Глава 29
Луи вылез из маминой машины, с непривычки ударившись головой о низкий потолок, и вместо того, чтобы, как обычно, спешно открыть багажник и выгрузить его содержимое, остановился, даже не захлопнув дверь, чтобы окинуть взглядом дом. Трёхэтажный, не считая низкого чердака, он горделиво возвышался над соседними, бежевый, чуть побледневший с того момента, когда Луи последний раз его видел.
Джей проследовала в дом как можно быстрее, а к автомобилю высыпали девочки и с радостным визгом бросились к брату. Он обнял их, погладил каждую, отмечая, как выросли они больше чем за год. Луи должен был сказать о том, что уже зима и не следовало бы выбегать на улицу в одних шерстяных кофточках и протёртых домашних джинсах, но он слишком рад их видеть. Так что он, отложив нравоучения до лучших времён, взял вещи из багажника и занёс их внутрь. Девочки последовали за ним.
Первые вдохи были наполнены родным ароматом, по которому он уже успел соскучиться. Луи не вычленял выпечку, моющее средство, отголоски пыли и цветов – нет, это было единой нотой. Дом. Парню почудилось, будто он снова стал тринадцатилетним мальчуганом, который вернулся из футбольного лагеря с концом летних каникул.
Обрадованные сёстры, хитро переглядываясь, разбрелись по дому, и парень понял, что его ждал сюрприз. Улыбка сделалась ещё шире, и Луи, подхватив чемодан, начал подниматься в свою комнату. Он не боялся, что швы вновь разойдутся от нагрузки, предпочитая об этом просто не думать, хотя кожу вокруг шрамов едва ощутимо покалывало.
Дверь со скрипом поддалась лёгкому, почти нежному пинку, и голубоглазый внёс вещи и сел на пол, не выпуская чемодана из рук. К его возвращению сёстры успели прибраться – вернули цветок, постирали шторы, вытерли пыль. Луи поднялся и закрыл дверь.
Разбирать вещи не хотелось. Он достал мобильник и набрал сообщение: «Я дома». Стайлс тут же ответил: «Через час буду», и Томлинсон буквально засветился счастьем.
Затем он включил музыкальный канал на радио и начал разбирать вещи. Незнакомые композиции чередовались, медленные и грустные мотивы сменялись быстрыми, танцевальными. Взяв из уборной тряпку, Луи начал вытирать пыль со шкафа. Парень предпочитал сначала отделаться от наименее приятных дел, поэтому после пыли принялся за разбор вещей.
Гарри пришёл к тому моменту, когда голубоглазый уже разобрал чемодан, принял душ и сидел в некогда кирпично-красных штанах и застиранной полосатой футболке, перебирая содержимое шкафчиков и отправляя в мусор просроченные пузырьки и баночки.
– Привет, – Луи едва успел приподняться, а Гарри уже плюхнулся рядом и сжал парня в крепких объятиях. – Ничего не хочешь мне рассказать?
– Как будто ты никогда на суде не был, – проворчал Луи, но в голосе была бесконечная нежность и теплота, так что зеленоглазый в ответ лишь рассмеялся. – У меня испытательный срок ещё два года, если я хотя бы превышу скорость… – Томлинсон замялся. – Марку дали пятнадцать лет.
– Маловато, – ладони Гарри уже пробрались под футболку парня и очерчивали шрамы от сломанных рёбер. – Почему ты запретил мне прийти на суд?
Уходя от ответа, Луи прильнул губами к шее Стайлса, и тот хихикнул. Томлинсон до дрожи любил этот звук.
– Надеюсь, ты сейчас не пропускаешь семестровый тест? – спросил Луи, снимая с кудрявого футболку и приникая к нежной коже, покрывая поцелуями каждый сантиметр.
– Вообще-то я твой крупный должник. Мне нужен был повод, чтобы улизнуть из театральной студии.
– Так я – всего лишь повод? – рассмеялся Луи. Гарри откинулся назад, собираясь улечься на полу ванной комнаты, и Томлинсон придержал его. – Аккуратнее, у тебя же сотрясение было!
От удивления Стайлс не нашёлся, что ответить, но это было уже не важно – Луи навис над ним и продолжил целовать, без слов извиняясь за всю причинённую боль. Воспоминания о ней всплыли, потому что парень пах так же, как в ту ночь. Но кафель, холодный и гладкий, не напоминал асфальт, сохранивший остатки тепла после жаркого дня. Гость дёрнулся, когда Томлинсон начал посасывать особенно чувствительную родинку, и сбил ногой какие-то баночки, судя по звуку – пластиковые.
Поцелуи становились жарче, они избавлялись от такой остро ненужной одежды, и баночки хаотично катались по всей комнатке, оживлённо булькая. Эти звуки были забавными, и парни смеялись, лаская друг друга. Гарри очерчивал татуировки и шрамы на коже Луи сначала пальцами, потом губами и лишь после, когда Томлинсон уже почти умолял его об этом, – языком. Голубоглазый извивался под ним, дышал тяжело, часто, но воздуха словно не хватало, и голова кружилась, перед глазами темнело, и он растворялся в экстазе.
Когда язык Гарри осторожно проник в пупок Томлинсона, тот застонал, дёрнулся особенно сильно, и одна из баночек, задетых им, полетела в стену и треснула. По комнатке тотчас разнёсся резкий аромат мандаринов и пряностей, и Стайлс уже не мог держаться. Он взял в руку член Луи, сдвинул крайнюю плоть и начал, поглаживая и массируя, распределять выступившую на головке смазку. Пары густых, клейких, терпко пахнувших капель не хватило, и Гарри взял первую попавшуюся баночку и вылил на руку содержимое. Оно оказалось жидким, с сильным запахом хвои, и он открыл следующую. Та, к счастью, оказалась заполненной гелем, плотным, желтоватым, и Стайлс щедро смазал стоявший член Томлинсона.
Луи стонал, когда Гарри ласкал его, гортанно вскрикивал, откликаясь на самые горячие прикосновения, шептал что-то – быстро, неразборчиво, исступлённо. Это зрелище сводило Стайлса с ума, и он, как и Томлинсон, не в силах больше терпеть, навис над парнем, стиснув скользкий, пульсировавший орган, и направил член в себя, медленно опускаясь на бёдра голубоглазого.
На коже Луи проступали алые пятна румянца и росинки пота, он дышал часто, неглубоко, и его губы были распахнуты, такие соблазнительно-влажные, насыщенно-розовые, алевшие к резкому контуру… Стайлс прижался к ним страстным поцелуем, не переставая двигаться – неритмично, сильно, резко – и каждое его движение отзывалось вспышкой в голубых глазах. Парень скользил ладонями по спине Стайлса, конвульсивно сжимал руки при особенно острых толчках, выгибался навстречу любимому. По телу Томлинсона прошла дрожь, и он кончил, глядя в зелёные глаза, выдыхая стон в пухлые, раскрасневшиеся губы.
Гарри дождался, когда тот пришёл в себя, его взгляд, ошалелый от оргазма, сфокусировался, и слез с парня. Одним небрежным движением руки смахнув мешавшиеся баночки подальше от парня, лёг рядом, прижавшись к трепетавшему телу, и начал покрывать мелкими поцелуями шею и плечо Томлинсона. Тот повернулся к парню и, нежно погладив по щеке, взял за подбородок и заглянул в бездонные глаза. Гарри вопросительно поднял брови, видя слёзы в сиявших голубых глазах, из-за освещения казавшихся почти прозрачными.
– Я люблю тебя, – прошептал Луи, нежно целуя парня. Стайлс охотно ответил на поцелуй, углубляя его, жадно и торопливо поглаживая языком горячий, извивающийся язык.
Гарри обнял парня, прижался к нему крепко-крепко, зарылся носом в русые волосы, у него кружилась голова от их запаха, едва сочившегося сквозь мешанину ароматов, заполонивших ванную. Стайлс не сразу ощутил руку, мучительно медленно ласкавшую его напряжённый член. Ладонь Томлинсона едва касалась нежной кожи, и кудрявый застонал, не в силах выдержать эту близость.
Луи скользнул вниз и коснулся головки сомкнутыми губами, на которых тут же появилась смазка. Томлинсон выдохнул, и Гарри сжал его плечи, потому что это было слишком хорошо, мучительно, болезненно, он уже был близок, а когда голубоглазый прошёлся нежными поцелуями по мошонке, Стайлс стонал с каждым выдохом, перед глазами всё плыло, в ушах шумело, а блаженство сковало всё тело.
Луи провёл зубами по яичкам, и зеленоглазый почти закричал от смеси страха и эйфории. Он был не на грани, а, казалось, уже за ней, по лицу текли слёзы, но Стайлс не замечал их. Томлинсон вновь поцеловал головку, но теперь, приоткрыв рот, вобрал член, глубоко, сразу принялся сосать. Его шершавый язык поглаживал головку, надавливал на неё, пробирался под крайнюю плоть, и тело Гарри свело судорогой. Луи сглотнул сперму, даже не успев уловить её вкус, но на языке остался металлический привкус.