЯЙТЕСЯ...»

Буквы получались неровными, агрессивными.

Он заканчивал последний штрих, когда зазвонил телефон.

Дима Мармеладов.

Макс схватил трубку.

— Дима? Что?

— Макс... его перевели из реанимации. Вадим в обычной палате. Дышит сам. Открыл глаза сегодня утром.

Макс вскочил. Сердце колотилось.

— Он... он в порядке?!

Дима помолчал. Голос стал тяжелее.

— Не совсем. Он... очень слабый. Говорит плохо, путается.

Макс замер.

— Меня к нему пустят? — сказал он хрипло.

— Пустят. Я тоже буду, вот выхожу. Приезжай.

Он бросил телефон, на ходу натягивая куртку. Выбежав в коридор, он наткнулся на Геннадия, который стоял у двери.

— Пап, Вадим пришел в себя! Его перевели в палату! — крикнул Макс, обуваясь в один ботинок. — Мне нужно в больницу!

Геннадий на секунду замер, и на его лице отразилось облегчение, смешанное с решимостью. Он быстро снял ключи с крючка.

— Я тебя отвезу, — сказал он твердо, глядя на сына.

***

Геннадий затормозил у главного входа в госпиталь, и Макс выскочил из машины, едва дождавшись остановки. Он почти бежал к дверям, игнорируя слабость в ногах. Дима ждал его в вестибюле. На этот раз он был без халата, в обычной белой футболке, помятой и сероватой от усталости. Лицо Димы осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд был трезвым и собранным.

— Он в терапии, — коротко бросил Дима вместо приветствия. — Пошли.

Они быстро зашагали по коридорам. Дима шел чуть впереди, на ходу давая короткие, рубленые инструкции:

— Слушай внимательно. Он очень слаб. Почти не двигается. Никаких обниманий, никаких резких звуков. Не трогай повязки и трубки, даже если тебе покажется, что ему неудобно. Просто стой рядом.

Они поднялись на нужный этаж. Коридор терапевтического отделения был тихим, залитым стерильным светом. Дима остановился у двери, на которой висел пластиковый ярлычок: «Вадим Измайлов».

Макс замер. Видеть это имя здесь, в официальном списке пациентов хирургии, было странно и страшно. Дима осторожно толкнул дверь.

В палате пахло лекарствами и чем-то металлическим. Вадим лежал на высокой кровати, и Макс невольно сжал кулаки, чтобы не вскрикнуть. Его друг выглядел... выцветшим. Он сильно исхудал за эти дни, кожа приобрела нездоровый восковой оттенок, став почти серой. Глаза глубоко запали, обведенные тяжелыми фиолетово-черными тенями. Его аккуратная бородка, которую Макс привык видеть ухоженной, теперь казалась редкой и клочковатой, словно за три дня она просто перестала расти, как и всё живое в нем.

Они подошли ближе. Вадим медленно, с видимым усилием повернул голову на подушке. Его взгляд был мутным, расфокусированным, будто он смотрел сквозь толстый слой воды или заиндевевшее стекло.

— ...Макс? — голос был едва слышным, хриплым, как после долгого крика. Он произнес имя так, словно каждое слово весило по килограмму.

Макс сделал шаг вперед. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать.

— Да... это я. Я здесь.

Вадим смотрел на него долго, с трудом удерживая фокус. Губы его были сухими, потрескавшимися, на виске и шее темнели тонкие синяки от игл. Его правая рука — та самая, в которую попала первая пуля, когда он рванулся к двери, — лежала поверх одеяла в толстой, неподвижной повязке и лангете. Вся правая сторона его тела была плотно забинтована от ребер до самого таза, и под белой тканью угадывались дренажные трубки. Из левой руки, изрешечённой рукотворными шрамами, которые тот показывал ему на колокольне, тянулась толстая капельница, а к груди вели провода датчиков.

— ...Макс, ты еще тут? — голос был слабый, выдавленный через силу.

— Я здесь, Вадим. Я никуда не уходил.

Вадим перевел взгляд на Диму, стоявшего чуть поодаль.

— Дим... — прошептал он. — Ты... тоже здесь... или мне кажется?

Дима кивнул, коротко и серьезно, сглатывая подступивший ком. Вадим снова посмотрел на Макса. В его глазах на мгновение мелькнуло слабое, болезненное узнавание, но оно тут же начало тухнуть под тяжестью лекарств.

— Я... думал... ты тоже... там лежишь, — выговорил он с длинной, мучительной паузой между словами. — Белое... стало красным... я помню...

Он замолчал, тяжело и поверхностно дыша. Монитор у кровати ритмично и равнодушно пискал, подтверждая, что жизнь в этом сером теле еще теплится. Макс осторожно сел на край стула, чувствуя, как у него самого дрожат руки.

— Ты выжил, — тихо, почти шепотом сказал Макс. — Это чудо.

Вадим едва заметно, почти неуловимо покачал головой. Уголок его сухих губ дернулся в попытке усмешки, которая так и не получилась, превратившись в гримасу боли.

— Не чудо... — прошептал он. — Просто... не хотел... тебя подводить.

В какой-то момент Вадим попытался опереться на локоть, дернувшись всем телом, словно хотел немедленно встать и уйти отсюда. Дима тут же шагнул вперед, мягко, но твердо прижимая его плечо к подушке.

— Лежи, герой. Не вздумай. У тебя там швы свежие, — строго сказал Дима.

Вадим повернул голову, прикрыв глаза. Лицо его снова стало неподвижной маской.

— Макс... ты не пострадал? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет, Вадим. Со мной всё в порядке. Благодаря тебе.

— А тот... рыжий? — Вадим сделал еще один вдох, тяжелый и свистящий.

— Джош? Он тоже в обычной палате уже. Ходит... почти. Мы были у него. Он просил передать тебе спасибо.

Вадим ничего не ответил. Он просто лежал, и его грудь едва заметно поднималась под датчиками. Макс смотрел на Вадима и понимал: тот действительно вернулся. Изломанный, выцветший, но живой.

Дима подошел к капельнице, проверяя скорость падения капель. В этом стерильном свете его фигура казалась монументальной и неподвижной.

— Долго не стоим тут, Макс, — произнес он шёпотом, подойдя к нему. — У него ресурс на исходе.

Макс опустил взгляд на бинты Вадима. Белая марля на боку начала пропитываться сукровицей — ровно по центру, как кровавое средоточие. Это не была просто рана. Для Макса это был стигмат — печать, которую реальность поставила на лучшего из них.

Вадим шевельнул пальцами левой руки. Тонкие, длинные, они казались высеченными из слоновой кости.

— Макс... — выдохнул он, и в этом звуке послышалось эхо всех пророчеств о конце времен.

— С нами... Бог?

Макс вспомнил свой рисунок, вязь букв, которую он выводил в своей комнате. Он посмотрел на изможденное лицо друга, на его терновый венец из датчиков и пота. Ему хотелось зарыдать.

— С нами, Вадим, — ответил он, и его голос впервые за три дня не дрогнул. — Теперь точно с нами.

Дима у дверей палаты коротко перекрестился — быстро, почти незаметно, как делают люди, ежедневно видящие смерть в операционных.

***

Макс еще несколько секунд смотрел на Вадима — на это выцветшее, почти прозрачное лицо пророка, пригвожденного к больничной койке трубками и датчиками. Внутри него все еще вибрировал этот тихий, хриплый голос. Дима, чтоб перевести напряжение, сказал, что к Джошу теперь можно. Это подействовало как рыжий положительный триггер на Макса.

— Пойдем к Джошу, — шепнул Макс, оборачиваясь к Диме. Ему нужно было движение, нужно было увидеть кого-то, кто уже выбрался из этой серой зоны между мирами.

Дима молча кивнул и прикрыл дверь палаты Измайлова. Они снова пошли по стерильным коридорам, мимо постов медсестер и тихо шипящих аппаратов. Дима шел впереди, его белая футболка в этом свете казалась почти такой же ослепительной, как халат.

Когда они вошли в палату 412, контраст ударил Макса в глаза. Джош — их Джошуа — выглядел совсем иначе, чем три дня назад. Окно было распахнуто, и весенний воздух вытеснял запах лекарств. Рыжий сидел, обложенный подушками, в руках у него был планшет, а на прикроватном столике громоздилась гора комиксов и вскрытая пачка крекеров.

— Эй! — голос Джоша окреп, в нем снова прорезалась та самая хрипотца, которая обычно разносилась над футбольным полем. — Гляньте, кто пришел!

Он выглядел лучше. Лицо порозовело, взгляд сфокусировался, и хотя его правая нога все еще была скрыта под массивным каркасом и бинтами, в самом его присутствии уже не было той смертельной статики.

— К тебе уже можно сегодня, — Макс подошел к кровати, чувствуя, как узел в груди немного ослабевает.

— Ага, — Джош отложил планшет. — Сказали, если буду хорошо есть эту больничную бурду, через неделю выпишут на домашнюю реабилитацию. Нога... ну, врач говорит, нерв цел. Буду ходить, Макс. Может, не так быстро, как раньше, но буду.

Он замолчал, и его взгляд мгновенно посерьезнел.

— Вы были у него? — тихо спросил Джош. — У Вадима?

Макс кивнул, присаживаясь на край гостевого кресла.

— Он очнулся. Дышит сам. Спрашивал про тебя. Только он... плохой.

Джош шумно выдохнул, и его плечи, напряженные до этого момента, наконец опустились. Он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Слава Богу... — прошептал он. — Значит, не зря.

Дима стоял у двери, прислонившись к косяку. Он смотрел на Джоша — на живого, восстанавливающегося человека, — и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на покой. Ответ на его вечный вопрос «Почему?» на этот раз был положительным.

— Тебе принести что-нибудь в следующий раз? — спросил Макс, стараясь, чтобы голос звучал обычно, по-дружески.

Джош открыл глаза и криво ухмыльнулся, в его взгляде мелькнула прежняя искра.

— Пива-то вы мне так и не принесли. Если я съем еще хоть одну порцию этого местного желе, я сам превращусь в кисель. И... Макс?

— Да?

— Когда он сможет говорить... по-настоящему говорить... позови меня. Я хочу быть первым, кто пожмет ему руку.