Глава 27
Всё в этом зале напоминало о Гарри. Стальные столы, жёсткие и холодные стулья, белые лампы, охранники, курсировавшие с собаками. Окна, в которые бил осенний дождь. Как и всегда в такую погоду, травмы заключённого ныли. Рёбра горели, сдавливая лёгкие. Сердце стучало невыносимо быстро, только увеличивая боль в груди.
Было нестерпимо видеть жалость в глазах Элеанор, пока та без перерыва трещала о себе. Подруга глядела на него так, словно знала, что видит в последний раз. Всё ещё сомневаясь в правильности своего поступка, Луи отдал девушке незапечатанный конверт. Он мялся, не попросить ли передать что-нибудь девочкам и маме, но совершенно не представлял, что им сказать. Выразиться так, чтобы Эль не поняла, что её друг говорит о самоубийстве, было не сложно. Только вот что сказать?.. Сёстры и так всё поймут, он был в этом уверен.
Под звуки знакомого голоса Луи почти задремал, уставившись на пустовавший стол, стоявший в нескольких рядах от них. Именно за этим столом они с Гарри сидели, когда кудрявый впервые пришёл к нему. Стол, за которым они виделись в последний раз, был дальше. Он не пустовал – несмотря на унылую, дождливую погоду, желающих сидеть у окна было предостаточно.
– Ты меня вообще слушаешь? – раздражённо рявкнула девушка, отвлекая заключённого от воспоминаний, коловших всё сильнее.
Луи вновь посмотрел на подругу. Он только заметил, что та перестала говорить и сидела, скрестив на груди тонкие руки. Когда Гарри был недоволен – хотелось провалиться сквозь землю, достать звезду с неба, в общем, сделать что угодно, лишь бы на его губах снова заиграла улыбка. Сейчас же ему было всё равно.
– Прости, – смягчилась Элеанор. – Как ты?
– Да так, – пожал плечами Луи. «Покончу с собой этой ночью, ближе к утру, когда все заснут», – пронеслось в голове. Девушке знать это было совершенно не обязательно. – Всё как обычно.
– Ты похудел.
– Завидуешь? – хмыкнул Томлинсон. Он опустил взгляд на руки – невольно вспомнилось, что скоро он будет разрезать их лезвием – и по телу пробежали мурашки. – На самом деле, кормят тут неплохо. До Лотти и Джей поварам, конечно, далеко…
– Но меня переплюнули? – хитро улыбнулась девушка. Луи, конечно же, промолчал, хотя честным был бы ответ «да даже я и то лучше готовлю».
Отчаянно, до боли хотелось убежать. Смыться под каким-нибудь предлогом, лишь бы не видеть этого зала, где Гарри говорил, плакал, улыбался, смеялся… Где в ярости толкнул его на пол – всего в паре-тройке ярдов от того столика, который они с Эль теперь занимали. А у другого столика, ярдах в пяти, впервые позволил поцеловать себя. Или не оттолкнул, будучи слишком удивлённым и испуганным?
Луи с трудом дотерпел до конца встречи. Обнимая подругу в последний раз, Томлинсон почувствовал комок в горле. Он и не думал, что за столько лет девушка стала для него почти что ещё одной сестрой.
– Я буду скучать по тебе, – шмыгнув носом, признался он. – И передай привет девочкам после того, как занесёшь письмо. Пожалуйста, именно ранним утром в воскресенье, ясно?
– Да-да, – закивала, отрываясь от заключённого, Эль. – И я тоже буду скучать, – она с улыбкой чмокнула друга в колючую щёку и, легко развернувшись, покинула зал. Каштановые локоны упруго подпрыгивали с каждым её шагом.
***
Оба его сокамерника уже давно спали. Луи тоже клонило в сон – шум дождя и свист ветра убаюкивали, а сверкнувшая молния напоминала фотовспышку. Когда прогремел первый раскат грома, ни один из мужчин даже не пошевелился. Решив, что это достаточно веское доказательство их глубокого сна, Томлинсон поднялся, неслышно скользнул в ванную и включил там свет.
Хотя никакой нужды в этом уже не было, он разобрал бритву как можно аккуратнее, извлёк лезвие и опустился с ним на пол. Холод кафеля пробрал до костей, и парня затрясло. Голубоглазый снял штаны, сложил их и повесил рядом с полотенцами. Сосчитал до трёх и быстро провёл лезвием по левой ноге, где уже виднелись слабые следы предыдущих, пробных надрезов. Так он рассёк кожу практически от колена до бедра, и кровь – тёмно-вишнёвая, густая – выплеснулась из разреза. Она вытекала равномерным потоком, а Луи тем временем уже вспорол правую ногу, которая тоже начала кровоточить.
Боль пришла не сразу – сначала появилось лёгкое покалывание, затряслись руки. И лишь затем пришла она. Ударила резко, так, что Томлинсон едва сдержал крик, выбила из груди весь воздух, скрутила внутренности и разорвала их. Выронив лезвие, Луи повалился на кафель, по которому уже расплывалось багряное пятно, и глухо заскулил.
Парень не знал, сколько прошло времени, когда он нашёл-таки в себе силы приподняться и подобрать с пола лезвие. Заключённый не стал промывать его, а, увидев, что кровь сочилась тоненькой струйкой, а не мощным потоком, заново прошёлся по разрезам остриём, всаживая его глубже. Пальцы немедленно окрасились в вишнёвый и стали такими скользкими, что Томлинсон едва не выронил лезвие.
Перед глазами всё расплылось и завертелось, боль пульсировала во всём теле. Луи ударился об пол затылком, и тут же перед глазами запульсировало воспоминание, как он впечатывал Гарри в кирпичную стену, и тот обессиленно оседал на асфальт, испуганный, удивлённый и нереально красивый, с распахнутыми зелёными глазами и растрёпанными кудрями.
Собравшись с силами, парень вытер руки о майку, вонзил лезвие в предплечье и прочертил длинную линию от запястья, покрытого кружевом мелких синих венок, до локтя. У начала она вспарывала кожу, а к сгибу лезвие почти полностью исчезло в руке. Тёплая, мягкая струя обдала пальцы, а новая волна боли заставила распластаться на залитом кровью кафеле.
Перед глазами всё было алым. Голова кружилась, и по телу проходила крупная дрожь. Томлинсон вспомнил, как шёл по длинному коридору тюрьмы с тремя охранниками. Мерные шаги – с каждым возникал новый вопрос. Куда он шёл? Зачем? Как долго? Картинка казалась сном – и тут же пропала, сменившись следующей.
Почему-то всё окрасилось в вишнёвый – даже спина парня, судорожно ухватившегося за грязную раковину. Его стоны – неестественно громкие, неправдоподобно пошлые – разрывали голову. Резкий, неприятный запах бил в нос, заставляя сморщиться, отвлекал, выдавливал похоть из уголков сознания. Затейливая причёска с каждым толчком всё сильнее растрёпывались, несмотря на тонны воска для укладки, из-за которого Луи брезговал запускать руки в осветлённые волосы. На языке – приторно-сладкий налёт от какого-то коктейля.
Томлинсон вновь попытался приподняться, голова закружилась, и он упал, проваливаясь в новый сон-воспоминание.
Луи скрючился на полу, прикрывая лицо руками, Марк бил его в живот. Левая рука до крови скреблась о сливочный ковролин. В полутьме дверного проёма едва виднелись испуганные лица – Лотти, прикрывавшая близняшек, прильнувшая к равнодушной матери Физз и Гарри. Его силуэт, венчаемый ореолом кудрей, высился за девочками. Очередной удар – в боку что-то хрустнуло, и он зажмурился от боли.
И вновь – собственная рука с запекшейся кровью, пульсация в висках и нестерпимо яркий свет. Луи заново провёл по порезу, и по руке вновь потекла кровь. Заключённый присел, опираясь на стену, и обновил порез на правой ноге, едва сочившийся сукровицей.
Лезвие выпало из ослабевших пальцев, а сам он сполз по стене на пол, в пятно собственной крови. Голова раскалывалась от боли. Он точно знал – кровь не просто тёплая. Она жгла губы и язык, на вкус – как остриё ножа. Она – густая, алая – тяжело капала с пальцев.
Лезвие утонуло в ней, и Луи попытался раскрыть рану на бедре пальцами, разворошить разорванные сосуды, но руки не слушались. Они скользили по вспененной, запекшейся крови, шершавой, и сдирали её ошмётки. Дышать становилось всё сложнее – воздух, как и кровь, загустел и, казалось, свёртывался в лёгких, не принося свежести.
Тьма была бордовой.
***
Дрожавшими побелевшими пальцами Гарри сжимал третью кружку чая. Перед ним лежал телефон, но Стайлс не знал, кому звонить и что сказать. Он сомневался, желал ли поговорить с Луи, да и мог ли – что значили все слова о смерти?.. Энн, Джемма и Робин сидели рядом и недоумённо переглядывались. Звонок заставил вздрогнуть всех четверых – чай выплеснулся Гарри на джинсы, но кудрявый не заметил этого. Он смотрел вперёд, а в голове всё вертелось на бесконечном повторе «Я люблю тебя», словно у зажевавшего плёнку магнитофона.
Следом за Энн в кухню зашёл немолодой полицейский. Обвисшее, морщинистое лицо казалось грустным. Он представился инспектором Хэддоком – Стайлс забыл это прежде, чем мужчина закрыл рот. Пока тот не упомянул Луи, Гарри не прислушивался к полисмену, продолжая смотреть в чашку с остатками чая.
– Простите, что? – подскочил на стуле парень, услышав знакомую фамилию.
– С какого момента повторить? – вежливо осведомился Хэддок, глядя на Гарри сверху вниз. На его лице было написано неодобрение, но голос звучал беспристрастно.
– Что с Луи?
– Он совершил попытку самоубийства и в данный момент находится в больнице, - как раньше Лиам, наблюдая за выражением лица Стайлса, кратко ответил инспектор.
До Гарри не сразу дошёл смысл слов мужчины.
– Он жив? – дрожащим голосом переспросил зеленоглазый. – Жив?
– Да, – Стайлс выдохнул и спрятал лицо в ладонях, и мужчина продолжил. – Он оставил вам письмо, не так ли? Что он написал?
– Вам какое дело? – со всхлипом ответил Гарри. Он дрожал и всё ещё закрывал лицо руками, из-за чего реплика прозвучала глухо. Энн подошла, обняла сына и попыталась выдавить из себя что-нибудь укоризненное, но не смогла сказать ни слова.
– Доведение до самоубийства – это преступление, и нам следует удостовериться, что его не было.
Гарри не понял, «его» – это самоубийства или преступления, и поднял голову. Зелёные глаза блестели на заплаканном лице. Инспектору приходилось видеть вещи куда страшнее слёз (хотя ничего ужаснее слёз матери, потерявшей ребёнка, он не припоминал), а вот Джемма не сдержала невнятного возгласа.
– Можно его увидеть? – с надеждой спросил Гарри.
– Конечно. Что было в письме? – с нажимом повторил Хэддок.
– Никто не принуждал Луи, – после недолгого раздумья ответил Стайлс. – И всё. Могу я поехать к нему?
***
Яркий свет, затопивший пространство, был не лучше до рези горького аромата. Луи приоткрыл глаза и тут же зажмурился. Во всём теле была слабость, голова раскалывалась, а руки и ноги покалывало.
– Откуда у Луи появлялись синяки? – низкий, хриплый голос казался знакомым.
– Футбол, наверное, – Луи стало страшно, стоило только этому мужчине заговорить. Он не помнил, кто этот человек и почему стоит его бояться, но внутри всё помимо воли сжалось. Низкий, раскатистый голос с наплевательски-равнодушной интонацией.
– А сломанная ключица? – голос перекрывал шум в ушах. Луи попробовал открыть глаза, и по голове словно ударили чем-то очень тяжёлым.
– Тоже, – едва расслышал парень.
– И падать он так нау…
– Да, – Луи передёрнуло, как только он вспомнил, кто этот мужчина. Марк. Если он и после смерти рядом, Господи, где справедливость?!
– А ожог на руке?.. – Луи вспомнил зелёные с коричневыми ободком и крапинками глаза и кудрявые волосы, сладость близости и боль расставания, но не имя.
– Пролил на себя кастрюлю с кипятком, когда готовил, – после паузы ответил Марк.
– Фритюрницу с маслом, – поправила отчима мать. От звука её голоса становилось теплее, уютнее, хотя и не спокойнее.
Луи попробовал открыть глаза ещё раз. Ослепительно-белый уже не бил по глазам, и, приподняв разрывавшуюся от боли голову, Луи осмотрелся. Из снежного марева выступали различные очертания, никак не желавшие складываться в единую картинку. Казалось, он собирал паззл без образца.
– Луи! – пискнула мать. Именно так она визжала, когда Марк избивал его в детстве. Потом стихла…
Во рту пересохло, и он не смог выдавить ни слова, лишь смотрел на родное лицо. Между ними не было почти ничего общего – парень пошёл в отца. Более мягкие черты лица, глаза чуть навыкате, пухлые губы… мама.
– Ох, Луи, как ты нас напугал! – запричитал Марк. Лицо Гарри оставалось сосредоточенным, но бесстрастным, а когда отчим принялся поправлять пасынку подушку, заново взбивая её и разглаживая складочки на наволочке, на мгновение стало заинтересованным. Так его сёстры смотрели в зоопарке на диковинных зверей.
Подбежали врачи, шелестя бумагой, засыпали вопросами. Луи же больше волновал браслет, крепко обхвативший запястье – система слежения. Большинство врачей с опаской на него косились, одна девушка после взгляда даже сглатывала, и её передёргивало. Совсем девочка, на вид не старше Лотти…
Наконец доктора, переспросив сотню раз, как именно он мог описать свои ощущения, отошли, оставив после себя новую капельницу и только усилившуюся головную боль. Почти сразу после того, как схлынули эскулапы, заторопились и Марк с Джей. Попросив поцеловать от него сестёр, заключённый попрощался с ними и остался с Гарри почти наедине – насколько это возможно в шестиместной палате, где лежали восемь человек.
Они молча смотрели друг на друга. Луи пытался что-то прочесть в зелёных глазах, но через пару минут вынужден был признать, что совершенно запутался в своих предположениях.
Он попытался что-то сказать, но, стоило открыть рот, к горлу подступила тошнота. Страх сковал тело, и голубоглазый уткнулся взглядом в складки белого одеяла.
– Это правда? – начал Гарри, когда Луи уже потерял надежду услышать его голос. – Письмо?..
– Каждое слово.
– Так ты, – голубоглазый зажмурился от страха, но Стайлс продолжил, – совершил всё это… чтобы спасти сестёр? – продолжение вопроса заставило заключённого облегчённо выдохнуть, и он затараторил, хотя в горле тут же резануло от жажды.
– Да. Я… пожертвовал тобой, чтобы… чёрт, да у меня даже нет надежды, что он оставил девочек в покое! – Луи замолчал, потому что в груди горело, и вовсе не из-за чувств. Сломанные рёбра, как назло, просто притягивали к себе боль.
– Зачем ты? – Гарри подошёл ближе и провёл пальцами по внутренней стороне его предплечья, и по телу прошёл ток. Луи смотрел в зелёные глаза, не в силах отвести взгляд и вымолвить хоть слово. – О чём ты думал? – спросил он чуть громче. Томлинсон, как загипнотизированный, продолжал вглядываться в Гарри, будто не видел его тысячу лет и не увидит ещё как минимум столько же. – Ты вообще представляешь, что я чувствовал?! – он отдёрнул руку, словно обжегшись. – Бросить после всего с этой чёртовой писулькой – спасибо, Господи, что ты изволил объясниться! – Стайлс уже кричал, а голубоглазый продолжал его рассматривать. – Прав был Лиам, – неожиданно тихо и обречённо прибавил Гарри. – Ты трус. Сбежал, кинув мне эту бумажку. Если бы ты любил меня – ты бы не ушёл.
– А ты зачем вернулся? – резко сказал Луи, удивляясь, откуда нашлись слова и смелость – только что он был не в силах оторвать взгляда от лица собеседника. – Ты же ушёл. Ты меня не любишь.
Несколько секунд показались голубоглазому вечностью – Гарри застыл. Томлинсон подумал, что всё кончено, и кудрявый развернётся и покинет палату, хлопнув на прощание персиковой (кто выбрал этот идиотский цвет?) дверью. Или сначала даст пощёчину, столкнёт с кровати, накричит, разрыдается… и каждый следующий вариант, приходивший Луи в голову, был больнее предыдущего. Но секунды текли, а Стайлс не двигался. Затем он чуть нахмурился и, закусив пухлую губу, стал рассматривать стены. Луи не отводил взгляда от его блестевших глаз.
– Дерьмовая логика, – прошептал Гарри, и Луи вдруг стало нестерпимо больно смотреть на него, слышать низкий, хриплый голос. Всё это невольно напоминало о минутах их близости.
Гарри подошёл ближе – внутренности Томлинсона скрутило в неприятном предчувствии – и, положив свою горячую ладонь на его щёку, поцеловал. Луи разорвало миллионом болезненных, несовместимых ощущений, мысли путались, а он, глядя в чёрные, как предрассветное небо, зрачки, был самым счастливым человеком на Земле.
– Я люблю тебя, – отстраняясь, прошелестел Гарри в нараставшем гуле палаты. – И я больше не уйду.
– Я тоже.
– Надеюсь, это относилось к обеим фразам, – смущённо улыбнулся Стайлс, и на порозовевших щеках выделялись ямочки.