Глава 19
Когда песня кончилась, голубоглазый чуть пошевелился, приподнимаясь, и Стайлс начал следующую, тоже медленную и мягкую, убаюкавшую Луи окончательно.
Гарри настолько часто видел восход, что, казалось, мог просто закрыть глаза – и вспомнить по миллисекундам, как первые оранжевые лучи отбрасывают длинные тени деревьев на кухонное окно. Но теперь он сидел, недвижимый, и поневоле наблюдал закат. Раньше он думал, что это то же, что и восход солнца, только в обратном порядке, но теперь точно мог сказать, что они совершенно разные. Восход – это нежные, пастельные полутона, игра оттенков белого – с примесью розового, жёлтого. А закат – яркие оранжевые, насыщенные алые краски, глубокое небо. Стайлс старался не смотреть на заключённого, чтобы не тревожить его безмятежный сон, но изредка Луи шевелился, и его кожу сминали глубокие и тонкие, как порезы, морщинки.
Томлинсон открыл глаза и осмотрелся. Незнакомая комната была залита ярким светом, который и разбудил его, мышцы тянуло от неудобной позы. Заключённый поднял голову и скользнул лбом по подбородку Гарри. Было тепло и уютно. В лучах заходившего солнца кожа Стайлса сияла, и парень не мог отвести взгляда.
Луи соскользнул с подоконника и потянулся. Все его мышцы напряглись, он зажмурился и широко улыбнулся. В уголках глаз появились морщинки, как и у рта, но Гарри смотрел на парня и не мог оторваться. Кудрявый не заметил на его бёдрах, под поднявшейся рубашкой, выцветавшие синяки.
Луи открыл глаза, опускаясь с носочков, и встретился взглядом со Стайлсом.
– С добрым утром, – хрипло прошептал тот, и солнце играло в его зелёных глазах.
– Добрым, – эхом повторил Луи, выдыхая в губы кудрявого, и через мгновение они целовались, глядя друг другу в глаза.
Солнце светило слишком ярко, и оба жмурились, одновременно пытаясь запомнить, как золотые искры сверкали в чужих глазах. Как сминались в пальцах чужие волосы. Как жадно ласкались языки, пока губы помимо воли растягивались в довольных улыбках.
Они вдруг оказались на диване – Луи прижимал Гарри к спинке, словно пытаясь вдавить в неё. Томлинсон нежно целовал шею кудрявого, быстро-быстро касался языком чувствительной кожи и прислушивался к тяжёлому дыханию. Голубоглазый стянул со Стайлса футболку и опустился к его груди, отметил, что чувствительными соски парня назвать сложно. Когда он нежно коснулся живота парня, то почувствовал, как напряглись под губами мышцы, и чуть поднялся, приникая к каждой родинке, выделявшейся на светлой коже.
Ослабевшими руками Гарри сжал плечи Луи, безмолвно предлагая тому подняться. Заключённый отлип от нежной кожи и встретился взглядом с кудрявым. Из-за расширившихся зрачков изумрудную с коричневым ободком радужку было почти не видно. Припухшие губы казались неестественно яркими, и Луи не терпелось вновь почувствовать каждую трещинку, бороздку и линию. Томлинсон положил правую руку на раскрасневшуюся щёку Гарри, а левой продолжал поглаживать его широкую спину, и поцеловал парня.
Он не видел – или не хотел видеть? – страха в глубоких зелёных глазах, а ладони, ласкавшие его торс под майкой, повергали разум в пучину наслаждения. Мысли метались, и Луи не мог точно сказать, что вдруг произошло – он чуть подался вверх, ткань соскользнула с покрытой мурашками кожи, Гарри чуть отстранился, в его глазах что-то неуловимо изменилось…
Томлинсон почувствовал удар в грудь, секунда полёта – и спина взорвалась болью. С губ сорвался крик, и на глазах выступили слёзы.
– У тебя синяки на груди!..
– На спине, вообще-то, тоже, – желчно рыкнул Луи, пытаясь подняться. Дрожавшие руки не желали подчиняться.
– Прости, – Гарри встал с дивана. Он выглядел удивлённым и расстроенным. – Очень больно? – кудрявый протянул руку, помогая подняться.
Луи поджал губы, отвернулся, шмыгнул носом и задрал голову, останавливая, смаргивая непрошеные слёзы. Закат отгорел, и за окном стремительно темнело. Голова немного кружилась от резкого прекращения ласк и падения, а синяки горели.
– Прости, – ещё раз прошептал Стайлс, и его руки обвились вокруг талии, а нос уткнулся в плечо. Томлинсон слабо улыбнулся и повернулся к зеленоглазому, обнимая того, проводя руками по чужой спине.
– Не надо, – выдохнул он, целуя висок под растрёпанными кудрями. Промелькнула мысль, что хорошо бы вечность стоять так, рядом с Гарри, дарить ему наслаждение и оберегать от неприятностей, но Томлинсон попытался отогнать эту идею, кольнувшую в самое сердце, подальше.
– It is what it is, – прочёл Гарри. Длинные пальцы очерчивали витиеватые буквы наколки, и мурашки разбегались по коже заключённого, как круги по воде. Вместо ответа тот блаженно улыбнулся и покачал головой. – Я читал досье, которое на тебя к суду готовили, – вырвалось у парня, и он напрягся, ожидая всего, чего угодно.
– Что-нибудь весёленькое?
– Почему ты отказался от должности – или как у вас это там – капитана в футбольной команде в колледже? – ляпнул он первую из запомнившихся несостыковок.
Повисла тишина. Гарри казалось, что он слышал стук сердца Луи.
– Не заставляй меня врать, пожалуйста… не заставляй меня врать тебе, – высокий голос дрожал. Стайлс отважился поднять взгляд. От боли в голубых глазах сжалось сердце, и он почувствовал, как к горлу подступил комок.
– Не надо, не надо, всё хорошо, Гарри, – нежно прошептал Луи, осторожно поглаживая его, готовясь отдёрнуть пальцы в любой момент и с тревогой наблюдая за выражением зелёных глаз.
– Заткнись…
Кудрявый притянул Томлинсона, тут же убравшего руки, ближе, впиваясь в тонкие губы. Взъерошивал русые волосы, чуть царапая. Осторожно провёл ладонями по спине, стараясь не нажимать на потревоженные кровоподтёки.
Они вновь оказались на диване, неистово целуясь, и вновь Гарри прижимался к спинке, а Луи лежал у края. Дыхание Стайлса сбилось, когда он ощутил горячий и влажный язык, вырисовывавший на нём узоры. Томлинсон аккуратно втягивал овальчики обнажённой кожи, стараясь не оставить засосов, пока его руки ловко расправлялись с джинсами кудрявого.
– Нет, нет, ох, нет, – прохрипел Гарри, когда почувствовал прикосновение к члену. Луи на мгновение опешил, но всё же решил продолжить ласкать кудрявого. Глубокий гортанный стон завибрировал, подтверждая, что Томлинсон не ошибся.
В голове Гарри пульсировали воспоминания, перемешивались с реальностью, и обрывки мыслей, которые должны были примирять эти картинки, только больше запутывали. Он был слишком напряжён, слишком устал и сбит с толку, чтобы держаться в реальности, и блаженство затопило, забирая в мир, бесконечно огромный и невозможно крошечный для всех его ощущений.
В ушах шумело, и с каждым движением умелого языка Гарри был всё ближе к пропасти, к неистово сладкому моменту, когда оставался наедине со своими чувствами. Всё тело сковал спазм – и в мгновение Стайлс выпорхнул из него, растворился в ласкавших волнах жара и холода.
Возвращался в реальность он мучительно медленно. Кожу покалывало, словно под шерстяным свитером, и это ощущение накатывало волнами. Вдруг всё стихло, и кудрявый увидел, как Луи поднялся с дивана и пошёл к столику. Блаженно охнув, Гарри присел, и голова слегка закружилась, но быстро прошла. Томлинсон уже налил себе остывшего чаю и присел на край стола. Взгляды парней встретились, и зеленоглазый, скорчив самую невинную рожицу, протянул руку. Заключённый захихикал и, долив воды из холодного чайника, подошёл с кружкой к дивану.
– Спасибо, – принимая её, сказал Гарри. Он выпил половину и только после этого понял, что в остывшем чае не было сахара, да и заварка не его любимой марки. Когда на дне остались только чаинки, парень поставил кружку на пол, повернулся к Луи, ловившему каждое его движение, и прижался к нему в новом поцелуе, медленном и нежном.
Соскользнув с тонких губ, Стайлс провёл языком по колкой щетине, прошёлся каскадом коротких касаний по шее и медленно обвёл каждую букву татуировки на острых ключицах. Справа ему почудилась неровность, царапнувшая по нижней губе, но зелёные глаза её не заметили. Луи нежно гладил ему спину, расслабляя и задавая ритм – ускорявшийся, будораживший.
Томлинсон воспротивился было, когда Гарри начал поглаживать его возбуждённый член – в том же темпе. А когда язык кудрявого прошёлся по всей длине, голубоглазый сжал его плечи почти до боли, а возмущённое бормотание перешло в страстную мольбу.
– Не надо, прошу, нет, нет, не… – его язык заплетался, а кожа алела, выдавая доходивший до исступления пыл.
Гарри оторвался от головки, навис над парнем и, взяв Луи за подбородок и встретившись с ним глазами, уверенно сказал с нежной усмешкой:
– Расслабься, не откушу я тебе ничего, – и тут же нырнул вниз, приникая к разгорячённой плоти.
В прозрачной голубизне глаз заключённого что-то пылало, вызывая у Гарри не лучшие воспоминания. Он посасывал, вылизывал, поглаживал, играл с членом и медленно, но неотвратимо толкал его обладателя к оргазму. Последние движения – резкие, почти без перерыва, чтобы взять дыхание – и Стайлс легко сглотнул солоноватую жидкость.
Он хотел было пойти за чаем или водой и уже краем глаза искал на полу кружку, когда всхлип заставил его вздрогнуть. Кудрявый выпустил член, не замечая, как капля слюны стекла по подбородку, и подполз, чтобы заглянуть Луи в глаза. Он не собирался выпрашивать поцелуй – не сейчас, он бы сам этого не хотел. Но что-то в Луи напрягало, и он искренне хотел понять – что?
Только что было горячо – но от одного невидящего взгляда, в глубине которого таилось что-то тёмное, сделалось страшно. Гарри подумал, что хотел бы знать, что видел Томлинсон, пока не различал окружающий мир, но, отважившись заглянуть в глаза парня ещё раз, понял, что не в силах.
– Луи, – дрожащим голосом позвал он. Откашлялся и попробовал ещё раз, стараясь шептать как можно нежнее. – Луи, что случилось? Луи?.. Луи… Бу?..
***
Возбуждение охватило его, и звуки окружавшего мира утонули в стуке сердца. Луи помнил это бессознательное состояние, когда тело ещё продолжает автоматически выполнять намеченные действия, а разум отключен. Боль уже отпустила – её слишком много, сил нет дрожать, всхлипывать и чувствовать. Даже чувствовать.
Маленький шприц хрустнул, выпал из сплетения бумаги и пластика, и Томлинсон аккуратно соединил его с иглой. Руки ещё слегка тряслись, и сделать это удалось попытки с третьей, несмотря на весь его опыт. Обжигающе холодный кафель сжимал со всех сторон. Шприц лёг в руку сам, и – «три, два, один» - вошёл в лиловый синяк на предплечье, след грубо сжимавшей руки.
Если бы он закусил губу, прокусил бы до крови, но последней ему и так хватало. Она сочилась в шприц по каплям, и кожа стремительно светлела. Луи позволил себе зажмуриться перед тем, как выдернул иглу, но сдавленного хрипа сдержать не смог. По щеке скатилась слеза, но руки уже сами выплёскивали из наполненного шприца фонтанчик алой крови. Яркие капли контрастировали с белоснежной ванной, а парень уже приметил следующий синяк – голень, которая со скрипом и грохотом заехала в ножку стола, когда Марк оттолкнул его.
Его колотило от холода и страха. Первый раз шприц завис в дюйме над кожей, и Луи был не в силах сдвинуть его с места. Прицелился ещё раз и ввёл иглу, содрогнувшись от боли. Коснулся поршня, потянул… слёзы текли безостановочно, и Томлинсон сомневался, сколько ещё кровоподтёков он успеет убрать, пока он не замёрзнет окончательно.
Казалось, каждая капля крови сопротивлялась выходу, кислотой жгла место укола. Пальцы соскользнули, и игла хрустнула. С тихим «чпок!» шприц с обломком иглы упал на пол, оставив тонкую, как волос, вишнёвую полоску. Луи снял со шприца обломок иглы, положил его к обрывкам пакетика, выдавил кровь («неужели так мало?!») и, зажав шприц в зубах, потянулся за следующей иглой. Он изо всех сил оттягивал вытягивание обломка, хотя тот торчал из голени почти на дюйм. Парень осмотрел себя. Живот – точно не справится, слишком много…
- Бу?..
***