Глава II. Прощёное воскресенье
Воскресное утро в Вудтауне было пропитано холодным туманом, который нехотя сползал с холмов Мэна. Макс шёл к русской церкви не потому, что чувствовал прилив набожности, и не ради службы — тяжёлые византийские песнопения и запах ладана сегодня казались ему слишком тесными для той бури, что бушевала внутри.
Он шёл туда, потому что после событий прошлой недели и ледяного взгляда Элайджи ему отчаянно нужно было коснуться чего-то вечного. Школьные стены казались картонными, ложь администрации — липкой, а собственное бессилие — позорным. Церковь была единственным местом, где время не измерялось школьными звонками.
Служба уже закончилась. Прихожане понемногу расходились, кутаясь в пальто. У старого раскидистого клёна, чьи ветки ещё стояли голыми и чёрными на фоне серого неба, Макс заметил знакомые фигуры.
Вадим Измайлов стоял, прислонившись спиной к стволу, и привычно щурился от дыма — он курил, глядя куда-то поверх крыш городка. Дима Мармеладов стоял рядом, застёгнутый на все пуговицы своей светлой куртки, задумчиво пиная носком ботинка талый снег.
Когда Макс подошёл, воцарилась странная, торжественная тишина. Вадим медленно выпустил струю дыма и затушил сигарету о подошву.
— Макс, — негромко сказал Вадим, делая шаг вперёд. — Сегодня Прощёное воскресенье. Прости меня, брат.
— И меня прости, Макс, — добавил Дима, серьёзно глядя ему в глаза.
Макс замер. Эти слова звучали как пришествие из другой реальности.
— За что мне вас прощать? — искренне спросил он.
— За всё, — коротко отрезал Вадим, и в этом «за всё» слышалось осознание общей человеческой вины: за равнодушие мира, за холод марта, за то, что они, будучи старше, не смогли уберечь его от этой грязи. — Просто прости.
Макс кивнул, чувствуя, как комок в горле начинает медленно таять.
— Бог простит. И я прощаю.
Они постояли молча. Потом Макс, не выдержав, начал рассказывать — сбивчиво, тихо. Про разбитые горшки в холле, про баннеры Энн, про то, как Чад пытался извиниться перед Элайджей, и про то, как Элайджа посмотрел на него и сказал: «Теперь всё точно будет по-честному».
Дима остановился как вкопанный. Его лицо побледнело.
— Он сказал именно так? «По-честному»?
Макс кивнул.
Вадим долго молчал, глядя в туман. Желваки на его лице ходили ходуном.
— Горшки — это сильно, — наконец глухо произнёс он. — Но Элайджа... он уже не злится. Он уже решил. Это хуже.
Вадим достал новую сигарету, но не закурил — просто вертел её в пальцах.
— Значит, завтра будет весело, — сказал он. — Мы ведь завтра как раз к вам в школу идем. Нас и ещё три колледжа пригласили на Ярмарку образовательных возможностей штата Мэн «Горизонты будущего». Это ежегодная ерунда в марте: профориентация, презентации профессий.
Макс посмотрел на голубые купола церкви, потом на Вадима.
— Увидимся, значит... как в сентябре.
Вадим вдруг повернулся лицом к церкви. Его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово звучало ясно в холодном воздухе:
— Господи, помилуй нас, грешных. Удержи руку того, кто уже занёс её. Укроти огонь, который уже тлеет в груди у ребёнка. Не дай нам проспать беду. И если возможно... пусть понедельник пройдёт мирно. Пусть все останутся живы. Но пусть будет воля Твоя. Аминь.
Макс закрыл глаза. Слова Вадима повисли в тумане, как дым от его сигареты.
Дима перекрестился.
Они постояли ещё минуту в молчании. Туман стал совсем густым. Где-то внизу, в городе, завыла сирена — одинокий, протяжный звук. Все трое невольно вздрогнули.
Вадим наконец закурил, глубоко затянулся и посмотрел на Макса.
— Завтра увидимся в твоей школе. Постарайся до нашего прихода... просто держаться. Хорошо?
Макс кивнул.
Но когда он шёл домой один через туман, в голове у него снова и снова звучала последняя
фраза Вадима:
«Пусть понедельник пройдёт мирно...»
А внутри, очень глубоко, уже звучал другой, едва слышный голос — тот самый, который не
обманывал никогда:
«Уже поздно».