Американская мечта

Следующее утро, среда, встретило Макса пасмурным и серым небом. Непрекращающийся дождь стучал по стеклу, оставляя на нём мокрые разводы. Макс, натянув на голову капюшон своего худи, шёл по тротуару, стараясь не обращать внимания на лужи, которые то и дело попадались ему под ноги. Вчерашняя нервозность, которая немного поутихла, возвращалась. Он думал о Чаде и о том, что он сказал. «Жидовское братство». Эти слова, полные ненависти, застряли у него в голове.

Едва переступив порог школы, Макс понял, что организм требует паузы. Организм не интересовали расписания и сонеты мисс Энн. Ему нужно было в туалет.

Мужской туалет в крыле «Б» находился в тупиковом аппендиксе коридора, за тяжелой дубовой дверью с облупившейся краской на косяке. Как только Макс толкнул её, его обдало густым, слоистым запахом. Это была классическая школьная смесь: едкая хлорка, дешевое жидкое мыло с ароматом химозной вишни и — поверх всего этого — тяжелый, сладковато-пряный дым.

Макс поморщился. Он не был святым. В родном Витебске, за гаражами у СШ №10, он и сам пробовал курить «винстон», кашляя от едкого дыма, и пару раз за компанию вдыхал тяжелый пар из чужих «дудок», от которых потом странно кружилась голова и хотелось смеяться невпопад. Но здесь, в этой стерильной американской картинке, запах вейпа и чего-то более тяжелого казался почти кощунственным.

Он прошел мимо ряда фаянсовых раковин, над которыми висели мутные, заляпанные брызгами зеркала, и юркнул в последнюю кабинку. Задвижка щелкнула с противным металлическим лязгом. Макс поставил рюкзак на колени, стараясь не касаться подошвами кроссовок грязного пола.

И тут дверь туалета снова открылась.

— ...чувак, я тебе говорю, это был полный вынос мозга, — голос Чада был хриплым, приглушенным, но его невозможно было спутать ни с чьим другим.

Макс замер. Он перестал дышать, его пальцы вцепились в лямку рюкзака так, что костяшки побелели. Юношеский максимализм мгновенно сменился инстинктом самосохранения — «тише воды, ниже травы». Он знал, что если Чад увидит его здесь, подслушивающим, «олигофрен» покажется ему ласковым прозвищем.

— Сильно накрыло? — это был Тони. Послышался характерный щелчок зажигалки и глубокий вдох.

— В парке... вчера... — Чад выдохнул облако дыма, которое начало медленно просачиваться под дверь кабинки Макса. — Я смотрел на эти чертовы деревья, и они начали... двигаться. Как будто у них были руки, Тони. Я реально думал, что они меня заберут. Цвета... такие яркие, понимаешь? Словно кто-то выкрутил контраст на максимум.

Макс понимал английский Чада сейчас на удивление хорошо. Наверное, адреналин работал как лучший в мире переводчик. «Накрыло», «цвета», «парк» — картинка складывалась пугающе четко.

«Наркота», — пронеслось в голове у Макса.

Его «внутренний наблюдатель» лихорадочно фиксировал детали. Он знал, что подростки в Витебске балуются всяким — от дешевых аптечных колес до какой-то химозы, которую закладывали в спальных районах. Он видел парней с расширенными зрачками и бессвязной речью. Неужели и тут?

«Если бы мой отец узнал, он бы меня убил, — подумал Макс, вспоминая тяжелый взгляд Геннадия. — А Чад стоит тут и хвастается этим, как новой тачкой».

Максу стало не по себе. Он почувствовал себя не просто чужаком, а свидетелем чего-то грязного, что не предназначалось для его ушей. Это было «не то» знание. В фильмах люди, которые слышат такое в туалетах, обычно плохо кончают.

— ...потом Эмма приехала, — продолжал Чад, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Стала орать, что я придурок. Пришлось... ну, заткнуть её.

— Жестко, — хмыкнул Тони. — Но это того стоило?

— Стоило, — отрезал Чад. — Сегодня повторим. У того парня из колледжа есть еще.

Послышался звук льющейся воды — кто-то из них сполоснул руки, скорее для проформы. Дверь туалета снова хлопнула, и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гудением старой вентиляции.

Макс просидел в кабинке еще минуты три. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он смотрел на кафельную плитку перед собой — белую, холодную, бездушную. Вудтаун только что приоткрыл ему свою изнанку, и она пахла не яблочным пирогом, а паленым пластиком и страхом.

«Я... не должен был... это слышать», — медленно произнес он про себя на русском, словно возвращая себе почву под ногами.

Он вышел из кабинки, быстро ополоснул лицо ледяной водой, стараясь не смотреть на свое отражение. Его взгляд упал на мусорное ведро — там лежал пустой зип-пакет, крошечный и прозрачный.

Макс выскочил из туалета в коридор. Ему казалось, что на его лице написано всё, что он только что узнал. Он шел к классу английского, и каждое дерево за окном теперь казалось ему подозрительным — тем самым, которое «двигало руками» в наркотрипе Чада.

Макс подошёл к своему шкафчику, стараясь не сталкиваться ни с кем взглядом. Пальцы всё ещё слегка подрагивали, когда он вводил код на панели локера. Щелчок металла прозвучал для него как выстрел. Он выудил тяжелый, пахнущий типографской краской учебник английского и поспешил в кабинет, стараясь раствориться в толпе.

В классе английского было ещё тихо. Свет падал из высоких окон широкими полосами, в которых медленно кружились пылинки. За одной из передних парт сидели Энн и Эмма. Они склонились друг к другу так близко, что их волосы — косички Энн и безупречный блонд Эммы — почти перемешались.

— При-вет, — выдавил Макс, проходя мимо.

Эмма подняла на него глаза — в них не было вчерашнего высокомерия, только какая-то мутная, глубокая усталость.

— Привет, Макс, — тихо ответила она.

Макс проследовал на свою любимую последнюю парту, в самый угол, где тень от шкафа создавала подобие личного пространства. Он положил рюкзак на пол и замер, невольно обратившись в слух. Девушки говорили вполголоса, их интонации были рваными, полными напряжения.

— ...он просто кобель, Энн, настоящий кобель, — шептала Эмма, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Вчера у меня дома... он так нанюхался этого мефедрона, что вообще не соображал, где находится. А потом... Хлоя. Моя родная сестра! Они сосались прямо на диване, пока я была на кухне. Это просто мерзко.

Макс хмурился, впиваясь взглядом в обложку учебника. Его мозг лихорадочно выхватывал обрывки: «house» (дом), «sister» (сестра), «yesterday» (вчера). Слово «мефедрон» полоснуло по ушам — оно звучало почти так же, как и в Витебске, вызывая в памяти образы пустых глаз и дерганых движений. Он понял, что речь идет о чем-то грязном, семейном и очень болезненном. Эмма выглядела не как «королева школы», а как побитая девчонка, чью крепость взяли штурмом изнутри.

«Сестра... Чад... Наркота...» — пазл в голове Макса складывался в уродливую картину. Его юношеский максимализм протестовал: как можно улыбаться этому человеку в коридоре после такого? Как можно быть «золотой парой», если внутри всё сгнило?

Чтобы заглушить этот шепот и чувство липкой причастности к чужой тайне, Макс открыл тетрадь на самой последней странице. Он взял карандаш и решил зарисовать класс — просто чтобы занять руки.

Он начал вести линию: спина Эммы, острые плечи Энн, ряды пустых парт, доска. Но рука не слушалась. Вместо изящных очертаний выходили какие-то рваные, колючие штрихи. Фигура Эммы на бумаге получилась перекошенной, похожей на сломанную куклу. Ряды парт напоминали надгробия на старом кладбище, а окно — черную дыру.

Макс стер линию, прорвав бумагу ластиком.

«Глупый... пенек», — выругался он про себя. — «Даже нарисовать не могу нормально. Всё криво. Всё не так».

Он смотрел на свой рисунок и понимал: это не класс плохой, это его восприятие школы окончательно дало трещину. За блестящими фасадами и идеальными газонами скрывался мефедроновый трип в парке и предательство в гостиной.

Дверь класса снова приоткрылась, впуская порцию прохладного коридорного воздуха и знакомый гул голосов. В кабинет вошли Джош, Элайджа и Марк. Они двигались единой группой, выделяясь на фоне общей суеты своей какой-то спокойной сосредоточенностью.

Первым к задней парте подошел Джош. Он широко улыбнулся и протянул Максу руку.

— Здорово, Макс! Как настрой? — его ладонь была твердой и горячей.

Следом за ним руку пожали Элайджа и Марк. Этот простой ритуал — мужское рукопожатие — заставил Макса почувствовать себя чуть менее прозрачным.

— Ну что, английский? — вздохнул Джош, бросая свой рюкзак на соседний стул. — Мисс Эванс нас сегодня прикончит. Вы тест по сонетам сделали? Там, где нужно было разобрать метафоры?

— Сделал, — кивнул Макс, вынимая из тетради листок, исписанный мелким, аккуратным почерком. Он потратил на это три часа, обложившись словарями, пока глаза не начали слезиться.

— Чувак, ты серьезно? — Джош вытаращил глаза. — Я вообще ни черта не решил. Прочитал первую строчку, запутался в этих «thou» и «art» и решил, что лучше пойду покидаю мяч.

— Это называется приоритеты, — хмыкнул Марк. — Только не ной потом, когда она влепит тебе «D».

В класс начали заходить остальные. Чад и Тони вошли развязной походкой, о чем-то перешептываясь. Макс заметил, как Чад на мгновение замер, поймав взгляд Эммы. Это не был взгляд влюбленных — это была короткая, искрящаяся дуэль. Эмма смотрела на него с такой ледяной яростью и отвращением, что, казалось, воздух между ними должен был затрещать. Чад же лишь нагло ухмыльнулся, хотя в глубине его глаз промелькнуло что-то дерганое, напоминающее о его утренних «подвигах».

Следом вошла Мэри. На плече у неё висела массивная видеокамера, а в руках она держала штатив. Она выглядела максимально сосредоточенной, поправляя козырек своей кепки.

Макс посмотрел на своих друзей, потом на Мэри. Внутри него вдруг что-то щелкнуло. Его юношеский максимализм нашептывал: «Хватит сидеть в углу, как побитая собака. Если ты не заговоришь сейчас, ты останешься немым призраком до самого выпуска».

Он поднялся и, стараясь не выглядеть слишком скованно, подошел к Мэри.

— При-вет... Мэри, — Макс кивнул на черную тушу камеры. — Зачем... это? Ты... снимать?

Мэри остановилась и поправила ремень на плече.

— А, привет, Макс! Да, это для моего проекта. Снимаю документалку про наше школьное самоуправление. Хочу отправить на фестиваль авторского кино в Форест-Хиллс, это в соседнем городе. Подала заявку на прошлой неделе.

— Что за... фильм? — Макс мучительно подбирал слова. — О чем... история?

— Ну, знаешь, — Мэри воодушевилась, её глаза заблестели. — Про школьный совет, про то, как кучка подростков пытается играть в политику. Как принимаются решения, кто на самом деле правит в этих стенах — учителя или те, кто громче всех кричит в коридорах. О закулисье, понимаешь? О том, что скрыто за официальными собраниями.

Макс слушал, и в его голове мысли неслись со скоростью экспресса, но на выходе превращались в жалкие капли.

«Господи, я же всё понимаю!» — кричало его «Я» внутри. — «Я хочу спросить её про структуру сюжета, про то, как она ловит искренние эмоции в кадре, про то, не боится ли она мести того же Чада, если он попадет в объектив в неприглядном виде. Я хочу рассказать ей, что в Витебске я тоже пробовал монтировать ролики на старом компе... А вместо этого я стою здесь и выгляжу как идиот, который радуется тому, что просто понял слово „кино"».

— Понимать... — выдавил он, чувствуя, как краснеют уши. — Политика... школа. Это... важно. Ты... молодец.

Мэри улыбнулась ему — искренне, без тени насмешки.

В этот момент дверь распахнулась, и в класс вошла мисс Эванс — их классная руководительница. Её появление означало одно: вольные разговоры окончены.

— Подойди на перемене, покажу исходники, — бросила Мэри, поправляя объектив. Макс быстро кивнул, чувствуя странный укол азарта.

Учительница положила кожаную папку на стол, и резкий, дребезжащий звонок оборвал гул голосов.

— Доброе утро, класс. Слушайте внимательно, — голос мисс Эванс разносился по кабинету, как по пустому ангару. — На следующей неделе у нас начинается Неделя Конституции США. Традиция школы — квиз между школами и колледжами города. Нам нужно сформировать команду из четырех человек.

Класс мгновенно отозвался волной стонов и недовольного шарканья подошв.

— Опять? Серьезно? Мы же не в пятом классе! — выкрикнул кто-то с передней парты.

— Кому сдались эти поправки в среду вечером? — проворчал Тони, вальяжно развалившись на стуле.

Макс сидел тихо. Он понимал слова «Constitution» и «Quiz», но общий масштаб возмущения пролетал мимо него цветным шумом. Он надеялся просто отсидеться в тени, быть невидимым элементом интерьера.

— Тишина! — мисс Эванс постучала ладонью по столу. — Раз добровольцев нет, я назначу сама. Итак: Джош, Элайджа, Энн... и Макс.

Макс почувствовал, как внутри всё похолодело. Его фамилия прозвучала как приговор. Он поднял руку — медленно, словно она весила тонну.

— Мисс... Эванс, — его голос слегка дрогнул. — Я... не могу. Извините. Я... не знать... закон. Америка... новая. Я... помеха. Команда... плохо из-за меня.

Он хотел сказать «обуза», «балласт», но слов не хватило. Он просто смотрел на нее, надеясь на пощаду.

Чад, сидевший через два ряда, наклонился к Тони и нарочито громко прошептал, прикрыв рот ладонью:

— Представь, он будет отвечать про Билль о правах на языке жестов. Или просто мычать. Шоу для дебилов обеспечено.

Тони прыснул в кулак. Элайджа резко обернулся и смерил Чада тяжелым взглядом, но промолчал.

— Ничего страшного, Макс, — отрезала мисс Эванс, даже не взглянув в сторону Чада. — Всему надо учиться. Это всего лишь школьное мероприятие, никто не ждет от тебя цитирования отцов-основателей в оригинале. Элайджа тебе поможет. Всё, вопрос закрыт. А теперь к уроку. Все домашнее задание сделали?

Начался урок английского. Мисс Эванс ходила между рядами, и ее каблуки выстукивали по линолеуму ритм, который казался Максу похоронным маршем. Она читала сонет Шекспира, разбирая каждое слово, как патологоанатом — ткани. Макс смотрел в книгу, где мелкие буквы сливались в черных муравьев.

«Сравню ли я тебя...» — доносился до него глубокий, бархатистый голос учительницы.

Макс чувствовал, как потеют ладони. Он пытался следить за строчкой, но постоянно терялся.

Когда мисс Эванс просила кого-то прочитать отрывок, Макс вжимал голову в плечи, молясь всем богам, чтобы его не заметили. Он чувствовал себя бесконечно тупым. В Витебске он щелкал задачи по физике и писал сочинения на три листа, а здесь он не мог понять, почему «thee» — это «ты». Все его знания превратились в бесполезный груз, который он не мог распаковать.

Рядом Джош что-то усердно рисовал в блокноте, совершенно не слушая про Шекспира. Энн записывала каждое слово учителя. Элайджа сидел с прямой спиной, глядя в окно, и казалось, он знает этот сонет лучше самой мисс Эванс.

Макс посмотрел на свои руки. Под ногтем большого пальца осталась крошечная полоска синей краски от утреннего рисования. Этот реальный, осязаемый след был для него важнее, чем все метафоры английского классика. Ему было душно, неуютно и очень хотелось, чтобы этот бесконечный вторник поскорее закончился.

***

Дверь кабинета мисс Эванс с грохотом захлопнулась за их спинами, и коридор школы сразу обдал их своим привычным шумом: хлопаньем локеров, смехом и гулом сотен голосов. Четверка друзей отошла к окну, подальше от основного потока учеников.

Энн буквально кипела. Ее волосы, казалось, вибрировали от возмущения, а пальцы впились в лямки рюкзака.

— Это просто издевательство! — выпалила она, резко оборачиваясь к парням. — «Неделя Конституции»! У меня и так завал в секции экологов, сегодня пикет, а теперь я должна тратить вечера на то, чтобы заучивать поправки, которые и так все знают? Мисс Эванс просто решила выехать на нас, потому что знает, что мы не прогуляем!

— Она выбрала «безопасную» команду, — мрачно подтвердил Элайджа, поправляя очки. — Ей не нужны сюрпризы в виде Чада, который на квизе заявит, что вторая поправка дает ему право приносить в школу базуку. Но это чертовски несправедливо. У меня подготовка к олимпиаде по математике, и этот квиз мне нужен как собаке пятая нога.

Джош прислонился спиной к прохладному стеклу окна и тяжело вздохнул, глядя в потолок.

— Чуваки, вы хотя бы знаете, о чем там речь. А я? Я до сих пор путаю судебную власть с исполнительной. Тренер меня прибьет, если я из-за этого квиза завалю тренировку. Это же позор — сидеть на сцене и хлопать глазами, пока какой-нибудь задрот из параллельного класса цитирует Вашингтона.

Макс слушал их, переводя взгляд с одного лица на другое. Его юношеский максимализм сейчас боролся с парализующим страхом сцены. В Витебске он любил такие мероприятия, он был отличником, не заучкой, но и не троечником, но здесь... здесь он чувствовал себя балластом, который тянет этих крутых ребят на дно.

— Я... — начал Макс, привлекая их внимание. Он мучительно искал слова, чтобы выразить всю глубину своего протеста против этой «чести». — Это... плохо. Очень плохо. Я как... как рыба на песок. Дышать — нет. Говорить — нет. Почему я? Я не... не американец. Я не знать...

— Макс, расслабься, — Джош похлопал его по плечу. — Мы все в одной лодке, которая идет ко дну.

— Нет, Джош, — Макс мотнул говой, его лицо покраснело от напряжения. — Ты — капитан. Элайджа — карта. А я... я дырка в лодка. Вода течет. Понимать? Я... руины. Я руины ваша победа.

— Ты не руины, Макс, ты просто драматизируешь, — Энн немного смягчилась, увидев, как он переживает. — Мы тебя подтянем. Элайджа составит конспекты, я сделаю карточки для запоминания.

— Карточки... — Макс горько усмехнулся. — Как для... собака? «Сидеть», «Лежать», «Пятая поправка»? Я не хотеть быть... клоун. Люди смеяться вчера. «Стук-стук». Сегодня — квиз. Будет... большой «стук-стук». Весь город видеть.

— Никто не будет смеяться, — отрезал Элайджа, его голос стал жестким. — По крайней мере, не при мне. Мы сделаем это просто чтобы мисс Эванс отвязалась. Мы не обязаны выигрывать, Макс. Нам просто нужно там поприсутствовать.

— По-присут... — Макс запнулся на сложном слове. — Быть там? Просто быть? Как... мебель? Шкаф?

— Вот именно! — Джош оживился. — Будь нашим счастливым шкафом из Беларуси, Макс. Просто кивай, когда мы что-то говорим.

Макс посмотрел на них — рассерженную Энн, усталого Элайджу, пофигиста Джоша. Несмотря на их возмущение, в них была эта странная американская уверенность, что всё как-нибудь образуется. А внутри Макса всё кричало, что это начало грандиозного провала.

— Я... идти к Мэри, — внезапно вспомнил он, чувствуя, что ему нужно сменить тему, пока он окончательно не утонул в этой конституционной тоске. — Она... камера. Показать фильм.

— О, Мэри и ее шпионские игры, — хмыкнул Марк, который всё это время стоял чуть в стороне, слушая их с отсутствующим видом. — Иди, Макс. Может, хоть в её объективе эта школа выглядит не так паршиво, как в реальности.

Макс кивнул друзьям и зашагал в сторону медиа-центра, провожаемый их сочувственными взглядами. В его голове всё еще крутилось слово «руины». Он еще не знал, что в монтажной комнате его ждут кадры, по сравнению с которыми любой школьный квиз — это детская забава.

Макс шел по коридору, и каждый шаг отзывался в голове тяжелым молотом. Голоса друзей за спиной стихли, но их слова — «мы тебя подтянем», «не переживай» — жалили хуже издевок Чада. В их доброте он чувствовал снисходительность, которую проявляют к калекам или породистым, но безнадежно глупым псам.

«Тупорылый придурок», — припечатал он сам себя, сворачивая к медиа-центру. — «Какой квиз? Какая конституция?».

Он представил себе эту картину: полный зал, мисс Эванс с микрофоном, Чад на первом ряду с телефоном наготове, чтобы снять позор «белоруса». И он, Макс, стоящий с открытым ртом, пытающийся вспомнить, как будет «поправка».

«Я всё испорчу. Я просто выйду на сцену и стану памятником собственной тупости. Лодка пойдет ко дну, потому что в ней дырка размером с меня. Господи, почему я просто не могу исчезнуть? Почему нельзя просто нажать „Delete" и проснуться в своей комнате в Витебске, где слова подчиняются мне, а не издеваются надо мной?»

Его юношеский максимализм возводил эту школьную викторину в ранг экзистенциальной катастрофы. Для Джоша это был повод поныть, для Энн — способ борьбы, а для Макса это был приговор. Доказательство того, что он здесь — пустое место. Ошибка системы.

Медиа-центр встретил его полумраком и низким, почти утробным гулом серверных стоек. Здесь пахло перегретым пластиком и озоном — запахи, которые Максу всегда казались запахами будущего. Мэри сидела в дальнем углу, ее лицо было разрезано пополам резким синим светом от двух огромных мониторов. Она была похожа на оператора в центре управления полетами, только вместо ракет она управляла кадрами школьной жизни.

— Заходи, Макс, — не оборачиваясь, бросила она. — Закрой дверь плотнее, свет мешает видеть тени.

Макс послушно щелкнул замком. В этой темноте он внезапно почувствовал себя в безопасности. Здесь не нужно было подбирать слова для мисс Эванс или пытаться выглядеть «своим» для Джоша.

— Вот, смотри, — Мэри ткнула пальцем в экран. — Это то, что я снимала вчера после уроков у северного крыла. Я хотела поймать свет заходящего солнца на кирпичной кладке для заставки, но... камера поймала кое-что получше.

Макс придвинулся ближе, его плечо почти касалось ее джинсовки. На экране в высоком разрешении, без звука, медленно двигались фигуры. Это был задний двор школы, скрытый за густыми кустами сирени.

В кадре появился Чад. Его движения были рваными, неестественными. Он что-то доказывал Эмме, размахивая руками. Эмма стояла неподвижно, ее лицо было бледным пятном на фоне зелени. Потом Чад резко схватил ее за плечо, и Макс увидел, как она дернулась, пытаясь вырваться.

«Тупорылый придурок», — привычно отозвалось в голове Макса. — «Я смотрю на это и вижу насилие, вижу страх, вижу правду. А сказать об этом Мэри смогу только „Bad man" (плохой человек) или „Poor girl" (бедная девочка). Я как немой свидетель на месте преступления».

На мониторе сцена сменилась. Чад отпустил Эмму, отошел к стене и достал из кармана маленький зип-пакет. Он что-то быстро вдохнул с тыльной стороны ладони, запрокинул голову и замер.

— Видишь? — Мэри нажала на паузу. — Это не просто ссора. Это мефедрон. Прямо на территории школы.

Макс смотрел на застывший кадр. Лицо Чада на паузе выглядело жутким: расширенные зрачки, челюсть, ушедшая в сторону.

«Если я это увижу в Витебске, я буду знать, что делать», — думал Макс, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — «Я бы рассказал об этом всем. Я бы сделал так, чтобы этого урода выкинули из школы с треском. А здесь? Кто я такой? Новенький с уровнем развития пятилетнего ребенка в глазах учителей. Кто поверит олигофрену, который путает „hit" и „nail"?».

— Ты... будешь... это в фильм? — выдавил он, глядя на Мэри.

Мэри повернулась к нему. Ее глаза в свете монитора казались серебряными.

— Это мой билет на фестиваль в Форест-Хиллс, Макс. Но это и бомба под фундамент нашей школы. Если я это выпущу, жизнь Эммы превратится в ад, а Чада... ну, его отец просто откупится, а мне разобьют камеру о голову....

Макс молчал. Он чувствовал, как его юношеский максимализм требует немедленного возмездия, требует, чтобы правда вышла наружу. Но лингвистическая немота снова связала его по рукам и ногам.

«Я хочу сказать ей: „Мэри, ты не можешь это прятать. Если ты это снимешь, ты станешь соучастницей. Ты сильнее их всех, потому что у тебя есть объектив". Но вместо этого я просто стою и дышу этим озоновым воздухом, как придурок».

Он протянул руку и коснулся экрана, прямо там, где было лицо Чада. Холодное стекло обожгло пальцы.

— Это... опасно, — сказал он, с трудом подбирая интонацию. — Для тебя. Для Эммы. Чад — животное.

— Знаю, — Мэри вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Но знаешь, что самое паршивое, Макс? Я смотрю на эти кадры и думаю не о морали. Я думаю о том, какой идеальный здесь контраст и как круто ложится тень. Я, кажется, становлюсь такой же сволочью, как они, только с камерой.

Макс посмотрел на нее. В этом признании было столько настоящей, живой боли, что он на мгновение забыл про свой английский.

— Нет, — твердо сказал он. — Ты... видеть правду. Это... талант. Не сволочь. Ты... зеркало.

Мэри удивленно подняла брови. На мгновение в монтажной стало совсем тихо.

«Ну вот, — подумал Макс. — Сказал три слова, а внутри ощущение, что разгрузил вагон с углем. Зеркало. Я хотя бы смог назвать ее зеркалом».

В этот момент в дверь монтажной громко постучали. Макс вздрогнул, его сердце снова пустилось вскачь.

— Макс, ты там? — раздался голос Элайджи. — Макс? Мисс Эванс ищет вас обоих. Пора идти в зал, там первое собрание по поводу квиза.

Макс посмотрел на Мэри. Она быстро закрыла окно с видео и вывела на экран скучную таблицу с кадрами интервью.