Американская мечта

Когда занятия наконец закончились, школа выдохнула толпу учеников в холодный сентябрь. В раздевалке у выхода было тесно и шумно.

Джош привычным движением натянул свою студенческую куртку с эмблемой школьной команды. Энн что-то ворчала про отсутствие нормального отопления в библиотеке. Макс молча застегивал свою старую, привезенную еще из Витебска, ветровку. Молния заедала на середине, и он раздраженно дергал собачку, чувствуя себя неуклюжим медведем среди этих ярких, легких курток Ralph Lauren и The North Face.

«Тупорылый замок», — зло подумал он. — «Всё в этой стране работает через задницу, даже молния на моей куртке решила ассимилироваться и сдохнуть».

Они вышли на крыльцо, и холодный воздух Мэна тут же укусил их за щеки. На парковке, прямо у массивных ворот, было необычно людно. В центре круга стоял Чад. Против него возвышался парень из двенадцатого класса — здоровяк по имени Брок, который выглядел скорее как вышибала из бара, чем как школьник.

— Ты думаешь, если твой старик держит полгорода, тебе всё можно, щенок? — голос Брока дрожал от ярости. Он навис над Чадом, схватив того за грудки. — Ты толкнул мою сестру в коридоре и даже не извинился.

Чад, чье лицо в пасмурности осеннего дня казалось восковой маской с лихорадочным блеском в глазах, криво усмехнулся.

— Твоя сестра сама под ноги не смотрит, Брок. Пусть купит очки или... не знаю... свалит с дороги, когда идут нормальные люди.

Брок взревел и замахнулся огромным кулаком. Толпа ахнула, предвкушая кровавое зрелище.

«Сейчас его размажут», — равнодушно подумал Макс, наблюдая за сценой. Внутри него не было жалости, только холодное любопытство. — «Так тебе и надо, мефедроновый король. Получи свой «стук-стук» прямо по физиономии».

Но Джош не стал смотреть. Он резко сбросил сумку на асфальт и в два прыжка оказался между ними.

— Эй! Брок! Остынь! — Джош уперся ладонями в грудь старшеклассника, удерживая его. — Он того не стоит, мужик. Ты же вылетишь из команды за драку на парковке. Оно тебе надо?

Брок тяжело дышал, его кулак дрожал в паре сантиметров от лица Джоша. Секунды тянулись как густой сироп. Наконец старшеклассник сплюнул на землю и медленно опустил руки.

— Ладно, Джош. Только ради тебя. Но передай своему дружку: в следующий раз папаша не успеет выписать чек на его лечение.

Брок развернулся и, расталкивая зевак, зашагал к своей машине. Толпа, разочарованная отсутствием зрелища, начала быстро рассеиваться.

Джош повернулся к Чаду, тяжело переводя дух.

— Ты совсем страх потерял? Он бы тебя в асфальт закатал.

Чад брезгливо отряхнул воротник куртки, поправил волосы и смерил Джоша ледяным взглядом. В его глазах не было ни капли благодарности — только черная, кипящая злоба.

— Нашёлся паладин справедливости, — буркнул он, кривя губ. — Без тебя бы справился, герой хренов. Не лезь не в свое дело, Джош.

Чад развернулся и, не оглядываясь, побрел к своему пикапу, спотыкаясь о неровности асфальта.

Энн, стоявшая рядом с Максом, скрестила руки на груди. Её лицо было перекошено от отвращения.

— Свинья неблагодарная, — громко сказала она вслед уходящему Чаду. — Надо было дать Броку выбить из него всю дурь. Буквально.

Макс молчал, провожая взглядом Чада. Он вспомнил те кадры на мониторе Мэри — дерганые движения, насилие, мефедроновый трип. Чад не просто «свинья». Он был раненым, бешеным зверем, который кусает руку, которая его спасает.

«Паладин справедливости...» — повторил Макс про себя новое слово. — «Джош — паладин. А я? Я просто тень, которая всё видит, но ничего не может изменить. Тень с испорченной молнией на куртке».

— Идемте отсюда, — глухо сказал он на русском, забыв на секунду про английский. — Тут... жопа.

Друзья вопросительно посмотрели на него, и Макс, тряхнув головой, добавил на ломаном английском: — Go... away. This place... bad.

На выходе с парковки к ним присоединился Марк. Он возник словно из ниоткуда, бесшумно вынырнув из тени школьного забора, всё такой же мрачный, в своем неизменном черном худи. Дождь к этому времени утих, оставив после себя лишь тяжелый запах мокрого асфальта и прелой листвы. Сентябрьское небо, затянутое серым полотном, иногда разрывалось, и сквозь прорехи в тучах на город падали косые, холодные лучи солнца, заставляя лужи на дороге вспыхивать слепящим серебром.

Ребята шли вдоль невысоких заборов Вудтауна, обсуждая недавнюю сцену на парковке.

— Да Чад как всегда... занимается провокацией, — подал голос Марк, не вынимая рук из карманов. — Ему мало быть королем школы, ему нужно, чтобы все вокруг горели, пока он греет руки у костра. Брок бы его убил, и поделом.

Макс слушал их, чувствуя, как внутри ворочается привычное раздражение от невозможности высказаться красиво. В голове всплыл образ из учебника истории, который идеально подходил к ситуации.

— В русском языке... — начал Макс, старательно выговаривая слова, — таких называют... Поп Гапон.

Джош остановился, недоуменно вскинув брови.

— Кто? Поп... что? Это какой-то ваш восточный супергерой?

Макс замялся. «Черт, как это объяснить на этом деревянном английском?»

— Нет, — он попытался жестикулировать. — Это был... человек. Давно. В России. Революция. Он вести люди к царю... на пули. Он провокатор. Он говорит «идемте», а сам... агент. Чад — как он. Он толкать людей на драка, а сам стоит и смотрит. Понимать?

Энн прищурилась, переваривая аналогию.

— О... я поняла. Тот, кто подставляет других ради своей выгоды, прикрываясь общим делом. Слушай, Макс, это очень точное сравнение.

Марк, который до этого шел молча, вдруг повернулся к Максу. В его глазах читалось искреннее любопытство, смешанное с легким замешательством.

— Подожди, — сказал он. — Ты же из Беларуси. Почему ты говоришь «в русском языке»? Разве у вас не свой собственный язык?

Энн закатила глаза и легонько толкнула Марка плечом.

— Марк, ты вообще адекват? Тебя не смущает тот факт, что в бывшем СССР русский язык распространен повсеместно? Это как бы ок, да? Или ты думаешь, они там на латыни общаются?

Макс кивнул, благодарный Энн за поддержку, но решил уточнить сам, хотя фразы давались с трудом.

— В Беларуси... — он поднял два пальца. — Два официальных языка. Белорусский... и русский. Так... история. Много лет... вместе. В школе, в кино, везде — русский. Это... как английский для Канада.

Он сделал паузу, собираясь с силами для следующего признания.

— И еще... я родился в Смоленске. Это Россия. Город... близко к границе.

Марк остановился как вкопанный, едва не заставив Джоша врезаться в него.

— Ого! — он уставился на Макса. — А какой ты тогда национальности, если родился в России, а живешь в Беларуси? Ты русский или... как это работает?

Макс выпрямился. Его юношеский максимализм не позволял двусмысленностей в этом вопросе. Для него это было делом самоидентификации, той самой ниточкой, которая связывала его с домом, пока он тонул в чужой культуре.

— Я — белорус, — твердо отрезал он. — Не важно, где... старт. Моя семья, моя кровь — Беларусь.

«Я белорус», — повторил он про себя уже по-русски, пробуя слово на вкус. — «И никакой Чад, никакая конституция США и никакие сонеты Шекспира этого не изменят. Я могу быть «пеньком» в английском, но я знаю, кто я есть».

Джош, который до этого просто слушал, улыбнулся и хлопнул Макса по плечу. — Слушай, Макс, ты сложный парень. Россия, Беларусь, Поп Гапон... Похоже, наш «счастливый шкаф» на квизе окажется самым эрудированным из нас всех. Главное — не забудь это всё перевести на человеческий английский к следующей неделе.

Они продолжили путь, и в наступившей тишине Макс чувствовал, как напряжение после школы начинает понемногу отпускать. Солнце окончательно пробилось сквозь тучи, окрашивая мокрые крыши Вудтауна в золотистый цвет, и на мгновение Максу показалось, что эта чужая улица не такая уж и враждебна

Солнце, наконец, окончательно вырвалось из плена туч, осветив мокрые клёны вдоль дороги каким-то неземным, золотистым светом. Ребята остановились на углу тихой улицы. Тишина после шумной школы казалась почти осязаемой.

— Слушай, Макс, — Джош с интересом заглянул ему в лицо. — Мы всё про политику да про русский язык... А скажи что-нибудь на своём. На настоящем белорусском. Как он звучит?

Макс замер. В горле вдруг образовался комок. Юношеский максимализм часто заставлял его скрывать свои чувства за угрюмостью, но сейчас, на этой пустой американской улице, ему до боли захотелось, чтобы эти люди — его единственные здесь друзья — услышали голос его дома. Не тот «топорный» английский и не привычный русский, а тот, что жил в самых глубоких складках памяти.

Он выпрямился, расправил плечи и, глядя куда-то поверх крыш аккуратных коттеджей, начал негромко, но твердо:

— Магутны Божа!

Уладар сусветаў,

Вялікіх сонцаў

I сэрц малых!

Над Беларусяй,

Ціхай і ветлай,

Рассып праменні

Свае хвалы...

Голос Макса изменился. Исчезла неуверенность, пропали запинки. Слова лились густо, мягко, с характерным «цеканьем» и глубокими гласными. Он читал, почти не дыша, чувствуя, как каждое слово резонирует где-то в груди:

— Дай спор у працы

Штодзённай, шэрай,

На лусту хлеба,

На родны край,

Павагу, сілу

I веліч веры,

У нашу праўду,

У прышласць — дай!

Джош, Марк и Энн застыли. Даже вечно циничный Марк вынул руки из карманов. В этом чужом языке, которого они не понимали, была такая архаичная мощь и молитвенная грусть, что воздух вокруг, казалось, наэлектризовался.

— Дай урадлівасць

Жытнёвым нівам,

Учынкам нашым

Пашлі ўмалот!

Зрабі магутнай,

Зрабі шчаслівай

Краіну нашу

I наш народ! — закончил Макс.

Последнее слово повисло в воздухе. Макс опустил глаза, внезапно смутившись своего порыва. Он снова стал тем самым «пеньком» из Витебска, который не знает, куда деть руки.

— Вау... — выдохнул Джош. — Звучит... очень веско. Как будто заклинание из «Властелина колец», только настоящее.

Энн, которая внимательно вслушивалась в каждый звук, прищурилась и задумчиво произнесла:

— Знаешь, Макс, это очень похоже на польский. У моей бабушки были пластинки с польскими песнями, там такие же мягкие «ш» и «ц». Очень мелодично, но при этом... как-то сурово.

«Польша рядом, Энн», — подумал Макс, но вслух лишь кивнул. — «Мы все там переплетены корнями, языками и кровью».

— Польский... да, — сказал он вслух, стараясь вернуть свой обычный, чуть ворчливый тон. — Много общих... слово. Но это — моё.

— Теперь я понимаю, почему тебе так тяжело с английским, — Марк хмыкнул, но на этот раз без капли издевки. — После такой музыки переходить на наши плоские звуки — это как после оркестра слушать игру на пустых консервных банках.

Макс слабо улыбнулся. На мгновение он почувствовал, что «стена», отделяющая его от этих ребят, стала чуть тоньше. Они увидели в нем не просто «белоруса-иммигранта», а человека с огромным, невидимым багажом за спиной.

Вдруг Энн, увидев в небольшом сквере детскую площадку, улыбнулась.

— Эй, смотрите! — сказала она, указывая на качели. — Давайте покачаемся.

— Ты серьёзно? — Марк рассмеялся, но в его смехе не было злости, только лёгкое удивление. — Мы же уже не дети.

— Это неважно, — Энн улыбнулась. — Иногда нужно вспомнить, каково это — быть ребёнком. Давай.

Они свернули с тротуара на небольшую муниципальную площадку, притаившуюся между двумя рядами аккуратных домиков. Здесь не было пафоса школьных коридоров — только выцветший пластик горок, скрипучий гравий под ногами и ряд тяжелых качелей на толстых железных цепях.

Макс первым подошел к крайним качелям. Он сел, чувствуя холод резины через джинсы, и по привычке посильнее натянул капюшон своей парки. Джош, Энн и Марк заняли соседние места. Некоторое время в воздухе висела тишина, прерываемая лишь ритмичным поскрипыванием металла о металл.

Они начали раскачиваться. Сначала медленно, едва касаясь носками земли, а потом всё выше и выше.

«Как в детстве», — подумал Макс, закрывая глаза на мгновение. — «Только качели в Витебске были ржавыми, покрашенными в десять слоев жуткой зеленой краски, и от них всегда пахло железом. А здесь — стерильно. Но скрип... скрип везде одинаковый».

Ветер стал холоднее, он забирался под куртку, обдувал лицо, стирая из головы мысли о Чаде, мефедроне и позорном квизе. На взлете Макс видел макушки деревьев и далекий шпиль местной церкви, на спаде — только свои поношенные кеды и разлетающийся гравий.

— Знаете, — подал голос Джош, взлетая чуть выше остальных, — иногда кажется, что всё это — школа, футбол, предки — просто шум. А вот так сидеть и смотреть в небо — это и есть жизнь.

Энн раскачивалась с закрытыми глазами, ее волосы разметались по плечам, вспыхивая в лучах заходящего солнца. Марк качался почти неподвижно, лишь слегка подталкивая землю носками тяжелых ботинок. Его взгляд был прикован к горизонту.

— Высоко не взлетайте, — пробормотал он со своей обычной меланхолией. — Гравитацию еще никто не отменял. Чем выше точка, тем больнее будет удар о землю.

Макс резко затормозил, вспахивая кедами гравий. Облако серой пыли поднялось в воздух.

— Гравитация... — повторил он, смакуя слово. — Это... честно. Земля всегда... ждет. Она не врет, как Чад. Она не смотрит...

Он посмотрел на своих друзей. В этом простом, почти детском занятии было что-то глубоко правильное. Они не были «командой по квизу» или «группой аутсайдеров». Они были просто четырьмя подростками, застрявшими в пространстве между небом и землей на скрипучих цепях.

«Я — пень», — вдруг с неожиданной нежностью подумал Макс. — «Глупый, косноязычный белорусский пень. Но, кажется, этим ребятам всё равно. Им просто нравится, как я читаю стихи, которые они не понимают».

Солнце окончательно скрылось за крышами, и тени на площадке стали длинными и синими. Пора было идти домой. Туда, где пахло тяжелой едой, где отец будет молчать за столом, и где нужно будет снова открывать учебник с непонятными сонетами.

— Ладно, паладины, — Джош спрыгнул с качелей еще на лету, ловко приземлившись на обе ноги. — По домам. Макс, завтра в лобби перед уроками, надо хоть план этого дурацкого квиза прикинуть.

Макс кивнул, поднимаясь. Он в последний раз толкнул пустые качели, и они продолжали качаться за его спиной — пустой, мерный ритм в наступающих сумерках Вудтауна.

Они покачались ещё несколько минут в полном молчании, прерываемом лишь мерным скрипом цепей. Макс чувствовал, как внутри него разливается странное, непривычное тепло — то самое чувство, когда ты перестаёшь быть деталью в чужом механизме и становишься частью чего-то живого.

— Ребята, — негромко произнёс он, глядя на свои кроссовки, взмывающие к темнеющему небу, — вы... такие классные.

Джош затормозил так резко, что гравий брызнул во все стороны. Он широко улыбнулся, сверкнув зубами в сумерках.

— Ого, Макс выдал комплимент! Запишите этот исторический момент. Ты тоже ничего, мужик, для парня, который цитирует магические заклинания.

Энн мягко улыбнулась, поправляя выбившийся локон.

— Это взаимно, Макс. Правда.

Марк лишь коротко кивнул, но в его обычно циничном взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение.

Они спрыгнули с качелей и побрели дальше по сентябрьской улице. Природа Вудтауна сейчас играла в опасные прятки: листва на вековых дубах и клёнах всё ещё стояла густая, насыщенно-зелёная, создавая иллюзию бесконечного июля. Но стоило порыву ветра сорваться с океана, как кожа моментально покрывалась мурашками. Воздух был уже «прозрачным», колючим, пропитанным запахом остывающей земли и горьковатым духом первой прелой травы. Лето ещё цеплялось за кроны деревьев, но осень уже хозяйничала внизу, под ногами.

Первым свернул Джош, коротко махнув рукой на перекрестке — его ждали учебники и тишина викторианского особняка. Затем ушла Энн.

Вскоре Макс и Марк дошли до небольшого, аккуратного дома с белой обшивкой и уютным крыльцом.

— Слушай, — Марк остановился, оглядывая фасад. — У тебя классный дом. Не вычурный, не как у Чада, где всё кричит о деньгах. Уютный. С душой, что ли.

— Спасибо, — Макс пожал ему руку. — До завтра, Марк.

— Увидимся, белорус, — Марк развернулся и зашагал дальше по тротуару, быстро растворяясь в синих тенях вечера.

***

Макс толкнул входную дверь. Внутри дом встретил его запахами, которые невозможно было спутать ни с чем: смесью кондиционера для белья, старых книг, которые они привезли с собой, и едва уловимого аромата домашнего супа. Интерьер был простым и функциональным: светлые стены, деревянный пол, на котором лежал привезённый из дома ковёр, и мягкий диван в центре гостиной. На стенах ещё не было много фотографий — дом всё ещё казался «временным убежищем».

В зале, в мягком свете торшера, у телевизора сидела его мама, Анна. Она смотрела какой-то местный кулинарный канал, но взгляд её был рассеянным. Увидев сына, она тут же оживилась, и на её лице разгладились морщинки усталости.

— О, Максимушка пришёл, — она поднялась, поправляя домашний кардиган. — Голодный? Садись, я сейчас разогрею всё.

— Привет, мам, — Макс стащил куртку в прихожей и прошёл в зал, тяжело опускаясь в кресло. — Не очень голодный. Просто... устал.

Анна внимательно посмотрела на него, присаживаясь на край дивана.

— Ну, рассказывай, как в школе? Что нового?

Макс вздохнул, глядя на экран телевизора, где женщина с фальшивой улыбкой нарезала индейку.

— Трудно мне, мам. Очень трудно.

— Опять язык? — сочувственно спросила Анна, потянувшись к его руке.

— Да. Я сижу на уроке английского у мисс Эванс, она читает Шекспира, а я... я как под водой. Понимаю слова, но смысл ускользает.

— Ну что ты такое говоришь, Максим, — покачала головой мать. — Ты у меня умница. Вспомни, как ты в Витебске олимпиады выигрывал. Язык — это же просто инструмент. Привыкнешь. Москва не сразу строилась, а уж Америка тем более.

— Инструмент, — горько усмехнулся Макс. — Но этим инструментом меня заставляют выступать на квизе по Конституции на следующей неделе. Представляешь? Я и Билль о правах. Это же комедия. Все будут смотреть, а я буду мычать.

— Зато ребята твои эти, они же тебя поддерживают? — Анна мягко улыбнулась. — Я видела в окно, как вы шли. Хорошие ребята, смеялись.

— Хорошие, — кивнул Макс. — Они просили меня на белорусском почитать. Я им «Магутны Божа» прочитал. Одноклассница сказала — на польский похоже. Им правда понравилось, мам. Но это там, на улице. А в классе, за партой... я снова превращаюсь в тень.

Анна вздохнула и поднялась, направляясь к кухне.

— Тень не читает стихи так, чтобы люди останавливались слушать. Пойдем на кухню, поешь хоть немного.

***

На кухне было душно от пара и запаха пережаренного лука. Макс сидел за столом, методично вонзая вилку в котлету. Он не ел, он совершал механическое действие, глядя в тарелку так, словно там был зашифрован план побега. Анна суетилась у плиты, её приглушенный голос сливался с шумом вытяжки в однообразный гул.

Хлопнула входная дверь. Тяжелые шаги отца, Геннадия, отозвались в полупустом коридоре. Макс не поднял головы, только челюсти сжались чуть крепче.

Отец вошел на кухню, распространяя вокруг себя запах улицы и усталости. Он грузно опустился на стул напротив сына, даже не сняв форменную куртку.

— Ну что, Максим, — голос отца был хриплым. — Как в школе? Что нового узнал сегодня?

Макс медленно поднял глаза. Взгляд был пустым, холодным, пропитанным тем самым подростковым цинизмом, который действует на родителей как соль на открытую рану.

— Всё супер, — бросил он, выделяя каждое слово. — Узнал, что Шекспир писал на непонятном языке, а конституция — это такая штука, которую все обсуждают, но никто не читал. Тебе подробный отчет в трех экземплярах или так сойдет?

Геннадий нахмурился, его кулаки на столе непроизвольно сжались.

— Ты мне зубы не заговаривай. Я спрашиваю нормально. Как успехи? Что учителя говорят? Мать сказала, какой-то квиз у вас...

— Мать слишком много говорит, — Макс отодвинул тарелку, по которой размазал остатки гарнира. — Квиз как квиз. Не волнуйся, твой сын не опозорит фамилию, если ты об этом. Я буду стоять там смирно, как хороший мальчик.

— Что за тон, Максим? — Анна обернулась от плиты, ее голос дрожал. — Мы же за тебя переживаем, стараемся...

— Да, я заметил, — Макс встал, стул со скрипом проехался по линолеуму. — Опека 24/7. Как я поел, как я поспал, сколько слов выучил. Может, камеру мне в комнату повесите? Чтобы уж точно знать, о чем я думаю, когда в потолок плюю?

«Господи, как же тошно», — думал Макс, чувствуя, как внутри всё клокочет. — «Они душат меня своей заботой, как подушкой. Шагу ступить нельзя, чтобы не наткнуться на их „как дела". Словно я не человек, а проект, который должен окупиться».

— Сядь на место! — рявкнул отец, ударив ладонью по столу. — Мы для тебя в лепешку лепешку расшибаемся, чтобы ты здесь будущее имел, а ты морду воротишь! Никакого уважения. Свинья неблагодарная, вот ты кто. Мы тебя за руку в люди выводим, а ты только и можешь, что огрызаться.

Макс замер. Слово «свинья» повисло в воздухе, смешиваясь с запахом еды. Он посмотрел на отца — на его красное лицо, на мозолистые руки — и ничего не почувствовал, кроме ледяного отчуждения.

— Понял, — тихо сказал он. — Свинья так свинья. Хрюкать не буду, извини.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из кухни. За спиной послышался плач матери и тяжелое дыхание отца. Макс взлетел по лестнице на второй этаж, ворвался в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь, провернув замок.

Он упал на кровать прямо в одежде, уткнувшись лицом в подушку. Тишина комнаты давила на уши.

«Тупорылый баран», — пронеслось в голове. — «Какой же я тупорылый баран. Зачем я это сделал? Зачем довел? Ведь они правда... правда хотят как лучше. Но почему от этого „лучше" хочется выть и лезть на стенку? Почему я не могу просто сказать им „спасибо"?».

Он перевернулся на спину и уставился в белый потолок. Чувство вины мешалось с яростью, создавая в груди тяжелый, неперевариваемый комок.