Глава 26
– Вот, вот! – пискнула Элеанор, указывая пальчиком на задравшуюся футболку друга, под которой действительно виднелись фиолетовые разводы, даже при таком скудном освещении и плохом качестве записи.
Ролик завершился, и Гарри оставалось лишь гадать, чем закончилась встреча Луи с тем незнакомцем, которого Стайлс даже не смог толком рассмотреть. Девушка убрала мобильный в сумочку и вопросительно посмотрела на собеседника, подняв брови, и он спросил:
– А почему ты не веришь, что он способен на изнасилование?
– Не знаю, просто… как-то глупо это всё. Сдался ему ты!.. В смысле, я не то хотела сказать, просто… – она начала путанно извиняться, и Гарри подумал, что о чём, а о глупости эта девушка явно знает не понаслышке.
– А откуда у Луи шрамы на руке? – перебил Элеанор Стайлс. Несмотря на вышедшее солнце, ему, в толстовке и кроссовках, было прохладно.
– Какие шрамы? Тот, под птичкой? Томмо говорил, что проводка загорелась, и, пока тушил, огонь перекинулся на руку… – её передёрнуло, да и Гарри ощутил холодок.
– А адрес можешь дать, где он жил? Просто есть пара моментов, которые хотелось бы спросить, про тот же синяк…
– Конечно, дашь телефон? Запишу в заметки, чтобы не потерялось, – Стайлсу стало понятно, что ценил в девушке Луи. Он достал мобильник из кармана и протянул собеседнице. Та молниеносно напечатала адрес и вернула сотовый владельцу.
– Только учти, они не очень гостей любят. Луи особенно, впрочем, сейчас это уже… – Элеанор замялась. – Может, позвонишь лучше, телефон я тоже написала на всякий случай…
– Спасибо большое. Я тебя не задерживаю? – улыбнулся Стайлс.
– Не стоит, что ты, мне не сложно. Удачного тебе дня! – улыбнулась в ответ девушка. Она повернулась и зашагала к началу улицы, а Гарри подошёл к ящику для писем.
Элеанор принесла небольшой желтоватый конверт с аккуратным «Гарри Стайлс» чёрной ручкой. Слова чуть клонились вниз, но каждое было написано одной линией, не отрывая ручки от бумаги.
Внутри росло волнение, и Гарри пошёл в дом. Ключ дважды щёлкнул в замке, и зябкий ветер остался за порогом. Скинув кроссовки, Стайлс на носочках побежал в свою комнату. Он не хотел никого будить – не только из любви к семье, но и не желая отвечать на расспросы. Тихо закрыв дверь, парень устроился на кровати. В животе тянуло от неприятного предчувствия.
По правилам этикета, передавая что-либо через кого-то третьего, не следовало запечатывать конверт. Луи, в отличие от самого Гарри, видимо, чтил приличия, и открыть письмо можно было без острых предметов. Энн умела вскрывать конверты с помощью шпильки, но в такие моменты семья смотрела на неё, как на волшебницу.
Уже дрожавшими руками Гарри вытащил из конверта лист. Белый, с чуть заметной желтизной, сложенный пополам. Письмо занимало ровно страницу, написано было тем же аккуратным почерком. Строчки чуть клонились книзу. Собравшись с силами, Стайлс начал читать.
«Дорогой Гарри,
Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет, и я не смогу подтвердить тебе, что всё, что я написал – правда. Я сомневаюсь, что ты поверишь мне, даже если я скажу это, и прекрасно тебя понимаю. Единственная причина, по которой я говорю правду – я люблю тебя.
Прости меня, Гарри. Прости, что не ответил на единственный из вопросов в блокноте, который ты осмелился задать вслух. Ты не раз спрашивал меня, почему я изнасиловал тебя, а я не раз уходил от ответа. Надеюсь, к концу ты поймёшь, что я делал это не без причины, пока же хочу попросить у тебя за это прощения. Мне действительно жаль, что я не ответил тогда. Теперь я понимаю, что хочу увидеть твою реакцию. Узнать, что ты будешь думать обо мне после того, как узнаешь правду. Меня греет надежда на то, что, когда (если) ты будешь читать это письмо, я смогу наблюдать за тобой с небес в ожидании следующего суда.
Начать ответ можно за долгие годы до изнасилования, но ты всё равно пропустишь эту часть, да и не ответ это, а уход от него. А уходил я уже достаточно, да и понаписал тут тоже немало, так что буду краток.
За два дня до изнасилования отчим поставил мне условие: либо я насилую кого-то, либо он – одну из моих сестёр. И, зная его – он бы действительно это сделал. Он уже делал подобное, и не раз. И у меня нет надежды, что не сделает дальше. Впрочем, не буду тешить себя надеждой, что тебе есть до этого какое-то дело.
Я пошёл в клуб, где встретил тебя, потому что искал человека, который мог бы пережить изнасилование. Ещё, если честно, я искал того, с кем смогу справиться. Пускай на моей стороне был эффект неожиданности и верёвка, я бы вряд ли мог изнасиловать какого-нибудь двухметрового амбала. Но я увидел тебя.
Если бы у меня была возможность изменить прошлое, я бы ни за что тебя не тронул. Я не думал, что настолько тяжело причинять кому-то боль. Но когда ты пришёл в тюрьму, сломленный, с потухшим взглядом, ты не представляешь, как мне стало стыдно. Надеюсь, и не сможешь представить.
Не то чтобы я был любопытным, нет, но твой блокнот пролежал у меня не один день, и я так привык к нему, что открывал его машинально, как книгу. И теперь, стоит мне задуматься, эти вопросы вновь и вновь встают перед моими глазами. Я вспоминаю твой голос – низкий и немного хриплый – и слышу, как ты упорно твердишь эти вопросы.
– А что ты чувствовал?
И я снова и снова не знаю, что тебе ответить, словно застрял в ночном кошмаре. То же, что и всегда – болезненно растущее возбуждение. То, чего никогда не было - твои слёзы, как ты вырывался. Спокойствие, что я не один, что тот момент, когда я принадлежу не себе, делю с тобой. Зависимость. Чувство, будто по лицу прошлись грязной тряпкой. Будто на лбу выжгли клеймо, как у коров, с которыми я теперь работаю. Беспомощность. Страх.
Если бы не ты, я бы прямо там и умер. Повесился бы на чёртовой верёвке, и было бы куда лучше. Всё равно я больше не могу помочь сёстрам, а ждать, что Марк сдержит обещание?.. Трезвым – ещё возможно, но если он придёт, как обычно, в стельку?..
Стоит только подумать, а во рту уже тошнотворный привкус. Член не встаёт, а он упорно пихает его в глотку, и единственная мысль даже не о маме и девочках уже, а о кислороде.
Кого он трахает теперь, когда нажрётся?
А ещё меня убивает твой взгляд. Лучше бы я и не помнил зелёные искры и чуть нахальную ухмылку пухлых губ. Потому что их нет больше, и это тоже моя вина. И её тоже я не могу искупить. Я вообще ничего не могу. Почти ничего. Может, смертью я и не спасу девочек и маму, но ты перестанешь бояться. Знаешь, Гарри, если ты улыбнёшься, как раньше – тепло, солнечно, от всей души – значит, это было не напрасно. Я люблю твою улыбку. Хотя я всё в тебе люблю.
Спасибо тебе за всё. Я бесконечно благодарен тебе за каждую минуту, что ты был рядом. За каждый взгляд – у тебя глаза, как изумруды и солнце, знаешь?
Твой,
Луи.
P.S. (хотя мы уже попрощались, так что всё это письмо можно считать одним большим постскриптумом) Будь счастлив, умоляю, будь счастлив. И не бойся ничего. Никто не тронет тебя, обещаю»
Гарри перечитывал письмо, цеплялся за отдельные слова – «правда», «условие», «страх», «больно»… «Я люблю тебя».
Смысл послания ускользал от Стайлса, мысли, как мухи, вились у одной фразы. «Я люблю тебя».
Луи. Русый висок покоился на плече, ресницы чуть трепетали, когда по ним проскальзывал солнечный луч, а мерное дыхание заставляло сердце сжиматься от невыразимой нежности. «Я люблю тебя».
Тонкие губы скользили по члену, жадно и торопливо вбирая плоть, руки беспорядочно скользили по коже, словно ему мало было чувствовать ртом трепет Гарри. Тихие всхлипы, когда Стайлс ласкал его в ответ. Да и в ответ ли? Потому что должен?.. В тот момент это казалось таким справедливым, таким правильным… «Я люблю тебя».
Гарри свернулся на боку, держа лист кончиками пальцев. Строчки прыгали перед глазами. «Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет». Что?
Не будет? Парень ещё раз пробежался глазами по листу. «Может, смертью я и не спасу девочек и маму, но ты перестанешь бояться».
Смертью?
Гарри вскочил с кровати и в панике бросился к двери. Рывком распахнул её, споткнулся о Дасти и растянулся на полу под визг и шипение котёнка. Энн, в новой серой пижаме, выскочила в коридор и метнулась к сыну. С лестницы послышался торопливый топот – Джемма взлетела на второй этаж и чуть не наскочила на брата, всё ещё лежавшего на светлом ковролине. В руке девушка сжимала надкусанный тост. На лицах обеих страх был смешан с недоумением, и вместо того, чтобы помочь Гарри подняться, они переглядывались.
А парень вдруг с мучительной ясностью осознал, что не мог – просто физически, как загипнотизированный! – выдавить из себя ни слова о письме.