Американская мечта

Понедельник в Вудтаун Хай начался не с бодрого звонка, а со свинцовой тишины, которая, казалось, вытеснила кислород из кабинета. Март за окном плакал грязным дождем, а внутри класс буквально искрил от ненависти.

Мисс Эванс стояла у доски, скрестив руки на груди. Ее обычно теплые карие глаза за стеклами очков превратились в два застывших уголька. Рядом с ней, у самого учительского стола, замерла миссис Харрис — советник директора по дисциплине. Эта женщина с идеально уложенным седым бобом и поджатыми губами была живым воплощением школьного трибунала. Она не говорила, она фиксировала каждое движение учеников в своем планшете, как патологоанатом — симптомы болезни.

— Я работаю в этой школе пятнадцать лет, — голос мисс Эванс сорвался на высокой ноте, резонируя в пустом классе. — Но вы... вы официально худший класс за все годы моей педагогической практики. Про ситуацию на матче я вообще молчу. Хотя нет, зачем молчать? Мы здесь именно для того, чтобы обсудить наш новый «статус-кво».

Она резко повернулась к Энн, которая сидела на первой парте, вжав голову в плечи.

— Энн, ты староста! Где были твои глаза?

— А я что, должна была их за руки во время матча держать?! — огрызнулась Энн, и в ее голосе прорезались слезы бессилия. — Я староста, а не нянька в клетке с тиграми! Они взрослые парни, мисс Эванс, они сами выбрали эту бойню.

— Тишина! — стальным голосом перебила миссис Харрис, даже не поднимая глаз от планшета. — Согласно решению попечительского совета, Чад не будет исключен и даже не отстранен от занятий. Однако на него наложен огромный штраф, и он обязан полностью оплатить счета за челюстно-лицевую хирургию и реабилитацию Тони.

Тони, сидевший на первой парте прямо перед советником, медленно повернул голову. Он не выглядел как «жертва», на нём кроме пару синяков не было ничего. Он молчал, но в его взгляде, направленном на Чада, читалось торжество — он победил в этой юридической войне.

Чад сидел на последней парте. В обычной серой толстовке, он казался меньше, но опаснее. Его кулаки были сбиты в кровь.

— Счета? — хрипло переспросил Чад. — Вы серьезно обсуждаете доллары, пока этот подонок сидит и лыбится?

— Мистер... — начала было Харрис, но Чад вскочил, опрокинув стул. Грохот металла о линолеум заставил Эмму вскрикнуть.

— Да пошли вы все! — Чад ткнул пальцем в сторону Тони, а затем перевел его на побледневшую Эмму. — Вы хотите знать причину? Хотите статус-кво? Пожалуйста! Эта шлюха, — он почти выплюнул это слово в лицо Эмме, — путалась с моим лучшим другом за моей спиной. Прямо в этой гребаной школе! Теперь у меня ни девушки, которой я верил, ни друга, с которым я в один горшок ходил. Твари! Вы оба — твари!

В классе повисла такая тишина, что стало слышно, как гудят лампы под потолком. Эмма закрыла лицо руками, и ее плечи начали мелко трястись в беззвучном плаче. Мэри и Марк отвели глаза, Макс замер, чувствуя, как внутри него Пётр Великий сжимает кулаки от этой невыносимой, неприкрытой боли. Это была уже не школа. Это была Голгофа.

— Сядьте на место, мистер... — голос мисс Эванс дрогнул. Она явно не ожидала такой исповеди.

— Я сяду, — Чад тяжело опустился на стул, глядя в окно на серый март. — Я заплачу за его зубы. Но это не отменит того, что он гниль. И вы все это знаете.

Джош, сидевший позади Макса, тихо выдохнул:

— Господи... он всё-таки узнал.

Макс посмотрел на Чада.

Миссис Харрис сухо щелкнула стилусом по экрану планшета. Звук был коротким и окончательным, как гильотина. Она даже не подняла взгляда на Чада, словно его крик был лишь досадным помеховым шумом в её безупречном отчете.

— Эмоциональная нестабильность занесена в личное дело, мистер... — начала она своим ровным, безжизненным голосом.

В этой удушливой паузе, когда Эмма продолжала беззвучно содрогаться, а Тони победно выпрямил спину, Макс почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он медленно поднялся со своего места. Его бледное лицо в холодном свете класса казалось почти прозрачным, но взгляд был прямым и тяжелым.

— Здесь вообще нет никакой правды, — негромко произнес Макс, и его английский сейчас звучал непривычно глубоко, почти торжественно. — Здесь все — это жертвы.

Класс замер. Даже мисс Эванс приоткрыла рот, пораженная этой внезапной вспышкой от обычно молчаливого «русского аутсайдера».

— Ты вообще заткнись! — Чад резко обернулся к нему, его глаза горели яростью загнанного зверя. — Тебя что, спрашивали?

Чад ударил кулаком по парте, и звук эхом разнесся по коридору. Он не хотел сочувствия, особенно от Макса. Ему нужно было оставаться в своей ярости, как в броне.

— Макс прав, — внезапно подала голос Мэри, до этого сосредоточенно ковырявшая заусенец. Она подняла глаза на миссис Харрис, и в её взгляде не было страха. — И то, что Чад сделал на поле... это было мерзко. Но как вы оштрафуете Тони за то, что он подставил всю команду? За то, что если бы не его подножка, ни ситуации, ни драки не было бы.

Тони попытался что-то возразить, но издал лишь невнятное мычание.

— Достаточно! — миссис Харрис наконец подняла голову. Её взгляд был холодным, как лед в мартовской луже. — Мы здесь не в суде присяжных и не на исповеди. Макс, сядьте. Ваша риторика неуместна. Мисс Эванс, я полагаю, дальнейшая дискуссия в таком ключе деструктивна.

Мисс Эванс выглядела так, будто её ударили под дых. Она посмотрела на своих учеников — на разбитого Чада, на рыдающую Эмму, на холодного Тони и на Макса, который всё еще стоял, глядя сквозь стены.

— Урок окончен, — почти шепотом сказала она. — Идите. Все идите.

***

Раздевалка перед спортзалом гудела от низкого мужского баса. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом пота, дезодорантов и дешевого талька. Из-за нехватки свободных залов гуманитарный поток и технологический класс в очередной раз впихнули в одну раздевалку.

Чад сидел на скамье, низко склонившись и зашнуровывая кроссовки с такой силой, что шнурки едва не лопались. Его лицо после экзекуции в кабинете истории было серым. Внутри него всё еще полыхал пожар — унижение от штрафа, предательство Тони и слезы Эммы превратились в едкую смесь, которая требовала немедленного выхода. Ему нужен был враг. Кто-то, кто слабее. Кто-то, на ком можно было бы выместить ярость, которую нельзя было вылить на Тони под прицелом полиции.

Элайджа, теперь уже из технологического класса, возился у своего шкафчика прямо напротив. Он что-то тихо бормотал себе под нос, пытаясь запихнуть тяжелый рюкзак с ноутбуком на верхнюю полку. Рюкзак сорвался и с грохотом упал на пол, задев край кроссовка Чада.

Это стало детонатором.

— Ты... мелкий выродок, — голос Чада прозвучал как рычание.

Он вскочил так резко, что скамья зашаталась. Прежде чем Элайджа успел извиниться или хотя бы поднять глаза, Чад схватил его за грудки и с чудовищной силой впечатал в металлические шкафчики. Звук удара — звонкий, жестяной — заставил всю раздевалку мгновенно замолкнуть.

— Из-за таких, как ты, никчемных кусков дерьма, в этой школе всё прогнило! — взревел Чад.

Он начал бить. Это не было похоже на честный бой. Чад лупил Элайджу методично, вкладывая в удары всю свою обиду на мир. Первый удар пришелся в живот, сложив парня пополам, второй — по касательной в голову, сбивая очки, которые с жалобным хрустом разлетелись по кафелю.

— Стой! Чад! — Джош сделал шаг вперед, но тут же замер.

В глазах Чада, когда тот обернулся на мгновение, не было ничего человеческого. Это был взгляд настоящего животного, который загрызет любого, кто подойдет близко. Джош опустил руки.

Страх — липкий, позорный — сковал всех присутствующих.

Элайджа лежал на полу, закрывая голову руками, пока Чад наносил удары носками тяжелых кроссовок по ребрам. В раздевалке стояла мертвая тишина, нарушаемая только глухими ударами и тяжелым, всхлипывающим дыханием жертвы.

Внезапно Чад остановился. Он тяжело дышал, глядя на окровавленного парня у своих ног. Его кулаки дрожали. Не сказав ни слова, он сплюнул на пол и вышел в спортзал, толкнув дверь с такой силой, что она едва не слетела с петель.

Тишина длилась еще несколько секунд. Затем Элайджа зашевелился. Он поднялся медленно, опираясь на помятый шкафчик. Лицо его было залито кровью из разбитого носа, один глаз заплыл, но в другом — уцелевшем — горело что-то пугающее. Это не был страх. Это была абсолютная, кристально чистая ненависть.

Он не стал искать свои очки. Он выпрямился, несмотря на боль, и дико оглядел притихшую толпу спортсменов.

— Я отомщу! — закричал он сорванным, тонким голосом, который перешел в визг. — Я отомщу вам всем! Вы думаете, что вы короли?! Вы думаете, что вам всё можно?! Я сотру вас в порошок! Всех до одного!

Он бросился к выходу, прижимая к груди свой рюкзак.

Макс стоял у стены, прижимаясь к холодному кафелю. Он видел лицо своего насильника Элайджи в этот момент. Элайджа будет мстить.

Коридор наполнился тяжелым, свистящим дыханием Элайджи. Он бежал к выходу, прижимая к себе разбитый рюкзак, как единственное сокровище. Медсестра, миссис Грин, выскочила из своего кабинета на грохот шкафчиков, растерянно всплеснув руками:

— Стой! Парень, у тебя кровь! Тебе нужно присесть!

Элайджа даже не обернулся. Он пролетел мимо неё, толкнув плечом тяжелую входную дверь, и исчез в серой мартовской хмари, оставив на светлом линолеуме редкую цепочку красных капель.

В этот момент из кабинета администрации вышла директриса миссис Шев. Его лицо, обычно выражающее лишь вежливую скуку, сейчас было багровым от гнева. Он преградил путь Чаду, который выходил из раздевалки, вытирая окровавленные костяшки пальцев о свои спортивные штаны.

— Мистер... — голос директора прозвучал как удар хлыста. — Хватит. Чаша терпения переполнена. Мне плевать на кубки и рейтинги. Вы отстранены от занятий на неделю. Немедленно соберите вещи и покиньте территорию школы.

Элайджа, который в этот момент как раз пробегал мимо окна снаружи, замер на секунду, прильнув к стеклу. Он услышал эти слова. Он сплюнул на подоконник и окончательно скрылся за углом здания.

***

Последним уроком была история. Класс сидел в гробовой тишине, но это была не тишина сосредоточенности, а тишина ожидания взрыва. Мисс Эванс вошла в кабинет, с размаху бросила журнал на стол и заговорила, даже не глядя на класс.

— Я думала, что после утреннего разговора мы достигли дна. Но я ошибалась. Вы нашли под этим дном еще одну бездну.

Она мерила шагами пространство у доски, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— В раздевалке было двадцать человек. Двадцать здоровых, сильных парней. И вы стояли и смотрели, как один из вас втаптывает в пол человека, который вдвое меньше его? Вы — будущие граждане этой страны? Вы — те, кто должен защищать демократию и закон? Вы — просто стадо, напуганное одним бешеным псом!

— Мисс Эванс, — подал голос Джош. Он сидел, низко опустив голову, его плечи всё еще подрагивали. — Мы ничего не могли сделать. Вы не видели его глаз. Чад... он был не в себе. Если бы кто-то вмешался, трупов было бы больше. Мы просто не знали, как его остановить, не убив.

— «Не могли сделать» — это девиз трусов, Джош, — мисс Эванс резко остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Самое страшное — не кулаки Чада. Самое страшное — ваше молчаливое согласие. Вы все сегодня соучастники. И ты, Макс, со своей «правдой», и ты, Энн, со своим «я не нянька». Вы позволили этому случиться.

Макс смотрел на пустую парту Чада в конце класса. Ему казалось, что в кабинете всё еще висит запах крови и страха. В кармане его куртки, висевшей на спинке стула, завибрировал телефон.

Мисс Эванс объявила, что завтра каждого ждет индивидуальная беседа с психологом и покинула кабинет.

***

Вторник в Вудтаун Хай начался не с учебников, а с липкого ощущения принудительной откровенности. Коридор перед кабинетом школьного психолога превратился в «очередь на исповедь». У двери, обитой дешевым серым дерматином, понуро сидели ученики гуманитарного 10-го класса.

Когда подошла очередь Макса, он вошел в душный кабинет, пропахший мятными леденцами и старой бумагой. Мистер Скотт — грузный мужчина с сальными волосами и вечно влажными ладонями — сидел за столом, заваленным бланками тестов. Он даже не поднял головы, когда Макс сел напротив.

— Мистер Коваленко, — проскрипел Скотт, елозя красной ручкой по результатам теста, который Макс заполнял десять минут назад в коридоре. — Я посмотрел ваши ответы на блок «Психоэмоциональный фон».

Макс молча ждал, глядя на пятно от кофе на воротнике психолога.

— Слушай, парень, я буду честен, — Скотт внезапно откинулся на спинку кресла, и оно жалобно взвизгнуло. — У тебя дикий стресс, зашкаливает кортизол, и всё это из-за банального застоя.

Макс замер.

— Застоя... чего?

— Тестостеронового импульса. Как говорил Фрейд, — сказал психолог, — вам, молодым, нужно каждый день заниматься...

— Мне... не нужно, — выдавил он из себя, чувствуя, как краска заливает шею.

— Всем нужно, — отмахнулся мистер Скотт, поправляя очки. — А как часто вы занимаетесь, ну... мастурбацией?

Макс впал в настоящий ступор.

— А вам... зачем эта информация? — покраснел Макс.

— Мне? — Скотт равнодушно пожал плечами и ткнул пальцем в бланк. — Это науке нужно. У вас по тесту уровень сексуальной неудовлетворенности просто зашкаливает. Разрядишься — и мир станет проще. Свободен.

Макс вылетел из кабинета так, будто за ним гнались черти. В коридоре его уже ждала «коробка»: Марк, Джош, Энн и Мэри. Все они выглядели так, будто только что вышли из камеры пыток.

— Ну что? — Джош первым поднял на него взгляд. Он выглядел сконфуженным. — Он тоже у тебя спрашивал, как часто дрочишь?

Макс только молча кивнул, всё еще не в силах подобрать слова на английском, чтобы выразить свое возмущение.

— Слава Богу, я не один такой, — выдохнул Марк, нервно потирая ладони. — Я думал, он на меня дело хочет завести.

— Это еще цветочки, — Энн сидела на подоконнике, сложив руки на груди. Её лицо было пунцовым, а в глазах горели злые искры. — Мне этот извращенец вообще сказал, что у меня «зажим тазового дна» и мне нужно купить самотык. Прямо так и сказал! Психолог, блин.

— Чудной у нас психолог, — подвел итог Марк, глядя на закрытую дверь кабинета. — По-моему, мистеру Скотту самому нужен психолог. Или психиатр. И желательно — в смирительной рубашке.

Мэри, которая всё это время что-то лихорадочно печатала в телефоне, подняла голову:

— Ребята, вы не понимаете. Похоже, у него одна методика лечения на любой случай: от несчастной любви до избиения одноклассника.

Они стояли в коридоре — группа подростков, которых школа только что попыталась «починить» самым нелепым и грязным способом. Март продолжал биться в окна серым дождем.

***

Вечерний воздух был пронизан сыростью, а небо над Вудтауном затянуло тяжелыми, почти чернильными тучами. Макс шел к колокольне у русской церкви — единственному месту, где время словно замирало, а гул школьных коридоров сменялся чистым, прохладным покоем.

Он поднялся по крутой деревянной лестнице, которая жалобно скрипела под его шагами. Вадим Измайлов уже был там. Он стоял у открытого пролета, глядя на раскинувшийся внизу город, который в сумерках казался игрушечным и незащищенным.

— Ну что, пришел, «пророк»? — не оборачиваясь, тихо спросил Вадим. Его голос, низкий и спокойный, всегда действовал на Макса как якорь.

Макс тяжело опустился на деревянную балку. Его трясло — не от холода, а от того кома, который весь день стоял в горле. И он начал рассказывать.

Он говорил долго, рассказал про пятничную бойню на поле, про Эмму, рыдающую на холодном полу в своем чирлидерском пурпуре, про Чада, который в один миг потерял и любовь, и дружбу, превратившись в затравленного зверя. Он описал «театральный» выход Тони на носилках и то, как Дима — человек из другого мира — подставил плечо врагу, просто потому что так было правильно.

— А вообще... была Голгофа, Вадим, — Макс сжал виски ладонями. — Мисс Эванс вчера кричала, что мы худший класс. Чад сорвался и чуть не убил Элайджу, который меня... домогался, я говорил... просто потому что тот попался под руку. Кровь на кафеле, крики... И этот психолог, Скотт. Знаешь, что он мне сказал? Что мне нужен секс.

Вадим молчал, перебирая пальцами веревку самого маленького колокола. Он слушал внимательно, не перебивая, давая Максу выплеснуть всю ту грязь, которую тот накопил за эти дни.

— Мир во лжи, Вадим, — прошептал Макс, глядя на тусклые огни школы вдали. — Каждый обманывает друга. Мы все соучастники. Я стоял там, в раздевалке, и смотрел, как Чад бьет Элайджу. Я ничего не сделал. Джош ничего не сделал. Мы все просто... смотрели.

Вадим наконец повернулся. Свет заходящего солнца, пробившийся сквозь тучи, золотил его лицо, делая его похожим на персонажа с картин, которые так любил Макс.

— Знаешь, Макс, — Вадим положил руку на плечо друга, — колокол молчит, пока в него не ударят. Но плохо, когда он ударяет в набат.

Он кивнул на город.

— Ты не виноват в том, что ты не супергерой. Ты художник.

Макс поднял глаза. На колокольне было так тихо, что казалось, можно услышать дыхание самого марта.

— Элайджа сказал, что отомстит всем, — вспомнил Макс. — В его глазах был пожар.

— Пожар нельзя потушить криком, — Вадим посмотрел на темнеющий горизонт. — Ты слышал, что такое скулшутинг?

— Слышал... — сказал Макс, — почему-то в Америке это популярное...

— Смотри, Макс. Когда сильный бьёт слабого, а слабый копит в себе яд вместо прощения — тогда приходит день, когда яд выходит наружу одним выстрелом. И это уже не просто сумасшедший мальчик с ружьём. Это крик всей системы, которая годами учила детей: «Сильный прав». А теперь Элайджа захочет стать самым сильным хотя бы на пять минут — чтобы весь мир наконец услышал, как ему было больно.

Макс задумался и посмотрел на город. Вадим продолжал:

— Бог не хочет этого. Но когда люди выбирают путь Каина, Он иногда позволяет им дойти до конца, чтобы весь город увидел, к чему приводит «право сильного». Наша задача — не ждать выстрела, а звонить в колокол раньше. Чтобы хоть один человек услышал и остановился.

Вадим закончил говорить. Его голос ещё дрожал в холодном мартовском воздухе, когда на лестнице послышались тяжёлые, но торопливые шаги. Через минуту на площадку колокольни, тяжело дыша, поднялся Дима Мармеладов. Его светлая куртка была расстёгнута.

— Я так и знал, что вы здесь, — выдохнул он, опираясь руками о колени.

Вадим едва заметно улыбнулся и протянул ему руку, помогая встать ровнее.

— Присоединяйся. Мы тут как раз говорим о том, почему Господь позволяет злу доходить до края.

Дима кивнул Максу, потом посмотрел на Вадима.

— Я слышал краем уха, пока поднимался к вам, что вы обсуждали скулшутинг. Страшное слово. Но я вот о чём подумал. Когда человек доходит до точки, когда ему кажется, что весь мир — это одно большое спортивное поле, где его бьют и никто не вступается... он перестаёт видеть лица. Он видит только силуэт «врага». И тогда один выстрел кажется ему единственным способом вернуть себе голос.

Макс тихо добавил, глядя вниз на огни Вудтауна:

— Как мой одноклассник сегодня... Он кричал, что отомстит всем. И я ему верю.

Вадим долго молчал, перебирая пальцами верёвку колокола. Наконец он сказал тихо, но веско:

— Мы не можем остановить каждого, кто уже сломался. Но мы можем не дать сломаться следующим... Кстати, Макс, мы с колледжем нашим к вам в школу собираемся... как на День Конституции. Опять какое-то никому не нужное мероприятие.

Макс невольно улыбнулся уголком губ и ответил, глядя на него:

— Главное, больше не отвечай неправильно про Трампа. Меня не поймут.

Дима рассмеялся:

— Мне Вадим рассказывал, — смех разлился коротко, но искренне.

Три фигуры стояли на старой колокольне над спящим американским городком, в котором уже тикала бомба по имени Элайджа. И в этот момент, несмотря на холод и тьму внизу, между ними было что-то очень тёплое и очень древнее — то, что не смогли сломать ни школьные коридоры, ни отцовский кабель, ни мартовский ветер Мэна.

Они просто стояли и молчали.