Глава 3
Поток людей, спешивших купить пару булочек перед работой, чтобы в обеденный перерыв сделать себе сэндвич, схлынул, и Гарри вышел покурить, рассчитывая, что за пять минут без него Барбара и Нэнси не сожгут всё дотла.
Он присел на низкую ограду, подставил солнечным лучам бледную кожу, прикрыл глаза и, задумавшись, незаметно задремал. Этой ночью он опять заснул в кресле за книжкой, которую посоветовала Джемма, и проснулся от кошмара - соседская кошка в кровь разодрала ему руку, а он никак не мог от неё отбиться.
Только через полчаса Нэнси начала волноваться. Гарри работал с ней уже почти три года и, хотя в последнее время (с зимы, если точнее) он начал курить, но всё равно оставался примерным работником. Оставив улыбчивую Барбару за прилавком, женщина выскользнула через чёрный ход и тотчас увидела заснувшего на столбике ограды парня – тот хмурился и что-то глухо бормотал.
– Гарри, – как можно нежнее позвала она, подойдя ближе. Никакой реакции. – Мальчик мой... – неуверенно прошептала она. Со зрением, несмотря на возраст, у Нэнси проблем не было, и она видела, что Стайлс недосыпает, и не решалась разбудить его. Всегда весёлый, добрый и понимающий, Гарри был любимчиком каждой женщины, достаточно близко его знавшей.
– Гарри, – твёрже сказала пожилая женщина, вспомнив, что, как-никак, она на работе, которую не хочет терять. И парень, она уверена, тоже. Успокоив таким образом свою совесть, Нэнси как можно осторожнее (он пропустил последнюю неделю сентября из-за сотрясения) потрясла Стайлса за плечо. Каштановые кудри тотчас закачались.
Ещё не вполне проснувшись, Гарри вывернулся из рук женщины, потерял равновесие и опасно завалился назад, но Нэнси успела потянуть парня на себя, и он упал лицом в траву. Охнув, англичанка нагнулась и вновь коснулась худого плеча.
– Нэн? – невнятно и неуверенно спросил Стайлс, пытаясь подняться на дрожавших руках. Звучала эта протяжная просьба скорее как "Бабушка", чем как обращение к старшей коллеге.
– Я молода и прекрасна, так что для тебя я Нэнси, – разгибаясь, она вновь охнула.
– Я... заснул? – парня слегка шатало, пока он отряхивал штаны и фирменный бурый фартук.
– Как ты? – мягко произнесла продавщица, входя в пахнувшую сдобой подсобку.
– Хорошо, спасибо, что спросила, и за то, что разбудила, тоже, – на одном дыхании тихо сказал Гарри. – Достать что-то с верхней полки? – он улыбнулся через силу, но глаза, как заметила женщина, оставались пустыми.
Плакал он уже дома, где оказался один – вся булочная единогласно отпустила своего любимчика выспаться. Но сон не входил в его планы – его ещё трясло при одном воспоминании об увиденном с утра.
Теребя бахрому шарфа, он неотрывно смотрел на чашку с остатками американо, по которой скользил оранжевый солнечный луч. Родители и Джемма уже пришли домой, но Гарри сидел, как статуя, и никак не отреагировал даже на слова сестры, а ведь та обычно вытаскивала его из апатии. Вдруг парень вскочил и бесшумно поднялся к себе в комнату, просочившись мимо дивана, где Робин и Джемма утешали всхлипывавшую Энн.
– Он почти стал, как прежде... Хотя эти его шарфики... – Энн пыталась не придавать значения этой странности в ноябре, когда про неё упомянул один из первых психологов, но к июлю всё стало слишком заметно. С горечью мать вспомнила о тех временах, когда могла обо всём по душам поболтать с сыном. Теперь Гарри избегал смотреть ей в глаза и уворачивался от столь любимых раньше объятий.
– Может, позвоним Найлу? – Джемма прижалась к матери, с трудом сдерживая слёзы.
Женщина неопределённо пожала плечами, её дочь приняла жест за согласие и набрала блондина. Лучший друг Гарри всегда был в списке быстрого набора, а теперь и подавно. Блондин чувствовал себя виноватым, потому что оставил Стайлса, и считал практически своим долгом вытаскивать его из депрессии. Прижав телефон к уху, она прошла в пустую кухню, чтобы разогреть остатки баранины с рисом себе и найти что-нибудь осунувшемуся брату.
– Мам, тебе что-то погреть? – успела спросить она, прежде чем Хоран поднял трубку.
– Спасибо, солнышко, я не голодна.
Хоран прибежал через пятнадцать минут и обменялся приветствиями с семьёй друга. Вместе с Джеммой, державшей в руках поднос с аппетитными тостами и чаем, они поднялись к комнате Гарри. Когда до двери с рисунком под орех оставалась пара метров, оба, не сговариваясь, замедлили шаг. Каждый раз такой визит казался первым – и каждый раз ребята боялись увидеть в комнате только одно. То, о чём они даже не упоминали.
Попытку самоубийства.
Найл протянул чуть подрагивавшую руку, коротко постучал и, не дожидаясь ответа (его не следовало каждый раз, сколько бы они не ждали), открыл дверь. Та протяжно скрипнула, впуская в коридор прохладу летнего вечера.
Гарри вжался в стену. Его трясло. Он не чувствовал холода бетона – лопатки снова и снова обжигало прижавшимся к нему телом, каждый судорожный, неритмичный вдох был ударом, а тонкая жилистая рука, обвившаяся поперёк груди, дрожала.
Найл не смог подавить вздох облегчения - и, смутившись, бросился закрывать фрамугу. Джемма поставила поднос на пол, около безвольно лежавшей руки брата, присела перед ним и, поправив волосы, как можно нежнее позвала его по имени.
Никакой реакции, как и всегда.
Она начала рассказывать про практику в лагере бойскаутов. Как один из ребят, Брайан, потрясающе играл в футбол, какие шутки отмочил Джулиан, как капризничала маленькая Алисса, а Шеннон лезла от детей на стенку. Найл плюхнулся рядом и слушал рассказ девушки, пытаясь не отвлекаться. Его до плохо скрываемой дрожи пугал пустой, стеклянный взгляд некогда искристых зелёных глаз.
Девушка продолжала говорить, пытаясь не выдать нараставшую с каждым слогом панику, но голос предательски подрагивал. Вдруг Гарри не ответит?.. Вдруг она скажет что-то не то, и брат кинется резать себе вены?..
Нервы ирландца не выдержали – он потряс Гарри за плечи, отчего Джемма застыла на полуслове.
– Да очнись же, Хазза! – в крике Найла слышались слёзы отчаяния. – Не бросай нас!
– Найл! – взвизгнула Джемма, подавшись вперёд.
Парень выпустил плечи друга, сглотнул и произнёс чуть спокойнее:
– Прости, Джем, просто видеть... это... – его голос сорвался, и парень смущённо шмыгнул носом и покачал головой.
– У тебя глаза, как у Луи, – равнодушно констатировал факт Гарри. Прежде громкий голос теперь было едва слышно, как дуновение сквозняка. Найл и Джемма переглянулись – это был первый раз, когда Стайлс упомянул насильника.
– Голубые? – оторопело спросила сестра.
Гарри не задумывался над ответом ни секунды.
– Хрустальные.
Дрожа, Найл встал (ноги почти не слушались, каждый шаг давался с трудом) и вышел из комнаты. Он ненавидел себя за это, понимал, что поступает не по-дружески, но сделать ничего не мог – от этого пустого, незнакомого голоса хотелось бежать. Ирландец не видел ничего перед собой – словно отпечаток солнца, если его разглядывать, с каждым взмахом век он смотрел в равнодушное, исхудалое лицо друга. Он натолкнулся на Энн, едва не сбив ту с ног – родители бросились наверх тотчас, как услышали Джемму. Миссис Кокс-Твист побледнела, поймав выражение лица Найла, и после секундного промедления кинулась к сыну.
Тот равнодушно дожёвывал тост, запивая его чаем, но, как только Энн подняла его и сжала в объятиях, Гарри несколько грубо вырвался из родных рук и вновь съёжился на полу. Тоже не в первый раз, но нервы Энн не выдержали – как и Найл, она вылетела из комнаты, торопливо спустилась вниз, и приглушённые рыдания долетели до Робина и Джеммы, которые последовали за ней, с горечью признав, что Гарри они пока что помочь не могут.