Глава 28
Гарри, как и обещал, пришёл на следующий день, точнее, примчался сразу же, как закончились занятия. Томлинсон строго-настрого запретил Стайлсу что-либо пропускать ради него, а Гарри был готов на любые условия, как когда брал котёнка из-за вскользь брошенной фразы.
На вошедшего тут же уставилось три пары глаз, лишь несколько человек продолжали заинтересованно смотреть в ноутбуки, отгородившись от больницы, и две женщины трещали о чём-то в углу, сидя на одной кровати и попивая чай с печеньем.
Луи стало намного лучше – казалось, прошло не меньше недели, а Гарри точно знал – он не видел прозрачно-голубых глаз не дольше двадцати часов. И хотя под ключицей в бледную кожу вгрызалась игла, через которую в парня втягивались росинки лекарства, Томлинсон казался вполне здоровым.
– Я рассказал правду, – скорее вопросительно прошептал он, обнимая вбежавшего в палату Стайлса. Гарри присел на край кровати и с сожалением отметил, что тонким, жилистым рукам не хватало силы. Раны на предплечьях были сшиты чёрными нитками и покрыты запекшейся сукровицей. Кудрявого чуть передёрнуло, и Луи тут же отстранился, с болью заглянул в зелёные глаза и поднял брови в немом вопросе. Вместо ответа Гарри лишь притянул парня ближе и запустил руку в тусклые русые волосы.
– Я рассказал правду, – решительнее повторил Луи. Стайлс чувствовал, как был напряжён Томлинсон, как дрожали судорожно сжатые мышцы.
– В смысле?
Палата, казалось, не дышала, силясь расслышать каждое слово. Даже женщины с чаем молча кидали на парней недовольные взгляды. Словно Луи и Гарри попали на арену цирка, но почему-то обоих это совершенно не волновало. Может, это не зрители защищены от них пятиметровой сеткой а, наоборот, в безопасности от толпы они?
– Обо всём. Я признался, что Марк шантажировал меня, – Стайлс обнял парня крепче, потому что Томлинсон с трудом выговаривал каждое слово. Звонкий голос эхом отдавался от белых стен. – Что он бил меня и сестёр. Я… это так страшно… – едва слышно прибавил он. – Вдруг станет только хуже?
Гарри растерялся. Он понятия не имел, что делать. Утешать порвавшего с Эми Найла – это он мог, а что говорить Луи, проблемы которого явно не решатся парой бутылок пива и дракой с первым встречным в каком-нибудь клубе?
Не находя слов, Стайлс взял бледную, тонкую ладонь Луи в руку и сжал. Словил взгляд прозрачно-голубых глаз, подёрнутых слезами, и попытался улыбнуться. Вышла кривая усмешка, полная сочувствия и боли.
– Я, – Луи проглотил коловший горло комок и слабо улыбнулся, – не могу так дальше, – он вздохнул. – Не хочу бояться выйти из дома, вдруг без меня он нападёт на девочек, – парень всхлипнул. Его била мелкая дрожь. – Не хочу… терпеть его, не хочу… я устал от этого, столько лет… Лучше бы тебе и не знать, каково это… – он крутил на запястье браслет, отслеживавший перемещения.
– Я и не знаю, – кивнул Гарри, и Луи забрался ему на колени. – И никогда не знал. Понимаешь, никто… не делал мне больно.
– И не сделает, обещаю, – Томлинсон коснулся губами виска под растрёпанными кудрями. Женщины с чаем, прижавшись потеснее, торопливо зашипели друг другу на ухо. Клубок потревоженных змей, не иначе – но парням было совершенно всё равно.
Они сидели, не размыкая уютных объятий, пока юная медсестра не пришла убрать пустую бутылочку. По словам Луи, пока она ставила капельницу, девушка всё ещё косилась на браслет и отдёргивала дрожавшие руки, словно боялась обжечься. Но увидев парня в объятиях Гарри (и что Стайлс заключённого совершенно не боялся), она осмелела. Трубочки уже не валились из рук, стойка не плавала на колёсиках по зеркальному линолеуму, и справилась медсестра значительно скорее, чем в прошлый раз.
Их уединению не мешал ни дребезжавший телефон Гарри (аппарат был тут же отключён без малейшей жалости), ни перешёптывания, кажется, уже по всему этажу, ни принесённый безвкусный перекус между обедом и ужином. Невнятное пюре парни разделили на двоих, хотя Гарри и пытался впихнуть в Томлинсона большую часть, но, попробовав ложечку, вынужден был признать, что лучшее, что он может сделать для любимого – съесть эту гадость в одиночку.
Счастье рухнуло в один миг, стоило только Луи напрячься и занервничать. В палату широкими шагами зашёл Марк. Отчим наградил Гарри ледяным взглядом сверху вниз, презрительно скривил губы и обратился к пасынку:
– Как самочувствие? – приторно-сладкий голос дрожал от яда. Палата вновь замолчала в предвкушении. Чего ждали соседи Луи, они и сами толком объяснить не могли, но низменная жажда крови заставила каждого хитро облизать губы. Было странно, что пересохли они даже у женщин, коротавших дни за чаем и сплетнями.
– Звонка бы вполне хватило, – с нажимом произнёс Луи. Только что податливый в руках Стайлса, он заледенел и сузил глаза, вглядываясь в незваного гостя. – Не стоило себя так утруждать. Дома же ещё напрягаться.
Марк побледнел.
– Ещё слово…
Луи молча поднялся, выскользнув из обмякших рук Стайлса, и подошёл к мужчине. Тонкий, бледный, с широкими шрамами на предплечьях, он был на полголовы ниже собеседника, но в его движениях ощущалась знакомая уже Гарри кошачья грация. Пасынок чуть обернулся, и кудрявый заметил огонь в голубых глазах – огонь, не предвещавший ничего хорошего.
Стайлс застыл от страха. Какая-то часть его разума молила вызвать медсестёр, полицию, охрану – да кого угодно! – другая же не могла ни на секунду оторвать взгляда от Луи.
– И что? – хмыкнул пасынок. – Обычным методом, да? Рёбра, живот, почки, изнасиловать. Выбери два – на большее всё равно тебя уже давно не хватает.
Марк замахнулся, чтобы отвесить хлёсткую, звонкую пощёчину – Гарри вжался в кровать и зажмурился, но характерного звука не услышал, лишь грузное «бух!» Он открыл глаза – мужчина лежал на полу, а Луи обходил его и опускался на корточки у раскрасневшегося лица.
– Я мог бы простить, если бы ты бил меня, – с ледяным спокойствием начал он, будто не замечая, что Марк, опираясь на ладони и кряхтя, начал подниматься. – Если бы всё это было нашей ссорой. Но маму и девочек я тебе не прощу, – мягкий, с нотками надменности голос контрастировал с напряжённой позой.
Луи молниеносно поднялся, почти подпрыгнул.
– Помнишь, ты дал пощёчину маме, когда лазанья подгорела?
Гарри шумно вдохнул и зажмурился – как раз вовремя, звон, грохот и вскрики заставили парня вздрогнуть и открыть глаза. Почти поднявшийся Марк снова лежал на персиковом линолеуме, и его лицо стало почти бордовым.
– А как бил Физзи за то, что она после школы гуляла с Норой? – в палате стояла мёртвая тишина, тиканье часов на тумбочке одной женщины казалось набатом. Гарри сцепил руки в замок, чувствуя, как шумело в ушах, и вновь закрыл глаза.
Марк захрипел, когда пасынок несколько раз ударил его ногой в грудь, в одно и то же место. На лице парня расползлась хищная улыбка, он облизал тонкие губы и нанёс удар в живот. Отчим сопротивлялся, пытаясь закрыться руками, и Гарри послышался хруст.
Кто-то из пациентов пискнул, но до ультразвука высокий вскрик сорвался, едва успев зазвучать. Стараясь не смотреть на Марка, Гарри залез на кровать Луи с ногами, не заботясь об обуви, и обвил ноги руками, опустив подбородок на острые колени. Стайлса трясло, сердце стучало в груди быстро-быстро, раздирая изнутри. Парень не чувствовал слёз, застилавших глаза, и комка в горле.
– А как Фиби разбила синюю вазу с золотым узором, которую подарили на совершеннолетие твоей бабушке? – Стайлс задрожал и зажмурился как раз вовремя – последовал новый удар, сиплый стон и сухой, шелестевший треск, затем короткий смешок. – А что ты сделал с Лотти, когда она привела друга, помнишь? – удар в лицо. Хруст сломанного носа, кровь, брызнувшая на ногу Луи и осевшая на полу.
Луи не чувствовал боли в ноге, усталости или ещё чего-нибудь. В ушах шумело, и он видел перед собой лишь воспоминания – их было слишком много. Чересчур. И каждое – кровь, боль, унижение и страх. Четырнадцать лет бесцветной жизни.
– Нет, насиловать тебя я не буду, – с издёвкой протянул Луи, ощущая, что время его на исходе: нога начала покалывать, немея. – Всё равно не встанет. Хотя… тебя же это не останавливало?.. – парень приподнял отчима за воротник пиджака и, посмотрев в водянистые глаза мужчины, с силой толкнул того в стену. Гарри не успел зажмуриться, но взглядом следил не за Марком, проскользившем по глади линолеума, а за руками парня.
Швы на предплечьях Луи разошлись, и чёрная нитка лопнула в нескольких местах. Гарри заметил это, и от сочившейся крови Стайлса затошнило. Тяжёлые, густые капли, лениво лизавшие мертвенно-бледные предплечья и беззвучно падавшие на пол, завораживали, и Гарри не мог отвести от них взгляда. Голова кружилась, казалось, вместе с сердцем мерно трясло всё тело. Из глаз брызнули слёзы, дышать стало тяжело.
– Чего… чего ты хочешь, Луи? – прохрипел Марк, пытаясь подняться и сплёвывая кровь.
– Извинений, – словно объясняя ребёнку, что Земля круглая, а дважды два – четыре, улыбнулся парень. В палате раздались перешёптывания. Отчим что-то пробормотал. – Громче, – холодно приказал пасынок.
– Прости ме… меня за всё, что я тебе… – новый удар в живот, новый вскрик. Парень оскалился и, глубоко вздохнув, вкрадчиво сказал:
– И катись от девочек к чёртовой матери.
Луи развернулся к Гарри и отошёл от отчима, окровавленной кучей валявшегося на полу. Как раз вовремя: в палату ворвалась пёстрая толпа охранников и врачей, за их спинами выстроились любопытные пациенты с посетителями, и Марк оказался окружённым со всех сторон. Даже воздух возле отчима, насквозь пропахший больницей, тотчас сгустился – кольцо загалдевшей толпы сжималось вокруг него со всех сторон.
Пара шагов – и Луи прижимал рыдавшего Гарри к себе, заглядывал ему в покрасневшие, опухшие глаза и поглаживал широкую спину. По запястьям Томлинсона алыми нитками тянулась кровь, оплетала мраморную кожу, и Гарри дрожавшими пальцами очерчивал путь солёных капель.
– Простишь? Такое искушение, – усмехнулся Томлинсон, уткнувшись носом в каштановые кудри Стайлса.
Поцелуй – тягуче-нежный, разогнавший боль и страх, – был единственным ответом, но в других парни не нуждались. Бушевавшая толпа, казалось, осталась далеко-далеко – в другом городе, на другом континенте, в параллельной Вселенной.
***
В метро Гарри сел и закрыл лицо руками. Как и любому парню, ему случалось драться – однажды это даже закончилось разбитой губой и синяком в пол-лица – но такой звериной ненависти, как у Луи, он ещё не видел. Переполненный вагон почти не трясло, и шум езды глушился десятками прижатых друг к другу тел, но голова Стайлса всё равно раскалывалась – было на редкость душно.
Порой казалось, что в Луи уживались двое – заботливый, нежный парень, покрывавший лицо поцелуями, и жестокий, озлобленный, доведённый до грани подросток. И, понимая, сколько пришлось Томлинсону пережить, сложно было ожидать чего-то другого. Гарри мог лишь надеяться, что когда-нибудь от голубоглазого останется лишь внимательная, заботливая половинка, но глупо рассчитывать, что Луи изменится в один миг.
И под шум набитого вагона метро так просто было признать, что он любит Луи любым – сломленным, отчаянным, бессильным – любым. Что когда в распахнутых серо-голубых глазах проскальзывал страх, Гарри становилось не по себе, он хотел прижать парня к себе, защитить от ужасных воспоминаний.
Стайлс достал из кармана телефон, чтобы отвлечься от размышлений, и начал подчищать рекламные сообщения и бессмысленные «Я уже приехал», «Где ты?», «Завтра в час»… Гарри раздражал этот хлам, забивавший память, и приятели редко когда упускали возможность подколоть его, высмеяв эту черту.
Среди контактов – мама, Джемма, Найл, Джош, Ник – то и дело встречалось имя Зейна, и это заставляло Стайлса прикусывать изнутри щёку. Кем бы они друг другу ни были – друзья, любовники, утешители – эти отношения надо было прояснить.
Как только поезд остановился у платформы, Гарри отправил Малику краткое: «Можно приехать?» Ответ не заставил себя ждать: на следующей же станции мобильный завибрировал, и Стайлс прочёл лаконичное «ОК». Выбраться из запруженного вагона удалось лишь к следующей станции, и, сверившись со схемой, парень написал: «Через 40 минут буду».
Расчёт оказался точен, и дорога до Зейна, несмотря на пробку на Рикмансворт-роуд («Опять авария на пересечении с Дакс-Хилл-роуд, сколько можно?» – с досадой подумал Гарри), заняла минут сорок пять. Малик открыл дверь после первого же звонка.
Всегда аккуратно уложенные чёрные вихры были растрёпаны, под глазами темнели круги, и внутри у Гарри всё сжалось от переполнившей парня нежности. Не так, как когда он видел Луи, а словно он встретил первую любовь после долгих лет. Хотя в каком-то смысле так и было – Зейн и был его первым парнем, а с письма Луи уж точно прошло не меньше вечности.
– Зейн, я понимаю, что говорил это тысячу раз, тысячу раз хлопал дверью, обещал забыть тебя, но теперь всё кончено, – Гарри остановился в прихожей. – Я не вернусь больше. И эту фразу я говорил, знаю.
– Не мог смс-кой? – с сарказмом спросил Зейн, на что Гарри ответил ледяным взглядом, выражавшим «Это подло!» лучше любых слов. Малик лишь усмехнулся, потому что проделывал такое не раз.
Видимо, Зейн был уже после душа, так что вместо привычного оглушавшего, тяжёлого запаха духов чувствовался невесомый аромат геля. Мятная свежесть, напомнившая о любимых подушечках жвачки, придала смелости, и Гарри продолжил.
– У тебя никогда не было такого, что… человек делает тебе больно, а ты всё равно его любишь – именно таким, какой он есть, хотя в нём полно недостатков… – Гарри понимал бессмысленность выпаливаемых слов, потому что Зейн, спавший с десятками парней и девушек, вряд ли кого-то любил, и тем неожиданнее было услышать тихое, полное грусти:
– Было, – капитуляция, поднятый вверх белый флаг, покаяние…
– Почему ты не с… этим человеком? – ошеломлённо спросил Гарри, гадая, какого пола может быть тот, кто так запал Зейну в душу. – Вы расстались?
– Я ждал его, долго, года два – ты не представляешь, что это, рядом с ним – два года, и всё это время он с кем угодно, только не со мной. А потом… я поцеловал его, – парень ударил кулаком по стене. – Конец сказки, – как-то жёстко, желчно добавил Зейн.
Гарри неловко потянулся к парню, обнял за плечи, уткнулся лбом в плечо и услышал смешок.
– Только никому об этом не говори, хорошо?
– Говоришь так, как будто он не знает, что ты любил его, – с сомнением произнёс Стайлс, всё ещё прижимаясь к Малику, щетина которого нещадно кололась. Гарри вспоминал, как сидел за одним столом с Луи, не имея возможности даже взять Томлинсона за руку, и содрогнулся. Терпеть это два года?!
– Он и не знает. Я… я даже не успел объясниться. Мы не общались после этого. Он решил, что я просто хотел затащить его в постель, как одного из всех этих, с кем я спал…
– И я тоже «один из этих»? – с сарказмом спросил Гарри, отстраняясь и заглядывая в карие глаза Зейна. – Только честно.
– Был, – спокойно признался тот и прибавил с усмешкой. – Ну, если всё и вправду кончено.
– Вправду.