Глава 30
Томлинсон держал во рту член ещё почти минуту, пока Стайлс не пришёл в себя, и затем поднялся, едва не поскользнувшись на очередной полупустой баночке, открыл кран холодной воды и сделал несколько жадных глотков.
– А мне? – хихикнул Гарри.
Луи набрал в рот воды, лёг на парня – потного, раскрасневшегося, но полного сил – и влил ему глоток воды поцелуем. Локти заболели от холодного, жёсткого кафеля, но Томлинсон не обращал внимания, поглаживая ладонями лицо любимого. Разгорячённая кожа с бисеринками пота была мягкой, шёлковой, и Луи казалось, что подушечки пальцев щекотал ток.
Они смотрели друг другу в глаза, вглядывались в каждую искорку, в каждую прожилку, не сравнивая и не выбирая, просто любуясь, упиваясь мгновением, растянувшимся на вечность.
Луи поднялся первым и решительно увлёк Гарри за собой, чтобы смыть пот. Несмотря на родную обстановку, он немного нервничал – никогда ещё не приходилось приглашать кого-то к себе.
Томлинсон помнил, как в эту ванну сливалась кровь из особенно заметных синяков. Тоненькими струйками она исчезала почти бесследно, оставляя за собой полоску следа. Он помнил дно ванной в алых разводах, и, отрываясь от желанных пухлых губ и глядя под ноги, отметил, что больше не боялся. Эти воспоминания уже не жгли, вызывая лишь брезгливость, словно пришлось попробовать прокисшее молоко.
Они не спешили переходить грань горячих касаний, предпочитая водить руками по телам друг друга, исследуя, лаская. Гарри осторожно провёл по шраму, взглядом спрашивая разрешения, и Томлинсон на мгновение растерялся. В этих руках так просто было забыть обо всём, отдаться на волю мгновению, отпустить мысли и позволить чувствам затопить каждую клеточку.
Это чувство – любовь – могло бы поселиться у Луи в мозгу, но нет – оно пробралось в вельветовую мягкость кожи, заполонило всё его существо, и теперь освещало изнутри каждое мгновение его жизни. И Гарри чувствовал это тепло в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом вздохе. Стайлс не просто принимал его любовь, нет, он отвечал тем же – искренне и горячо, как может только по-настоящему любящий человек.
Из душа они вылезли, когда кожа на подушечках пальцев сморщилась, но почему-то это уже не раздражало, а смешило. Луи, воспользовавшись преимуществом, первым схватил полотенце и начал вытирать Гарри, а тот в шутку старался выпутаться из махровых объятий. Удалось далеко не с первой попытки, стоило Луи потерять бдительность – и Томлинсон извивался, завёрнутый в полосатое полотенце, а гость шлёпал мокрыми ногами, бегая вокруг него и мешая вырваться.
Они очутились в комнате, на ковре, целовались, стирая и слизывая с кожи друг друга капли воды. После нескольких перекатов, то и дело задевая кровать, Стайлс оказался сверху, и ласки вновь стали обжигать, всё более откровенные и возбуждавшие.
Луи тяжело дышал, короткий ворс жёг спину, но, утопая в тёмно-зелёных глазах, он не ощущал этого. Кожу покалывало от наслаждения, пока Гарри медленно покрывал её поцелуями, и парень не сдержал стона, когда в него вошёл первый палец. «Смазка… в тумбочке… верхний ящик… слева», – едва смог выдавить Томлинсон, и Стайлс оторвался от него, а затем вернулся, вознаградив долгим поцелуем, и положил рядом пластиковую бутылочку и пачку презервативов.
Гарри ввёл ещё два пальца, поглаживая в поисках заветного бугорка, но спустя пять минут ласк вынужден был признать, что, видимо, искал где-то не там. Луи перевернулся на живот, и парень вошёл – с непривычки медленно, буквально по миллиметру. Он нагнулся к любимому и начал целовать его шею, откинул русые пряди и принялся покусывать ухо, засасывая мочку и полизывая кожу рядом. Двигаясь всё быстрее, он сжимал плечо Луи и упивался его тихими, полными страсти стонами. Нежный, высокий голос будто был создан только для того, чтобы так сладко, медленно охать, не срываясь на визг. Гарри то выпрямлялся, то припадал к спине Томлинсона, проводил руками по гладкой коже, разгорячённой, влажной от пота, то вновь привставал.
Шлепки соприкасавшихся тел становились всё чаще, стоны – громче, а возбуждение до болезненности сковало тела обоих. Луи сильнее сжимал собственный член, не в силах проводить по нему. Тело свело судорогой, и Гарри кончил, протяжно проскулив что-то невразумительное в ухо Томлинсону.
Выйдя из бессильно распластавшегося на ковре Луи, Гарри выкинул использованный презерватив в мусор и лёг рядом с парнем, уткнувшись носом в жилистое плечо. Голубоглазый повернулся на бок и подполз ближе – медленно, лениво, с так полюбившейся Стайлсу грацией. Обнял, прижался так близко, что Гарри чувствовал его спадавшее возбуждение.
Они лежали на холодном ковре, взмокшие, усталые и бесконечно счастливые, и сил оставалось, казалось, только на то, чтобы прошептать: «Я люблю тебя» - потому что это было так же легко, как дышать.
***
Гарри проснулся от глухого удара. Не понимая, что случилось, он зажёг настольную лампу и, выбравшись из тёплой кровати, присел рядом с парнем. Тот распластался на полу и морщился от яркого света. Его трясло, глаза имели не очень осмысленное выражение.
– Лу, всё хорошо, – успокаивал его кудрявый. – Не надо бежать никого спасать, девочки в безопасности. Марк ушёл, его больше не будет.
Луи нерешительно приподнялся. Его руки ещё слегка дрожали, но он смог встать и забраться под одеяло. Гарри нырнул рядом.
– Бу, – выдохнул он. – Не надо, прошу. Хочешь, я колыбельную спою?
Луи улыбнулся сквозь слёзы – и напрягся, услышав первые слова.
– Love me tender*, – пел Гарри, немного хрипло со сна, не попадая в ноты, но это было не важно. Томлинсон стал подпевать ему, сначала едва слышно, а затем всё громче. Их голоса не сливались, они контрастировали – высокий и низкий, нежный и хрипловатый, заливисто-холодный и глубокий – дополняли друг друга.
– For my darlin' I love you, And I always will.**
* Люби меня нежно
** Потому что я люблю тебя, дорогой, и всегда буду.