Американская мечта

Вторник в Вудтауне начался с того, что солнце бесцеремонно пробилось сквозь тонкие занавески в комнате Макса, высвечивая пылинки, танцующие над голым полом. Воздух в доме был пропитан запахом крепкого чая и дешевого чистящего средства — мама уже успела навести стерильную чистоту в их временном убежище.

— Макс, завтрак на столе! — крикнула Анна с кухни. Голос её звучал бодро, но Макс слышал в нем усталость. Она уже была одета в рабочую одежду, готовая идти на свою первую неофициальную подработку.

Геннадий стоял в дверях, затягивая ремень. Он посмотрел на сына, который в своем неизменном темном худи выглядел как пятно тени на ярком утреннем свету.

— Ну что, герой? — отец похлопал его по плечу. — Английский идет?

— Идет... — буркнул Макс, ковыряя вилкой яичницу. — Медленно. Как... старый трактор.

— Ничего, — Геннадий прищурился. — Главное — не дрейфить. Мы здесь, чтобы побеждать. Давай, не опаздывай.

Макс вышел на улицу, и дух Америки обрушился на него с новой силой. Сентябрь в Мэне был неприлично красив. Зелень дубов и кленов еще не успела тронуться золотом, она была густой, сочной, словно подпитанной бесконечными литрами воды из автоматических поливалок. Улица Элм-стрит выглядела как ожившая открытка: идеально ровные почтовые ящики на деревянных ножках, припаркованные у обочин пикапы и флаги США, лениво колышущиеся на крыльцах.

Воздух был прозрачным и пах скошенной травой. Макс шел, глядя на свои потрепанные кеды. Ему казалось, что он идет по декорациям, и если он случайно толкнет этот забор, тот упадет, обнажив фанеру и съемочную группу.

«Слишком хорошо», — думал он. — «Где грязь? Где плохие люди? Американская мечта — это сахар. Слишком сладко».

Школа встретила его обычным гулом. Макс уже увереннее лавировал в толпе, направляясь к своему ряду локеров. Он достал пластиковую карточку, приложил её к сканеру — негромкий «пик», и дверца открылась, обнажая пустые металлические недра.

И тут он услышал их.

Голоса доносились из-за угла, со стороны ниши с питьевым фонтанчиком. Один был резким, властным — это был Чад. Второй, сухой и монотонный, принадлежал Элайдже.

— ...ты думаешь, если вы умные, то можете лезть в дела моего отца? — Чад почти шипел. Он стоял, нависая над Элайджей, его лицо было совсем близко к лицу парня в очках. — Не лезь, Фаер. Твоя семья здесь на птичьих правах, понял? Одна жалоба — и вы вылетите из этого города.

— Факты не зависят от твоего желания, Чад, — спокойно ответил Элайджа. — Ты можешь кричать сколько угодно, но цифры в отчете не изменятся.

— Послушай меня, очкарик... — Чад схватил Элайджу за воротник рубашки и встряхнул.

Макс замер у своего шкафчика. Его юношеский максимализм забурлил: он ненавидел несправедливость, особенно когда сильный нападал на слабого (хотя Элайджа слабым не выглядел). Он захлопнул дверцу локера с громким стуком и сделал несколько шагов в их сторону.

Чад обернулся, его глаза сузились.

— О, опять этот... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Макса. — Учись плавать в кока-коле, новенький. На сегодня с вас хватит.

Чад толкнул Элайджу в плечо и вальяжной походкой ушел по коридору, насвистывая какой-то мотив. Элайджа поправил очки, которые едва не слетели, и глубоко вздохнул, разглаживая рубашку.

Макс подошел ближе. Его лицо было бледным от напряжения, сердце колотилось.

— Элайджа... — Макс запнулся, мучительно соображая. — Ты... окэй? Он... плохой. Очень. Почему он... делать это?

Элайджа посмотрел на Макса. Его взгляд за линзами был холодным и отстраненным, совсем не таким, как вчера в столовой.

— Забудь, что тут было, Макс, — коротко бросил он, подбирая упавший блокнот.

— Нет, — Макс нахмурился, его речь была обрубочной и тяжелой. — Он... бить? Он... угроза? Я... видеть. Ты... друг. Я могу... помочь?

Элайджа горько усмехнулся.

— Помочь? Чем, Макс? Ты даже не понимаешь половины слов, которые он сказал.

— Я понимать... страх, — твердо ответил Макс, глядя прямо в глаза Элайдже. — Я понимать... зло. Почему он... про папа? Твой папа... проблема?

Элайджа замолчал на секунду, глядя куда-то в пространство над головой Макса. Шум коридора обтекал их, делая этот момент странно тихим.

— Ничего, Макс, — наконец сказал Элайджа, и в его голосе прозвучала сталь. — Это наше личное дело. Семейное. Не лезь в это, правда. Тебе и так хватает проблем с английским и Чадом. Просто иди на уроки.

— Личное... — Макс повторил слово, пробуя его на вкус. — Понимать. Но... мы... «другая коробка». Помнишь? Если коробка... падает... все внутри... больно.

Элайджа замер, уже собираясь уходить. Он еще раз посмотрел на Макса — внимательно, словно видел его впервые.

— Ты странный парень, Макс Коваленко, — тихо произнес он. — Глубоко копаешь для человека без языка. Идем. История не ждет. И... спасибо. Наверное.

Они пошли по коридору вместе, но Макс чувствовал, что между ними выросла новая стена.

Сентябрьское солнце всё так же ярко светило в окна школы, но Макс уже знал: под этой идеальной картинкой в Вудтауне скрываются трещины, о которых не пишут в рекламных буклетах.

«Личное дело», — думал он. — «Здесь у всех... секреты. Как дома. Только... дома об этом говорят шепотом. А здесь — кричат, но никто не слушает».

Они вошли в кабинет истории, который больше напоминал музей, чем класс. По стенам висели состаренные репродукции Декларации независимости, портреты президентов в напудренных париках и огромная карта расширения США на запад.

Внутри уже были Энн и Марк. Энн увлеченно что-то раскрашивала в блокноте, а Марк сидел неподвижно, глядя в окно на колышущиеся ветки кленов.

— О, команда в сборе! — Энн вскинула руку, и её афрокосички весело звякнули бусинами. — Привет, Элайджа! Привет, Макс!

Элайджа кивнул им с той теплой уверенностью, которую проявляют только со старыми друзьями. Было видно, что в этой «другой коробке» он — связующее звено, мозг и голос компании. Макс неловко поднял руку в ответ: — При-вет. Да. Привет всем.

Макс уже привычно нацелился на самую последнюю парту, в спасительную тень задних рядов, где можно было спрятаться и наблюдать. Но Элайджа, не оборачиваясь, указал на место прямо за собой.

— Куда ты собрался? Садись здесь, позади меня. Хватит сидеть в конце, как будто ты наказан.

Макс замер, нахмурился, но спорить не стал. Он сел за Элайджей, чувствуя себя непривычно близко к «центру событий».

— Сегодня будет скучно, — вздохнула Энн, поворачиваясь к ним всем телом. — Опять колониальный период. Макс, ты как вообще, любишь историю? Или у вас там... ну, только про королей учили?

Макс сцепил пальцы в замок. Внутри него поднялась целая волна слов. Ему хотелось рассказать, как он зачитывался книгами о Римской республике, как его захватывала драма наполеоновских войн, как он часами мог рассуждать о причинах падения империй. В его голове выстраивались сложные метафоры, но на языке они превращались в безжизненную крошку.

«Господи, — думал он, чувствуя себя глупым пеньком с глазами. — Я же не тупой. Я всё понимаю. Почему я звучу как сломанный радиоприемник?»

— Я... — начал он, глядя Энн в глаза. — Любить... история. Да. Очень. Книги... старые. Факты. Но... слова... трудно. Я... пень. Понимать? Как... дерево.

Энн рассмеялась, но по-доброму.

— Ты не дерево, Макс. Ты просто на перезагрузке. А что ты знаешь про историю Америки? Ну, из того, что вам там рассказывали?

Макс задумался, перебирая обрывки знаний, которые он успел выхватить из белорусской школьной программы.

— Знаю... — он загнул палец. — Кон-сти-ту-ция. Свобода. Да. И... война... за неза... независимость. Вашингтон. Чай... в море. Бостон.

— Бостонское чаепитие? — Марк впервые за утро оторвался от созерцания окна и посмотрел на Макса с уважением. — Неплохо. Многие мои соседи думают, что Бостонское чаепитие — это название кофейни в торговом центре.

— Для начала — это просто супер! — Элайджа обернулся к Максу и одобрительно кивнул. — Ты молодец. Честно говоря, мы про историю Беларуси вообще ничего не знаем. Где она была, когда мы пили чай в Бостоне?

Макс грустно улыбнулся. Ему хотелось сказать, что его земля в те годы переживала такие разделы и войны, от которых у местных школьников закипели бы мозги. Но он лишь пожал плечами:

— Там... тоже... была война. Всегда... война. Граница. Речь Посполитая.

— Мы все — продукты каких-то границ, — философски заметил Марк.

В этот момент в коридоре раздался резкий хохот Чада и звонкий голос Эммы.

До звонка оставалось еще пять минут. Класс постепенно заполнялся, но в углу, где сгруппировались ребята, образовался своего рода островок безопасности. Энн, воровато оглянувшись на дверь, наклонилась к Элайдже и Марку. В её глазах вспыхнул опасный огонек — она явно собиралась запустить в эфир свежую сплетню.

— Видели, в чем сегодня пришла Эмма? — прошептала она, кивнув в сторону коридора. — Говорят, вчера после тренировки она уехала не с Чадом, а на машине того парня из колледжа.

Макс попытался вслушаться. «Видели... Эмма... вчера... машина...». Слова рассыпались в его голове, как сухой бисер. Он почувствовал, как внутри снова закипает раздражение на собственную немоту. Чтобы не выглядеть идиотом, тупо пялящимся в пространство, он выудил из кармана телефон и уткнулся в ленту новостей, бездумно скролля заголовки на родном языке. Это было его единственное убежище — мир, где буквы выстраивались в понятные смыслы.

— Обычное дело, — мрачно отозвался Марк. Сегодня он был во всем черном — от безразмерного худи до тяжелых ботинок. Его длинные волосы закрывали лицо, как занавес.

— Она просто распутная девка, которая ищет, где подороже продать свою улыбку.

— Перестань, Марк, — мягко осадил его Элайджа. — Она нормальная. Просто... общается не с теми людьми. Когда ты в центре внимания, ты перестаешь выбирать.

— Ага, особенно если этот «человек» — Чад, — фыркнула Энн.

— Чад — кретин, это аксиома, — подытожил Марк.

В этот момент дверь распахнулась, и в класс ввалился Джош, а следом за ним вошла девушка, которую Макс уже видел вчера, но мельком. Её звали Мэри. Она не была похожа на чирлидерш или экоактивисток. В ней чувствовался какой-то уличный, почти гаражный дух: потертая джинсовка, нашивки с названиями рок-групп, которые Макс не знал, и короткая, нарочито небрежная стрижка. Мэри не входила в «коалицию чужаков», у неё была своя компания где-то вне стен школы, но с этой группой она явно была на одной волне.

— Здорово, банда! — Джош хлопнул Марка по плечу.

— Привет, Мэри! — хором отозвались ребята.

Мэри подошла к парте Макса и, к его удивлению, остановилась.

— Привет, новенький, — сказала она, глядя прямо на него. Её взгляд был спокойным и лишенным той липкой жалости, которую он иногда ловил на себе.

Макс оторвался от телефона, судорожно соображая. Он видел её вчера в коридоре, она смеялась в компании парней в косухах.

— При-вет... — он запнулся, выуживая имя из памяти. — Мэри? Да? Извини... Я... забывать.

— Угадал, — она усмехнулась и легко опустилась на стул прямо позади него. — Не парься, я сама половину имен в этом здании не помню.

Энн, не теряя времени, хлопнула ладонью по столу, привлекая всеобщее внимание.

— Так, народ! Важное объявление. Завтра вечером, в семь, мы выходим на пикет против вырубки участка леса за северным шоссе. Там хотят строить новый склад, и это просто катастрофа для экосистемы! Вы с нами?

Класс ответил на её призыв оглушительным равнодушием. Кто-то продолжал жевать жвачку, кто-то смеялся над видео в телефоне.

Даже Джош неловко кашлянул:

— Энн, завтра же тренировка перед игрой... я не уверен, что успею.

— Ясно, — Энн обиженно поджала губы. — Опять я одна буду стоять с плакатом, как городская сумасшедшая.

Макс посмотрел на Энн. Он не совсем понял про «экосистему», но понял слово «лес» и «завтра». В его голове промелькнула мысль, что стоять с плакатом — это тоже своего рода рефлексия, только на людях. Ему хотелось поддержать её, но страх снова сказать что-то не то сковал челюсть.

— Я... — начал он, глядя на Энн. — Лес... это хорошо. Деревья... Да.

Энн благодарно улыбнулась ему, хотя и понимала, что «деревья — это хорошо» — не совсем тот боевой клич, на который она рассчитывала. Но в этом маленьком кругу, зажатом между пафосом Чада и равнодушием всей школы, эти обрывки фраз были единственным, что имело значение.

Энн с надеждой замерла, вглядываясь в лицо Макса. Её глаза за стеклами очков блестели от фанатичного блеска первооткрывателя, который нашел единомышленника в самой безнадежной пустыне.

— Так ты придешь? — выпалила она, едва не подавшись через стол. — Мы будем у въезда на северное шоссе. Всего два часа, Макс! Мы просто покажем им, что нам не плевать на вековые дубы!

Макс почувствовал, как внутри него скрежещут шестеренки. Его юношеский максимализм обычно толкал его на сторону угнетенных, но сейчас... сейчас всё было иначе. Перед глазами встал отец, Геннадий, который вчера пришел домой с черными от мазута руками и молча упал на диван. Вспомнилась мать, старательно высчитывающая центы в чеке из супермаркета.

Для них «лес» был просто лесом. Для них «склад» — это возможные рабочие места. А для него самого... для него само выживание в этой школе было ежедневным пикетом.

— Нет, — Макс качнул головой, его голос прозвучал сухо и окончательно. — Я... не могу. Прости.

— Но почему? — Энн разочарованно откинулась на спинку стула, её косички уныло звякнули. — Ты же сам сказал — деревья это хорошо!

Макс мучительно подбирал слова. Ему хотелось объяснить, что у него нет сил бороться за экологию Мэна, когда он едва справляется с экологией собственной души. Что завтра вечером он должен помогать отцу в гараже или сидеть над учебником английского, пока буквы не перестанут двоиться.

— Много... дел, — выдавил он, глядя в стол. — Дом. Работа. Учить... слова. Я... не активист. Я... просто... — он запнулся, ища слово «выживающий», но не нашел его. — Я... занят. Да.

Энн поджала губы, в её взгляде на мгновение промелькнула обида, которую обычно испытывают идеалисты, сталкиваясь с «приземленными» людьми.

— Ладно, — бросила она, отворачиваясь к своему блокноту. — Понятно. Очередной человек, которому «просто некогда».

— Оставь его, Энн, — негромко вставил Марк, поправляя рукав своего черного худи. — Парень в стране вторую неделю. Ему бы дорогу до туалета запомнить, а не за белок воевать

.

Мэри, сидевшая позади Макса, легонько пнула его стул.

— Правильно, Макс. Пикеты — это скучно. Лучше выспись.

Двери кабинета истории с грохотом распахнулись, и в класс вплыла Эмма. Она буквально излучала свет: безупречно белая футболка с логотипом дорогого бренда, короткая юбка в складку и высокая прическа, которая не растрепалась бы и в ураган. Она смеялась, закинув голову, и этот смех казался слишком звонким для пыльного кабинета с портретами мертвых президентов.

Следом за ней шел Чад, по-хозяйски положив руку ей на плечо, а замыкал шествие высокий парень в куртке футбольной команды, третья вершина их недосягаемого треугольника.

— Привет, Эмма! — в один голос выкликнули Мэри и Энн. Девушка помахала им кончиками пальцев, ослепительно улыбнувшись.

Марк, не поднимая глаз от своей черной тетради, глухо бросил:

— Здорово, Чад. Тот лишь небрежно кивнул в ответ, даже не заметив Макса, который во все глаза рассматривал эту процессию. Макс вертел головой, пытаясь уловить механику их общения, но всё это напоминало ему сложную постановку, где роли распределены еще в детском саду.

Больше никто не пришел. В коридоре прозвенел звонок, и в класс, тяжело отдуваясь, вошел мистер Бук. Это был невысокий, плотный мужчина с абсолютно лысой головой, которая блестела в свете ламп, как натертый бильярдный шар. Его единственным украшением были густые, пышные усы «щеточкой», которые шевелились при каждом слове.

— Так, рассаживаемся, джентльмены и леди, — пропыхтел он, вытирая лоб платком. — У нас сегодня... О!

Он остановил взгляд на Максе.

— Ты... новенький? Мистер Коваленко, верно? Из Беларуси?

— Да... — Макс кивнул, чувствуя, как на него снова нацелены десятки глаз. — Я... Макс.

— Добро пожаловать в наш хаос, Макс. Надеюсь, ты дружишь с датами, — мистер Бук развернулся к доске и размашисто написал: «РЕФОРМАЦИЯ. ГЕРМАНИЯ».

Макс оживился. Эту тему он знал блестяще. В своей школе он зачитывался главами о Мартине Лютере, о 95 тезисах и о том, как Европа раскололась надвое. Но когда мистер Бук начал говорить, энтузиазм Макса разбился о языковую стену. Учитель частил, глотал окончания и использовал такие сложные обороты, что Макс понимал только каждое пятое слово.

— Прежде чем начнем, у нас есть доклад, — объявил мистер Бук. — Марк, прошу.

Марк медленно поднялся. Весь в черном, с длинными волосами, падающими на лицо, он выглядел как призрак на фоне ярких американских подростков. На его шее тускло поблескивал массивный металлический паук на цепочке. Он вышел к доске и начал читать реферат о влиянии книгопечатания на идеи Реформации. Голос его был монотонным, но мысли — глубокими.

— Блестяще, Марк! — воскликнул мистер Бук, когда тот закончил. — Настоящий аналитический подход. А теперь вопрос к классу: кто скажет, какое именно событие в Виттенберге в 1517 году стало официальным стартом этого движения?

В классе повисла тишина. Чад что-то шептал Эмме на ухо, третий из их группы рассматривал свои ногти. Макс почувствовал, что этот момент — его шанс. Он знал ответ. Он должен был его сказать.

Макс поднял руку. Сердце колотилось в горле.

— Да, Макс? — приободрил его учитель.

Макс встал. Его лицо было бледным, глаза горели от напряжения. Он лихорадочно переводил ответ в голове, но слова путались, как старые нитки.

— Он... Лютер... — начал Макс, запинаясь. — Он брать... бумага. Тезис. Девяносто... пять. И... бить их. Бить молот... на дверь. Стук-стук. В церкви. Чтобы все... видеть... протест.

Он хотел сказать «прибил тезисы к дверям собора», но вместо «nail» (прибить) в его голове всплыло «hit» (бить), а вместо «cathedral» он выдал что-то похожее на «церквушка».

По классу прошел первый смешок.

— Стук-стук? — громко переспросил Чад и разразился коротким, лающим хохотом. — Он что, говорит, что Лютер работал плотником по вызову?

Весь класс, подхватив волну, зашелся в смехе. Даже Эмма прикрыла рот ладонью, хотя её глаза оставались сочувствующими. Макс замер, чувствуя, как горячая волна стыда заливает шею. Он выглядел как дурак, как «глупый пенек», который не может объяснить элементарную вещь.

Юношеский максимализм превратил этот смех в личное оскорбление. Ему хотелось крикнуть им всё, что он знает о Лютере, о Гусе, о папе Льве X, но он стоял молча, не в силах выдавить больше ни звука.

— Тихо, тихо! — мистер Бук строго постучал по столу. — Макс ответил верно по сути. Да, Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви в Виттенберге. Для человека, который в стране две недели, это отличный ответ. Садись, Макс.

Макс опустился на стул. Краем глаза он видел, как Чад всё еще скалится, что-то изображая руками. Элайджа, сидевший впереди, слегка обернулся и одними губами произнес: «Нормально всё». Но для Макса этот «стук-стук» теперь будет звучать в ушах еще очень долго.

Слова Чада долетели до Макса сквозь гул затихающего смеха, как отравленные стрелы. Тот даже не пытался понизить голос, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув руку за голову:

— Слышь, Тони, — громко прошептал Чад, кривя губы в ухмылке. — Ты видел это? Белорус вообще не в курсе про Реформацию. Стук-стук, прикинь? Он думает, там ремонт делали.

Тони, парень с пустым взглядом и в куртке с буквами спортивной команды, поддакнул, заискивающе глядя на лидера:

— Да уж, его реально надо в начальную школу отправить с таким уровнем. Там как раз картинки показывают, если слов не понимаешь.

— Я и сам нихрена в этой истории не смыслю, — хохотнул Чад, поигрывая дорогой ручкой.

— Ну, ты-то умный, — подхватил Тони, бросив на Макса пренебрежительный взгляд. — Не то что этот олигофрен.

Слово «олигофрен» ударило Макса под дых. Он не знал его точного английского эквивалента, но интонация и корень слова были международными. Юношеский максимализм взвился внутри него раненым зверем. Ему хотелось встать и на своем корявом, «топорном» языке высказать всё, что он думает об их пустых головах, но он лишь сильнее сжал ручку, так что побелели костяшки.

Эмма резко обернулась к Максу. Её лицо раскраснелось от возмущения.

— Ничего... ничего страшного, Макс, — быстро проговорила она, стараясь игнорировать смешки за спиной. — Ты ответил правильно.

Элайджа, который до этого сидел неподвижно, вдруг поднял руку. Его голос прозвучал сухо и веско, перекрывая шепот Чада.

— Да, мистер Бук, если продолжать мысль Максима, — Элайджа поправил очки, даже не оглянувшись на задние парты. — Суть была в том, что люди больше не хотели платить за индульгенции. Появилась четкая мысль: церковь прогнила, раз собирает последние деньги с небогатых крестьян ради золотых алтарей. Лютер просто озвучил то, что все боялись сказать.

Мистер Бук просиял, его усы одобрительно дернулись.

— Именно, Элайджа! Социальный протест под маской религии.

Урок покатился дальше. Мистер Бук начал чертить на доске схему распространения протестантизма, густо посыпая её датами и именами. Макс пытался записывать, но буквы выходили кривыми, злыми. Он чувствовал спиной взгляд Чада — липкий и торжествующий.

В классе было душно. Дух американской школы, который еще утром казался ему ярким и праздничным, теперь душил его запахом дешевого одеколона Тони и стерильного пластика парт. Макс смотрел на свое нарисованное дерево на полях тетради. Оно было одиноким, как и он сам.

«Олигофрен», — эхом отдавалось в голове.

Он посмотрел на затылок Элайджи. Тот сидел прямо, сосредоточенно записывая лекцию. Макс понял, что Элайджа только что прикрыл его, перевел его «стук-стук» на язык, понятный этим людям. Но от этого осознания собственной немощи становилось только горше.

До конца урока оставалось двадцать минут. За окном всё так же безмятежно шумели зеленые клены Мэна, не подозревая, что на одной из задних парт маленького городка Вудтаун медленно выгорает чья-то надежда стать здесь своим.

***

Звонок прозвенел как гонг, объявляющий конец раунда. Макс сидел неподвижно, чувствуя, как в затылке пульсирует тяжесть от невысказанных слов. Класс пришел в движение: хлопали крышки локеров, скрипели стулья, шелестела бумага.

Чад встал, поправил воротник своей дорогой куртки и, вальяжно закинув рюкзак на одно плечо, направился к выходу. Проходя мимо парты, где собирались Макс и Элайджа, он даже не повернул головы. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену, но губы искривились в брезгливой усмешке.

— Жидовское братство, — негромко, но отчетливо бросил он в пространство.

Макс нахмурился. Он услышал незнакомое шипящее слово на английском, которое прозвучало как плевок, но его значения не знал. Элайджа же замер на полуслове. Его пальцы, собиравшие листы в папку, на мгновение сжались так сильно, что бумага жалобно хрустнула. Он промолчал, лишь челюсти сжались до желваков, а взгляд за линзами очков стал ледяным.

Следом за Чадом прошла Эмма. Она смотрела прямо перед собой, словно Макса и его друзей не существовало в этой реальности. Её духи — легкий аромат ванили и чего-то цитрусового — на мгновение перекрыли запах школьной пыли и тут же исчезли вместе с ней в дверном проеме.

Когда они вышли в широкий, залитый солнцем коридор, Макс не выдержал. Его юношеский максимализм требовал ясности.

— Элайджа, — Макс дотронулся до локтя друга. — Что он... сказал? Это... плохо? Про братство?

Элайджа вздохнул, поправляя сумку на плече. — Это плохие слова он сказал, Макс. Грязные.

— На английском это значит «kike», — мрачно вставил Марк, поправляя своего металлического паука на шее. — Оскорбление для евреев. Очень старое и очень тупое.

Элайджа остановился у высокого окна, выходящего на школьный двор.

— Я еврей, Макс, — спокойно сказал он. — У нас с ним... вялотекущий конфликт. Мои родители — адвокаты истцов. Они подали иск против бизнеса его отца. Там темная история с налогами и страховками. Поэтому Чад считает, что имеет право на такие слова.

Макс замолчал. В его белорусской жизни вражда тоже часто имела корни в деньгах или власти, но здесь это было приправлено чем-то совсем уж мерзким.

Они подошли к широкому подоконнику. Макс и Марк запрыгнули на него, устроившись в тени тяжелых штор, а Джош и Элайджа остались стоять напротив.

— Ладно, забыли про этого кретина, — Джош махнул рукой. — У нас сейчас английский у мисс Эванс. Кто-нибудь выучил сонет Шекспира? Тот самый, восемнадцатый?

— «Сравню ли я тебя с осенним днем...»? — продекламировал Марк и тут же поморщился. — Нет. Я сонеты не учу.

— Я выучил, — тихо сказал Элайджа.

— Опять? — Марк легонько толкнул его в плечо. — Ну ты и ботан, Элайджа. Настоящий книжный червь.

Макс поднял голову, перестав рассматривать свои кеды.

— Ботан? — переспросил он, путая ударение. — Кто это?

Джош рассмеялся, обнажив свои ровные белые зубы.

— Ботан — это человек, который слишком много учится, делает все домашние задания и знает ответы на все вопросы мистера Бука. Типа... слишком умный для своего же блага.

— Понимать, — Макс кивнул, его речь была обрубочной и серьезной. — У нас... говорят «зубрила». Или «отличник». Но Элайджа... не просто зубрила. Он... — Макс замялся, ища слово «мудрый», но сдался. — Он хороший. Не как Чад.

— Вот видишь, — Элайджа улыбнулся Максу. — Даже Макс понимает, что быть ботаном в Вудтауне — это единственный способ не сойти с ума от скуки. Идемте, мисс Эванс не любит, когда на Шекспира опаздывают.

Они двинулись по коридору вчетвером. Макс шел рядом с Марком, стараясь запомнить новое слово «ботан». Ему казалось, что в этой «коробке» умных и странных людей ему гораздо уютнее, чем в залитом солнцем и фальшивыми улыбками мире Чада и Эммы.