7 часть
После того разговора у трассы Ландо изменился.
Нет, внешне всё было по-прежнему: он так же гонял на тестах, так же спорил с Кевином, так же тусовался по вечерам и появлялся в боксах с неизменной улыбкой. Но когда мы оставались наедине — а это стало случаться всё чаще, — улыбка исчезала. Оставался просто парень. Уставший, запутанный, ищущий.
Кими писал каждый день. Коротко, тепло, ровно.
«Доброе утро. Сегодня дождь. Люблю дождь — он смывает лишнее».
«Как прошёл день? Я думал о тебе».
«Ты сегодня красивая. Хотя ты красивая всегда».
Я отвечала. Коротко, но честно. И каждый раз ловила себя на мысли, что эти сообщения — как глоток свежего воздуха. Спокойствие. Тишина. Надёжность.
Но рядом с Ландо не было ни спокойствия, ни тишины. Рядом с ним был ураган.
---
Очередной тестовый день в Сильверстоуне подходил к концу. Я сидела в углу бокса, делала вид, что изучаю какие-то бумаги, а на самом деле просто наблюдала. Это стало моей основной работой — наблюдать. Смотреть, слушать, запоминать.
Ландо вылез из болида после очередного заезда, стянул шлем и швырнул его механику. Лицо было красным, взгляд — бешеным.
— Бесполезно! — рявкнул он так, что все в боксе замерли. — Машина не держит трассу на выходе из поворотов! Я вам сто раз говорил!
— Мы работаем над этим, — начал Кевин.
— Вы работаете уже месяц! — Ландо шагнул к нему. — А воз и ныне там! Может, мне самому сесть и перенастроить подвеску? Я, кажется, лучше вас чувствую, что ей нужно!
— Ландо, успокойся.
— Не успокаивай меня! — Он уже орал. — Я не робот, чтобы спокойно принимать ваши провалы! Мне нужна машина, которая едет! А вы даёте мне телегу!
Он развернулся и со всей силы пнул покрышку, стоящую у стены. Покрышка отлетела, грохнулась, покатилась. В боксе стало тихо, как в гробу.
Кевин молчал. Инженеры молчали. Механики смотрели в пол.
А Ландо стоял, тяжело дыша, и вдруг я увидела, как его глаза наполняются слезами. Он отвернулся, чтобы никто не заметил, но я заметила.
— Хватит на сегодня, — сказал он глухо. — Я в моторхоум.
И вышел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали.
Тишина повисла ещё на минуту. Потом Кевин вздохнул и махнул рукой:
— Расходимся. Завтра продолжим.
Я подождала, пока все разойдутся, и выскользнула следом.
Моторхоум Ландо стоял в конце пит-лейн, отдельно от остальных. Я подошла, постучала. Тишина.
— Ландо, это Лэс. Можно войти?
Ни звука. Я уже собиралась уйти, как дверь приоткрылась. Ландо стоял на пороге, пряча глаза.
— Зачем пришла?
— Проверить, как ты.
— Нормально. — Голос был хриплым. — Иди работай.
— Я уже всё видела, — сказала я. — Пустишь?
Он помедлил секунду, потом отступил, впуская меня внутрь.
В моторхоуме был бардак. Разбросанные вещи, пустая бутылка из-под виски, ноутбук на полу. Ландо сел на диван и уставился в одну точку.
— Я истеричка, да? — спросил он тихо.
— Ты устал.
— Это одно и то же. — Он провёл рукой по лицу. — Я всегда такой. Сначала ору, потом стыдно. Потом снова ору. Замкнутый круг.
Я села рядом. Не близко, но достаточно, чтобы чувствовать его тепло.
— Рассказывай, — сказала я.
— Что рассказывать?
— Всё. Или ничего. Как хочешь. Я просто посижу.
Он молчал долго. Минуту, две, пять. А потом вдруг заговорил. Сначала тихо, потом громче, потом совсем отчаянно.
— Меня с детства учили побеждать. Папа, тренеры, команда — все твердили: ты должен быть лучшим. Ты обязан. У тебя нет права на слабость. — Он сжал кулаки. — И я стал лучшим. Стал чемпионом. Думал, вот оно, счастье. А счастья нет. Пустота. Огромная, чёрная дыра внутри.
— Почему?
— Потому что я не знаю, кто я без гонок. — Он посмотрел на меня. В его глазах действительно стояли слёзы. — Понимаешь? Когда я в болиде — я Бог. Я могу всё. А когда вылезаю — я никто. Просто богатый мальчик, который не знает, чем заполнить время между гонками.
— Поэтому ты тусуешься?
— Поэтому. — Он усмехнулся горько. — Девки, вечеринки, алкоголь — это всё наркоз. Чтобы не думать. Не чувствовать.
— А что ты хочешь чувствовать?
— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Может, чтобы кто-то просто был рядом. Не потому что я чемпион, не потому что у меня деньги. А просто так.
Я молчала. Что тут скажешь?
— Лэс, — вдруг сказал он. — А ты?
— Что я?
— Ты зачем здесь? — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Ты умная, красивая, у тебя целая страна тебя читает. Зачем ты торчишь в этой дыре с этими железками?
— Потому что меня выгнали из моей страны. — Я сказала это спокойно, хотя внутри всё сжалось. — И потому что здесь я могу быть полезной. Могу помогать.
— Кому? Мне?
— В том числе.
Он долго смотрел на меня. А потом вдруг взял мою руку в свою. Ладонь у него была горячей, чуть влажной после душа.
— Обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Не исчезай. — Он сжал мои пальцы. — Я знаю, я невыносимый. Знаю, что веду себя как придурок. Но когда ты рядом... мне легче. Правда.
Я смотрела в его глаза — красные, уставшие, но такие живые — и чувствовала, как внутри тает последняя защита. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не исчезну, — сказала я тихо. — Пока ты сам меня не прогонишь.
— Никогда. — Он улыбнулся. Впервые за вечер — настоящей улыбкой. — Ты теперь моя совесть.
— Это опасно, — усмехнулась я. — Совесть обычно неудобная.
— Значит, мне это и нужно. — Он отпустил мою руку и откинулся на спинку дивана. Помолчал, а потом вдруг сказал: — Слушай, а останься сегодня?
Я замерла.
— В смысле?
— Ну, посидим. Поговорим. Кино посмотрим. — Он замялся, отвёл взгляд. — Я не к тому, что... ну ты понимаешь. Просто не хочу быть один.
Внутри всё сжалось. Я понимала. Очень хорошо понимала. Он был один, ему было плохо, он тянулся ко мне как к спасательному кругу. И часть меня — та самая, эмпатичная, вечно спасающая всех часть — уже хотела согласиться. Остаться. Утешить. Побыть рядом.
Но другая часть — та, что выжила в Москве, та, что научилась ставить границы, та, что знала цену таким моментам — забила тревогу.
— Ландо, — сказала я осторожно. — Я не могу.
Он нахмурился:
— Почему? Я же не...
— Я знаю, что не. — Я встала с дивана, сделала шаг к двери. — Но я не могу остаться. Это... это неправильно.
— Что неправильно? — Он тоже встал, голос начал набирать обороты. — Мы просто посидим! Что в этом такого?
— Ты сам знаешь что. — Я повернулась к нему. — Ты уязвим сейчас. Ты открылся мне. А завтра ты пожалеешь. Или я пожалею. Или мы оба.
— Не говори за меня! — Ландо шагнул ко мне. — Я не пожалею! Я хочу, чтобы ты была рядом!
— На сегодня — да. А завтра? — Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Завтра ты придёшь в себя и начнёшь избегать меня, потому что тебе будет стыдно. Я это видела сто раз. Люди не прощают себе слабости.
— Ты не люди! Ты... — Он запустил руку в волосы, зарычал от бессилия. — Чёрт, Лэс! Я не прошу у тебя ничего, кроме пары часов! Почему ты не можешь просто побыть со мной?
— Потому что это не поможет, — сказала я твёрдо. — Это временное облегчение. А тебе нужно не временное.
— А что мне нужно, ты знаешь? — Его глаза вспыхнули. Голос зазвенел. — Ты тут всего пару недель, а уже строишь из себя психотерапевта? Думаешь, ты всё про меня поняла?
— Я ничего не думаю. — Я взялась за ручку двери. — Я просто не хочу делать тебе хуже.
— Останься! — Это был уже не голос, а крик. — Я приказываю тебе! Ты работаешь на команду, чёрт возьми!
Я замерла. Медленно обернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
Он замер. По лицу пробежала тень — он понял, что перешёл черту. Но останавливаться не захотел.
— Да! Ты здесь, чтобы мне помогать! Так помогай! Не указывай мне, что правильно, а что нет!
— Ландо, — сказала я тихо. — Я ухожу. Не потому что ты кричишь. А потому что ты забыл, что я тебе не рабыня. И если для тебя помощь — это выполнение приказов, то ты ошибся дверью.
Я открыла дверь.
— Лэс, стой! — Он рванул за мной, схватил за руку. — Прости, я не то сказал! Я просто... не уходи, пожалуйста!
Я выдернула руку. На глазах выступили слёзы — от обиды, от злости, от всего сразу.
— Ты прав, — сказала я, глядя на него сквозь пелену. — Я здесь всего пару недель. И я правда не знаю, что тебе нужно. Но я знаю, что мне нужно — уважение. И если ты не можешь его дать, когда тебе плохо, то что будет, когда тебе станет хорошо?
Он молчал. Стоял, тяжело дыша, и молчал.
— Спокойной ночи, Ландо.
Я вышла и захлопнула дверь.
Ноги несли меня прочь от моторхоума, прочь от боксов, куда-то в темноту. Слёзы текли по щекам, и я даже не пыталась их вытирать. Дура. Какая же я дура. Решила, что могу помочь. Решила, что я особенная. А на деле — просто очередная девушка, на которой он срывает злость.
Я дошла до стоянки, села на скамейку и закрыла лицо руками. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало.
Телефон звякнул. Я посмотрела сквозь слёзы — Кими.
«Надеюсь, у тебя был хороший день. Я думал о тебе. Спокойной ночи».
Я всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы. Хороший день. Если бы он знал.
Ответила коротко:
«День был сумасшедший. Но я справлюсь. Спокойной ночи, Кими».
А потом открыла канал. Подписчиков уже было за пятьдесят тысяч. Я написала, не думая, просто выплёскивая всё, что накипело:
«Сегодня я увидела, как плачет чемпион мира. Не на публику, не для камер. По-настоящему. Он плакал от бессилия и от того, что внутри него — пустота, которую не заполнить победами.
Он просил меня остаться. Просто быть рядом.
А я ушла.
Потому что иногда быть рядом — значит навредить. И себе, и ему. Потому что нельзя латать чужие раны ценой собственных границ.
Он кричал мне вслед. Он приказывал. А я шла и плакала.
Но я не вернулась.
И знаете что? Я горжусь собой. Впервые за долгое время.
Ваша Лэс».
Я нажала «опубликовать» и долго сидела на скамейке, глядя в тёмное небо. Где-то вдалеке всё ещё слышался гул моторов — ночная жизнь трассы не затихала никогда.
А я думала о том, что сегодня сделала шаг. Болезненный, но правильный.
И что завтра будет новый день. И новый разговор.
Но сегодня я выстояла.
«Самая трудная победа — это победа над собственным желанием помочь тому, кто не готов эту помощь принять».
— Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»