Американская мечта

Утро в Вудтауне было серым и колючим. Макс двигался по комнате на автопилоте, закидывая в рюкзак тетради и учебник Шекспира. Он замер на секунду, а потом резким движением отложил книжку в сторону, словно та обожгла ему пальцы.

Он подошел к окну. За стеклом тянулась чужая, стерильная улица с идеально подстриженными газонами и одинаковыми почтовыми ящиками. И в этот момент его накрыло.

Это была не просто грусть. Это была та самая ностальгия — вязкая, тяжелая, как мокрый витебский снег в марте. Состояние, когда ты физически чувствуешь, что твоё тело здесь, в штате Мэн, а душа всё еще бродит где-то по набережной Западной Двины.

В мыслях всплыл Витебск. Не тот, из путеводителей, а его собственный. Он вспомнил, как они с пацанами гуляли в центре, у Ратуши, когда изо рта шел пар, а в кармане была одна пачка чипсов на четверых. Вспомнился скрип трамваев на Московском проспекте, запах дешевого кофе из автомата в торговом центре и бесконечные разговоры ни о чём на парапете у Кировского моста. Там всё было понятно. Там каждый угол дышал историей — его личной историей. Там он был Максом, парнем с острым языком и кучей планов. У него были связи, тысячи невидимых нитей, которые соединяли его с людьми, улицами и даже облезлыми котами во дворах.

А здесь... здесь эти нити обрубили топором.

«Я здесь один», — подумал Макс, и от этой мысли в груди стало холодно. — «Да, есть Джош, есть Энн... они классные, правда. Но они — как красивые картинки в журнале. Мы качаемся на одних качелях, но мы смотрим на разные миры. Они никогда не поймут, почему у меня сжимается сердце от звука старого мотора, похожего на звук дедушкиного „Жигуля"».

Он достал из кармана телефон. Палец привычно завис над иконкой мессенджера. Хотелось написать школьному товарищу Стасу или кому-то ещё своим, витебским. Рассказать, как ему тошно, как он ненавидит этот идеальный газон и как тупит на уроках.

Но он не нажал «отправить».

«И что я им скажу?» — горько усмехнулся он про себя. — «Для них я — счастливчик. Король жизни, который вытащил лотерейный билет и уехал в „золотую мечту". Если я напишу, что мне плохо, они решат, что я зажрался. Скажут: „Чувак, ты в Америке, там же Голливуд, тачки и бургеры, о чём ты вообще ноешь?"».

Для его сверстников в Беларуси Америка была страной с обложки, где нет проблем, а есть только возможности. Объяснить им, что здесь ты — косноязычный призрак, запертый в клетке собственного бессилия, было невозможно. Они не поймут его тоски по серым пятиэтажкам, потому что сами мечтают из них сбежать.

Макс нажал на кнопку блокировки. Экран погас, отразив его хмурое, осунувшееся лицо. Связь была разорвана. С прошлым — потому что они не поймут. С настоящим — потому что он еще не научился в нем дышать.

Он подхватил рюкзак и вышел из комнаты. В коридоре пахло завтраком, который приготовила мать, слышался шум воды в ванной — отец собирался на свою «важную работу». Макс даже не заглянул на кухню. Ему не хотелось видеть их виноватые или опекающие взгляды.

— Я ушёл, — бросил он в пустоту коридора, не дожидаясь ответа.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Макс шагнул на крыльцо, щурясь от бледного утреннего солнца.

«Тупорылый ты придурок, Макс», — привычно отозвалось внутри, когда он пошел по дорожке. — «Иди в свою школу. Иди и делай вид, что ты тоже часть этой золотой мечты».

***

Макс стоял у своего шкафчика, яростно сражаясь с заклинившим кодовым замком. Металлическая дверца дребезжала, но не поддавалась, словно сама школа сопротивлялась его присутствию. Марк прислонился плечом к соседнему ряду локеров, скрестив руки на груди.

— Сделал домашку по английскому? — лениво спросил Марк, наблюдая за мучениями друга. — Мисс Энн сегодня в дурном настроении, потому что спалила, как Джош курил за школой, убьет за пустые листы.

— Нет... не все, — Макс наконец дернул ручку, и замок со щелчком сдался. — Сложно. Буквы... много букв. В глазах рябит.

— Да брось, там всего две страницы про неправильные глаголы, — Марк усмехнулся. — Ты же вроде у нас умный, разве нет?

— Я думаю... на русском, — Макс сердито зашвырнул тяжелый том в недра шкафа. — На английском я сейчас — картошка.

— Гнилая или жареная? — поинтересовался Марк, приподняв бровь.

— Сырая. Очень твердая, — Макс выпрямился и вытер вспотевшие ладони о джинсы.

— Ладно, дай посмотрю, что ты там накарябал, — Марк протянул руку.

Макс нехотя вытащил из рюкзака мятый листок, исписанный размашистым почерком.

— Вот. Я писать про Шеспира.

— «Шекспир — хороший мужик»? — Марк пробежал глазами строчки. — Коротко и ясно.

— Это не смешно, — огрызнулся Макс, забирая листок обратно. — Я сидеть три часа. Словарь... телефон... голова болит. А толку?

— Слушай, просто спиши у Энн перед уроком, — посоветовал Марк. — Она добрая, если не наступать ей на любимые мозоли про экологию.

— Нет. Я сам, — Макс упрямо поджал губы. — Моя... гордость.

— Гордость не поможет тебе получить нормальный, Макс.

— Поможет... спать ночью, — отрезал он, запихивая тетрадь обратно.

— Как знаешь, философ, — Марк пожал плечами.

Макс уже хотел закрыть шкаф, как вдруг его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Неподалёку на лавке сидел Элайджа. Он о чем-то сосредоточенно шептался с парнем в яркой толстовке. Тот парень смеялся и на мгновение коснулся руки Элайджи, задержав на ней ладонь чуть дольше, чем того требует простая вежливость.

Макс стоял у своего шкафчика, в очередной раз сражаясь с заклинившим замком. Металл противно скрежетал, но не поддавался. Марк, прислонившись к соседней секции, с ленивым интересом наблюдал за этой борьбой.

— Марк... — Макс кивнул в сторону лавки. — А с кем он говорит? Кто это? Его брат?

— Брат? — Марк хмыкнул, в его глазах блеснула странная искра. — Нет, Макс. Это Тед. Он учится в параллельном классе. И он... парень Элайджи.

Макс замер. Он медленно перевел взгляд с Марка на парней на лавке, а потом снова на Марка.

— Парень? — переспросил он, чувствуя, как в голове что-то не стыкуется. — Ты иметь в виду... друг? Лучший друг?

— Нет, Макс. Бой-френд. В романтическом смысле, — Марк внимательно следил за реакцией друга. — Ты что, никогда не слышал про геев?

Макс почувствовал, как по лицу поползла краска. В Витебске такие темы если и обсуждались, то только в виде злых шуток или шепотом в темных углах. Образ вежливого, правильного Элайджи никак не вязался с тем, что он сейчас услышал.

— Гей... — Макс запнулся на слове. — Я знать... это слово. Но Элайджа... он такой... правильный. Наука, уроки...

— А одно другому не мешает, — Марк придвинулся ближе, понизив голос. — Слушай, я забыл, что ты из другого мира. Здесь это... ну, нормально. Гей — это мужчина, который любит мужчин. Ну, понимаешь, как ты, может быть, любишь девушек, так он любит Теда.

— Но это... странно, — Макс тряхнул головой, пытаясь осознать масштаб открытия. — У нас... у нас так не делают на лавке.

— Элайджа вообще не такой, каким кажется, — продолжил Марк, игнорируя смущение Макса. — Только никому не говори, он это особо не афиширует, боится за свою идеальную репутацию отличника.

— Почему? Если это «нормально»?

— Потому что Вудтаун — это всё еще дыра в Мэне, Макс. Фасад должен быть чистым. Элайджа одержим контролем. Тед — единственный, кто видит его настоящего.

— Настоящего? — Макс посмотрел на Элайджу. Тот в этот момент поднял глаза и встретился взглядом с Максом. Взгляд был холодным, пронзительным.

— Да. Снаружи — святой, внутри — лед, — Марк криво усмехнулся. — Он не просто «странный». Он опасный, потому что ты никогда не знаешь, что он планирует. Тед для него — единственный способ чувствовать себя живым, а не роботом.

— Я не понимать... — Макс чувствовал, как мир вокруг становится всё более сложным и непонятным. — Он помогать мне. Зачем ему... лед?

— Потому что в их семье чувства — это слабость. А Элайджа не может быть слабым. Никогда.

— Ты... видеть что-то плохое? — Макс затаил дыхание.

— Видел, как он смотрит на Теда, когда тот делает что-то не по его правилам. Как на сломанную игрушку.

— Это... очень сложно, — Макс потер виски. — Я думать, он просто... умный.

— Он умный, Макс. Слишком умный. И он изучает тебя. Будь осторожен.

— Почему ты... говорить это мне?

— Потому что ты тоже «другой», — Марк посмотрел ему прямо в глаза. — А такие, как он, любят использовать тех, кто не вписывается. Ты для него — новая переменная в уравнении.

— Элайджа всегда... молчать ою этом. Я думать, он просто спокойный человек, — Макс пытался сопоставить образ вежливого отличника с тем, что слышал сейчас.

— Тихие пруды самые глубокие, Макс. Там черти водятся такие, что тебе и не снилось.

— Ты... видеть что-то? — Макс затаил дыхание.

— Видел, как он смотрит на людей, когда думает, что за ним никто не наблюдает, — Марк помрачнел. — Как на насекомых под микроскопом. Он изучает тебя, Макс. Твои слабости.

— Может, он просто... грустный? — Макс всё еще пытался найти оправдание. — Как я?

— Нет. Грустный — это ты, — отрезал Марк. — А он — пустой. В нем нет ничего, кроме этого холодного расчета.

— Я не понимать... Он правда помогать мне.

— Помогает, потому что это делает его образ еще более «святым» в глазах учителей. Инвестиция в репутацию.

— Ты... не любить его? — прямо спросил Макс.

— Я ему не верю, — Марк посмотрел Максу прямо в глаза. — Тед — нормальный, настоящий. А Элайджа... берегись его, белорус. Не подпускай слишком близко.

Звонок пронзил тишину коридора, заставляя Макса вздрогнуть. Тайна Элайджи тяжелым камнем осела где-то внутри, добавляясь к бесконечному чувству одиночества и страху перед предстоящим уроком.

***

На уроке английского Макс шел к доске, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Листы реферата дрожали в руках. Он знал, что текст хороший — он вложил в него всю свою злость на этот язык, всё свое желание доказать, что он не «тупорылый».

— Здравствуйте... — начал он, и его голос предательски сорвался. Макс кашлянул, стараясь не смотреть на Чада, который уже начал ухмыляться. — Моя тема это.. Неправильные глаголы. История.

Он начал читать. Текст был безупречен по смыслу, но произношение превращало его в муку.

— Английский язык... — он запнулся на слове language, выдав тяжелое «лангвидж». — ...имеет много... старых форм. В прошлом... люди говорили по-разному. To be, to eat, to go... Древние... выжившие.

Он рассказывал про влияние древнегерманских корней, про «Ablaut» — чередование гласных, но слово vowelангл. гласная упорно вылетало из его уст как «воуэл». Класс притих. Это была не та тишина, которой сопровождают интересный рассказ, а тишина неловкости. Мисс Эванс слушала внимательно, делая пометки, а Элайджа сидел на первой парте, не сводя с Макса своих светлых, неподвижных глаз.

— Эти глаголы... — продолжал Макс, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска, — ...как... Они как руины замка.

Он закончил и опустил глаза в пол.

— Спасибо, Максим, — мягко произнесла мисс Эванс. — Твое исследование очень глубокое, уровень текста — университетский. Но нам нужно серьезно поработать над фонетикой. Садись.

Макс шел к своей парте, кожей ощущая насмешливый шепот за спиной.

«Тупорылый баран», — билось в висках. — «Написал как Бог, а промямлил как калека. Теперь они точно думают, что я просто содрал это из сети и сам не понимаю, что прочитал».

Он сел на место и украдкой взглянул на Элайджу. Тот едва заметно, почти незаметно для других, кивнул ему. Но в его глазах не было ни сочувствия, ни одобрения. Там была холодная, аналитическая оценка. Словно Марк был прав, и Макс действительно был лишь интересным экспонатом в чьей-то очень сложной коллекции.

***

Слова мисс Эванс о «хорошем исследовании» не принесли облегчения — они лишь подчеркнули пропасть между тем, что Макс держал в голове, и тем, что вырывалось из его горла. Он сел на свое место, чувствуя, как лицо всё еще горит сухим, унизительным жаром. Это было то самое состояние, которое он ненавидел больше всего: чувство «униженного и оскорбленного». Словно его раздели догола перед всем классом, выставив на показ его косноязычие.

Мисс Эванс между тем монотонно продолжала урок, записывая на доске колонки глаголов. Мел противно скрипел, и этот звук отдавался в зубах Макса.

— Посмотрите на глагол to fly — flew — flown, — говорила она, и её голос казался Максу бесконечно далеким, будто он слушал радио через слой ваты. — Обратите внимание на чередование...

Макс смотрел на доску, но буквы расплывались. В Витебске он был любителем дискуссий, он мог спорить с учителями истории часами, жонглируя фактами. А здесь он был просто «парнем с плохим акцентом», объектом для жалости или насмешек Чада. В груди ворочался тяжелый, горький комок. Ему казалось, что каждый ученик в классе сейчас думает о том, какой он жалкий.

— Макс, — раздался за спиной шепот Мэри. — Эй, Макс.

Он не сразу обернулся, боясь, что в глазах Мэри увидит ту самую снисходительную жалость.

— Макс, — снова позвала она, чуть подавшись вперед. — Не парься так. Текст был реально крутой. Тебе просто... тебе надо просто больше разговаривать. Понимаешь? Больше практики.

Макс медленно повернул голову. Его взгляд был колючим и мрачным, а губы искривились в горькой усмешке.

— Да мне... — он запнулся, подыскивая слова, и закончил на выдохе: — Мне не с кем говорить, Мэри. Со стенами? С тенями?

— Макс! Мэри! — голос мисс Эванс хлестнул по воздуху, как линейка. — Посторонние переговоры мы ведем на перемене. Сейчас — урок.

Мэри тут же уткнулась в тетрадь, а Макс резко развернулся к доске. Внутри всё закипело от новой порции стыда. Теперь его еще и отчитали как первоклассника.

Он сидел, уставившись в учебник, где черным по белому были напечатаны таблицы. Buy — bought — bought. Catch — caught — caught. Слова казались ему бессмысленным набором звуков. Он перестал пытаться вникать в объяснения.

«Зачем всё это?» — думал он, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая боль. — «Я никогда не стану здесь своим. Я — сломанное радио. Я понимаю всё, но из меня выходит только шум».

Мисс Эванс что-то спрашивала у Энн, та уверенно отвечала, класс смеялся какой-то шутке, а Макс сидел в центре этого шума, как на необитаемом острове. Он физически ощущал свою изоляцию. Ощущал, как его «я», его настоящая личность, заперта внутри этого неуклюжего тела, которое не может даже внятно сказать «спасибо».

Это было не просто плохое самочувствие. Это было полное, абсолютное одиночество человека, который потерял свой главный инструмент — язык.

***

Звонок прозвенел как гонг, возвещающий о конце раунда, в котором Макса методично избивали. Он подхватил рюкзак и почти выбежал из класса, надеясь раствориться в безликой толпе коридора. Но стоило ему сделать пару шагов, как до слуха долетел взрыв хохота.

У окна стояла «святая троица»: Чад, Эмма и Тони. Они даже не пытались шептаться.

— Слышали это? — Чад вытирал выступившие от смеха слезы. — «Лангвидж». Чувак звучит так, будто у него во рту застряла белорусская кочерыжка.

— Belarusian cabbage headБелорусская капустная голова, — фыркнула Эмма, поправляя безупречный макияж. — Это было так неловко, что мне хотелось залезть под парту вместо него.

Тони заржал, хлопая Чада по плечу. Они прошли мимо, обдав Макса ароматом дорогого парфюма и полнейшего, ледяного презрения.

Макс замер у стены. «Cabbage head» — капустная голова. Кочерыжка. Капуста. Слово ударило под дых. В Витебске он был личностью, здесь — овощ.

«Ну вот и карьерный рост», — горько подумал он, чувствуя, как ногти впиваются в лямку рюкзака. — «Был просто пеньком, теперь стал квашеной капустой».

В этот момент из кабинета вышел Элайджа. Его вид был безупречен — ни одной складки на рубашке, ни одной лишней эмоции на лице. Он подошел к Максу вплотную, словно не замечая, что тот едва сдерживает дрожь в руках, и что его лицо пятнистое от унижения.

— Макс, — произнес Элайджа своим ровным, бархатистым голосом, в котором не было ни капли издевки, но и ни капли тепла. — Я слушал твой реферат. У тебя отличная структура, но темп речи мешает восприятию.

Макс посмотрел на него исподлобья. После слов Марка, спокойствие Элайджи начало казаться чем-то пугающим.

— Тебе нужно... репетировать, — продолжал Элайджа, поправляя очки. — У нас есть свободное время перед ланчем. В триста двенадцатом кабинете сейчас никого нет. Там тихо. Мы можем прогнать нашу вступительную часть для квиза. Я помогу тебе с интонацией.

Макс молчал. Ему хотелось послать Элайджу вслед за Чадом, уйти в туалет и просто сидеть там до конца дня. Но в то же время он понимал: если он сейчас откажется, он так и останется «кочерыжкой» до конца года.

— Почему ты... это делать? — выдавил Макс, глядя Элайдже прямо в глаза, пытаясь разглядеть там ту самую «черную плесень», о которой говорил Марк. — Зачем тебе помогать... капуста?

Элайджа даже не моргнул. Его взгляд оставался прозрачным и холодным.

— Потому что в нашей команде не должно быть слабых звеньев, Максим. Мы должны выглядеть идеально. Идем.

Он развернулся и пошел по коридору, не сомневаясь, что Макс последует за ним. И Макс пошел, чувствуя себя ведомым на поводке, но не в силах сопротивляться этой ледяной воле.

***

В 312-м кабинете пахло мелом и антисептиком. Солнечный свет падал на пустые парты ровными квадратами, в которых плясали пылинки. Элайджа положил перед Максом распечатку со вступлением к квизу — текст о Билле о правах, размеченный карандашом: ударения, паузы, интонационные стрелки.

— Читай, — коротко бросил Элайджа, садясь на край первой парты и складывая руки на груди.

Макс сглотнул. Горло всё еще саднило от недавнего унижения. — Первые десять поправок... к Конституции... — начал он, стараясь выговаривать каждое слово.

— Стоп, — перебил Элайджа. Его голос не был злым, он был хирургически точным. — Не «ам-енд-ментс». Сделай мягче. И паузу после «Constitution». Еще раз.

Макс повторил. И еще раз. И еще. Элайджа поправлял его каждые десять секунд, безжалостно препарируя его произношение. «Кочерыжка» внутри Макса ныла, требуя прекратить эту пытку, но он продолжал, вцепившись в лист бумаги.

Наконец Элайджа спрыгнул с парты и пододвинул стул, садясь совсем рядом с Максом. На таком расстоянии Макс почувствовал его парфюм — странный, холодный аромат, напоминающий запах можжевельника и дорогой типографской краски. Никакого пота, никакой «живой» суеты, только стерильная свежесть.

— Хватит на сегодня, — вдруг сказал Элайджа. Он откинулся на спинку стула и снял очки, протирая их краем рубашки. Без очков его лицо выглядело непривычно беззащитным, но взгляд оставался тяжелым.

— Ты... устать? — спросил Макс, удивляясь внезапной перемене.

— Я не устал, Макс. Я просто... — Элайджа замолчал, глядя в окно на пустой школьный двор. — Знаешь, каково это — быть идеальным фасадом? Марк наверняка наговорил тебе про меня гадостей. Он любит драматизировать. Я видел, вы утром трепались.

Макс вздрогнул. Откуда он узнал?

— Все думают, что мне всё дается легко, — продолжал Элайджа, и в его голосе впервые прорезалась какая-то тусклая, серая усталость. — Все видят проект, но никто не видит человека, который этот проект строит. Каждый мой день — это расчет. Каждый жест — выверен. Моя семья... они не принимают ошибок. В нашем доме ошибка — это предательство.

Он повернулся к Максу. Его светлые глаза в упор рассматривали лицо белоруса, задерживаясь на каждой детали.

— Ты скучаешь по своей стране, да? — это был не вопрос, а констатация факта. — Ты страдаешь, потому что ты настоящий. Твое косноязычие — это честность. А я... я иногда просыпаюсь и не понимаю, есть ли под этой одеждой хоть кто-то. Или я просто набор функций, запрограммированный на успех?

Он замолчал, и тишина в классе стала давящей. Макс смотрел на этого парня, у которого, казалось, было всё, о чем Макс только мог мечтать в своей тоске по дому. Но сейчас Элайджа выглядел как человек, запертый в стеклянной клетке собственного совершенства.

Было ли это искренним признанием или очередной «инвестицией в репутацию», о которой предупреждал Марк? Был ли Элайджа глубоким, страдающим человеком или искусным манипулятором, который просто менял маски, чтобы привязать к себе нового «друга»?

Элайджа снова надел очки, и маска отличника мгновенно вернулась на место.

— Капуста — это полезно, но она не умеет цитировать Джеймса Мэдисона так, как это сделаешь ты.

Макс поднялся, чувствуя странную пустоту. Он выходил из класса, не зная, верить ли тому, что он только что услышал. Элайджа остался сидеть в пустом кабинете, снова превратившись в неподвижную фигуру, залитую холодным сентябрьским светом.

Голова гудела от избытка информации: признания Элайджи, его холодный парфюм, странная «честность» косноязычия — всё это перемешалось в сознании в мутный коктейль.

Он едва успел отойти от двери на пару шагов, как из тени за углом резко выступила фигура. Тед.

Тот самый парень в яркой толстовке, который ещё утром так легко касался руки Элайджи на лавке. Но сейчас от той лёгкости не осталось и следа. Тед преградил Максу путь, буквально втиснув его плечом в холодную стену коридора. Его лицо, так похожее на лицо Элайджи, сейчас было искажено гримасой живой, неприкрытой злости.

— Послушай меня сюда, как тебя там, Макс?, — выплюнул Тед. Голос его дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

Макс замер, вжавшись спиной в локеры. Он хотел что-то ответить, но английские слова, и так неповоротливые, окончательно застряли в горле.

— Я видел, как ты на него смотришь. И я слышал, как он с тобой возится, — Тед сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Макса так бесцеремонно, что тот почувствовал запах его жвачки. — Не смей к нему приближаться. Ты меня понял?

— Я... мы просто... репетиция, — выдавил Макс, чувствуя, как внутри закипает привычное унижение, смешанное с недоумением.

— Мне плевать, что вы там «репетируете»! — Тед почти сорвался на крик, но вовремя спохватился и перешел на ядовитый шепот. — Такие, как ты, рядом с ним быть не должны. Ты — просто мусор из какого-то восточного гетто. Ты для него забава, экспонат в зоопарке, но ты слишком туп, чтобы это понять.

Тед ткнул пальцем Максу в грудь, прямо в то место, где под курткой билось сердце, полное тоски по Витебску.

— Элайджа — это высшая лига. А ты — ошибка системы. Если я еще раз увижу, что ты крутишься рядом и слушаешь его байки о «тяжелой жизни», я сделаю так, что твой акцент станет твоей самой маленькой проблемой в этой школе. Ты меня услышал, баран?

Макс смотрел в его глаза и видел в них не холодный расчет Элайджи, а обжигающую, почти животную ревность и страх.

— Понял, — тихо, но твердо ответил Макс на русском, зная, что Тед не поймет. — Понял, придурок. Андерстенд.

Тед смерил его презрительным взглядом, с силой толкнул в плечо напоследок и быстрым шагом направился прочь по коридору.

Макс остался стоять у стены, глядя в спину уходящему парню. Теперь картинка сложилась окончательно. Марк был прав: здесь всё было сложнее, чем кажется. Элайджа — холодный манипулятор или страдающий гений, и Тед — его цепной пес, готовый перегрызть глотку любому, кто нарушит их хрупкий, болезненный мирок.

«Ну что, Макс», — подумал он, поправляя лямку рюкзака. — «Добро пожаловать в Америку. Нахрен только она мне нужна?».