Американская мечта

Среда в доме Коваленко началась не с молитвы, а с тяжелого стука кулака по кухонному столу. Геннадий стоял у окна, сжимая в руке распечатку электронного табеля. Март за стеклом казался серым и беспросветным, как и настроение в доме.

— «F» по науке, Макс? — голос отца был низким, угрожающим. — Ты приехал сюда учиться или в облаках витать? Я в твои годы уже на заводе в две смены вкалывал, а ты не можешь запомнить элементарные формулы?

— Мистер Финиган спрашивает очень строго, папа, — тихо ответил Макс, глядя в свою тарелку с остывшей овсянкой. — Он требует лабораторные, которые я не успел...

— Плохому танцору всегда яйца мешаются, — грубо отмахнулся Геннадий, сминая лист бумаги. — У тебя вечно кто-то виноват: то учителя, то погода, то «атмосфера». Если до конца недели не исправишь — забудь про свои кисточки и колокольню. Понял меня?

Макс ничего не ответил. Он просто взял рюкзак и вышел в сырое утро.

***

В школе атмосфера была наэлектризована.

Он нашел Элайджу у мужского туалета на втором этаже. Парень сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной стене. Лицо его под пластырями казалось застывшей маской. Он просто смотрел в одну точку на асфальте.

Макс остановился в паре шагов. Он чувствовал, что должен что-то сказать, как Иеремия, пытающийся остановить падение стены, но слова казались сухими ветками.

— Элайджа, — негромко позвал Макс. — Нам нужно... поговорить. О том, что произошло. О твоем состоянии.

Элайджа медленно поднял голову. В его единственном здоровом глазу не было слез — там была выжженная пустыня. Он посмотрел на Макса так, словно видел его впервые, хотя они делили одну раздевалку месяцами.

— Поговорить? — голос Элайджи был бесцветным. — О чем? О том, как ты красиво стоял у стены? Ты ведь просто стоял и смотрел, Макс. Пока он ломал меня. Ты видел всё. И ты молчал.

Макс сжал лямку рюкзака. Слова отца про «плохого танцора» и слова мисс Эванс про «трусость» внезапно слились в один болезненный гул.

— Я бы многое мог тебе сказать, — Макс сделал шаг вперед, его голос окреп. — Про то, что я чувствовал, когда ты меня трогал. Про то, что насилие — это не выход, и что я... я не знал, как помочь. Но я не хочу лить масло в...

Он запнулся на секунду, глядя в эти пустые глаза, в которых тлела тихая, подземная ярость.

— ...в огонь.

— Огонь? — Элайджа внезапно усмехнулся. Это была страшная, несимметричная улыбка из-за разбитой губы. — Моя фамилия Фаер, Макс. Я и есть огонь. И ты правильно делаешь, что боишься плеснуть туда масла. Потому что когда я вспыхну, гореть будут не шкафчики в раздевалке. Гореть будет всё ваше фальшивое «единство» и ты, тварь.

Слова Элайджи хлестнули по лицу сильнее, чем любой кулак Чада. Грязь, которую он выплескивал, была густой и ядовитой, отравляя воздух вокруг них.

— Элайджа, — голос Макса дрогнул, но он не отвел взгляда. — Я ничего тебе не делал плохого за всё то время, что я здесь. Ты сам... ты сам начал всё это. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Я видел, как тебя били, и мне было страшно вмешиваться... я... я не вру.

Элайджа сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его глаза бешено расширились, в нем плясало то самое пламя, о котором он предупреждал.

— Ты виноват уже в том, что припёрся сюда! — выплюнул он, и капля крови с его разбитой губы приземлилась на куртку Макса. — Я ждал. Я надеялся, что Чад выберет тебя. Что он будет буллить тебя, выродка русского, чмо ты безголовое! Ты должен был быть внизу пирамиды, ниже меня! А после того, как я тебя зажимал... — он запнулся, и его лицо исказилось от унижения. — Все решили, что ты — бедный мученик, жертва. А я? Я стал «насильником» в их глазах ещё до того, как Чад превратил моё лицо в кашу!

— Ты и есть насильник, Элайджа, — отчеканил Макс, чувствуя, как внутри него просыпается холодная решимость. — И я сейчас не об этом. Я хочу тебе помочь, но ты...

— Заткнись! — взвизгнул Элайджа, и этот звук сорвался на ультразвук. — Помочь? Мне? Лучше б я тебя тогда трахнул прямо там, на кафеле, чтобы у тебя была реальная причина строить из себя святошу! Чтобы ты знал, что такое настоящая боль!

Последнее слово потонуло в яростном хрипе. Элайджа, забыв о своих ранах и синяках, кинулся на Макса всем телом. Он не умел драться как спортсмен, он вцепился в Макса костлявыми пальцами, пытаясь достать до горла, сбить с ног, вцепиться зубами — это была атака существа, которое решило сгореть само, лишь бы поджечь другого.

Они рухнули на пол. Макс почувствовал острый локоть Элайджи в груди и запах железа от его ран. Рюкзак Макса отлетел в сторону.

— Отпусти! — Макс пытался перехватить руки Фаера, которые шарили по его лицу.

Элайджа ничего не слышал. Он рычал, вкладывая в этот бросок всю свою ненависть к школе, к Чаду и к этому тихому парню, который посмел остаться «чистым» в этом грязном городе.

***

Грохот борьбы в пустом коридоре второго этажа отозвался гулким эхом от кафельных стен. Элайджа вцепился в куртку Макса с какой-то костлявой, посмертной силой, прижимая его к ряду шкафчиков.

Дверь мужского туалета распахнулась с пушечным хлопком. Из неё выскочил Джош, вытирая руки о джинсы. Увидев клубок из тел, он не раздумывал ни секунды. Его мощные плечи, привыкшие расталкивать защиту на поле, сработали инстинктивно.

— Эй! Хватит! — Джош обхватил Элайджу сзади, буквально отрывая его от Макса.

Элайджа извивался, как пойманная гадюка, его кеды скользили по мокрому линолеуму. Он был слишком слаб после побоев Чада, чтобы сопротивляться физически, но его ненависть была сильнее мышц.

— Пусти! Пусти меня, придурок! — завизжал Элайджа, брызжа слюной.

Джош с трудом удерживал его, боясь повредить и без того переломанные ребра парня, и наконец оттолкнул его в сторону лестницы. Элайджа отлетел к стене, тяжело дыша. Его лицо, наполовину скрытое пластырями, превратилось в маску чистого безумия.

— Чтоб ты сдох! — он ткнул дрожащим пальцем в Макса. — И ты сдох! — палец переместился на Джоша. — И все вы... все вы сдохли в этой гребаной дыре! Вы все сожрете друг друга!

Он развернулся и, пошатываясь, бросился прочь по коридору, придерживая бок рукой.

Макс стоял у стены, тяжело переводя дыхание. Он чувствовал, что если Элайджа уйдет сейчас с этим «ядом» внутри, город действительно вздрогнет.

— Элайджа! — выкрикнул Макс вслед, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, прорезал тишину этажа. — Элайджа, остановись! Твой огонь не очистит это место, он только превратит тебя в пепел раньше остальных! Ты ищешь виноватых в зеркале, но там только пустота! Если ты выжжешь нас, ты останешься один в темноте! Слышишь?!

Но Элайджа даже не замедлил шаг. Тень его фигуры мелькнула на лестничном пролете и исчезла.

В коридоре воцарилась тяжелая, вакуумная тишина. Джош медленно опустил руки и посмотрел на Макса. Его лицо было бледным.

— Чувак... — тихо произнес Джош, поправляя сбитую челку. — Он реально не в себе. Ты видел его глаза? Это уже не просто злость. Это как будто... как будто в нем кто-то другой поселился.

***

На следующем уроке Макс не слышал ни слова из того, что бубнил учитель. Перед глазами всё еще стояла перекошенная маска лица Элайджи и холодный блеск кафеля. Он открыл свой альбом на чистой странице. Пальцы, всё еще подрагивающие от выброса адреналина, сжали угольный карандаш так крепко, что грифель едва не хрустнул.

Он начал набрасывать коридор второго этажа. Линии ложились резко, нервно, создавая искаженную перспективу, где стены кабинетов казались ребрами огромного, умирающего зверя.

Распахнутая настежь дверь мужского туалета, зияющая чернотой, из которой, кажется, вытекает сама тьма. Ряд металлических шкафчиков, вытянутых в бесконечную, давящую шеренгу. На одном из них — глубокая вмятина. Макс намеренно сделал свет от потолочных ламп мертвенно-белым, бьющим сверху вниз, оставляя глазницы воображаемых фигур в глубокой тени.

Начищенный до блеска линолеум. Макс взял мягкий графит и начал втирать его в бумагу, создавая эффект отражения, а затем... он достал мягкую красную пастель.

Макс полоснул пастелью по полу - красные восковички легли на пол.

На рисунке кровь тянулась длинным, прерывистым следом прямо к дверям актового зала.