2 часть
Хитроу встретил меня запахом чужого кофе и ощущением, что я растворилась.
Буквально. Я стояла в очереди на паспортный контроль, и до меня вдруг дошло: в этом терминале нет ни одного человека, который знал бы мое имя. В Москве я не могла пройти по улице, чтобы кто-то не окликнул: «Лэс, это ты? Твой вчерашний пост — бомба!» Или не подошел сфоткаться. Или не начал спорить. Или благодарить. Там, дома, я была величиной. Пусть не первой, но вполне заметной.
А здесь я просто высокая блондинка с опухшими от слез глазами и дурацким чемоданом, который застрял колесом в щели между плитками.
Я дернула чемодан. Он не поддался. Я дернула сильнее — с тем же успехом. Вокруг заспешили люди с телефонами и кофе, обтекая меня, как вода обтекает камень. Я была камнем. Никому не нужным булыжником посреди лондонского аэропорта.
— Need help? — раздалось сбоку.
Парень в форме аэропорта уже наклонился к моему чемодану, что-то там нажал, и колесо выскочило из ловушки.
— Thanks, — выдавила я.
Он улыбнулся и исчез в толпе. А я вдруг поймала себя на мысли, что мне не хватает узнавания. Этого дурацкого чувства, когда ты кто-то. Когда твое мнение что-то значит. Когда люди читают тебя и пишут комментарии — злые, смешные, глупые, но пишут.
Я открыла телефон. Интернет ловил, но Телеграм висел серой иконкой без единого уведомления. Канал, который я растила пять лет, заблокировали через два часа после моего отъезда. Два часа — и пять лет работы превратились в тыкву. Тридцать тысяч подписчиков, которые верили каждому моему слову, остались где-то там, за границей, которая теперь закрыта.
— Лэс! Лэс, черт возьми, я здесь!
Я подняла голову и увидела Элину.
Она стояла в зоне встреч и размахивала руками, как будто мы не в аэропорту, а на стадионе. На ней была смешная шапка с помпоном и огромный шарф, закрывающий пол-лица, но глаза... глаза были те самые. Из школьного прошлого. Веселые, немного безумные и такие родные, что у меня снова защипало в носу.
— Ну здравствуй, беглянка, — сказала Элина, когда мы столкнулись в объятиях. Она была ниже меня на полголовы, но обнимала так крепко, что я почти поверила: все будет хорошо.
— Привет, — прохрипела я в ее шапку.
— Ты плакала? — отстранилась она, вглядываясь в мое лицо. — Хотя нет, не отвечай. Глупый вопрос. Конечно плакала. Я бы тоже плакала. Пошли, тут холодно, а у меня машина. Представляешь, у меня теперь есть машина! Ну как машина — служебный каршаренг от команды, но все равно круто же?
Я кивала и позволила тащить себя к выходу. Лондонский воздух ударил в лицо сыростью и холодом. Элина не врала — дождь моросил мелкой противной изморосью, от которой промокаешь за пять минут, даже не заметив.
— Держи, — она сунула мне в руки зонт. Огромный, ярко-желтый, с уродливыми нарисованными ромашками. — Обещала же самый красивый. Не ври, что не нравится. Он прекрасен.
Я рассмеялась. Впервые за двое суток. Смех вышел хриплым и похожим на кашель, но это был смех.
— Он ужасен, — сказала я.
— Именно. Теперь ты точно не потеряешься. Будешь маяком в этом сером городе.
Мы загрузились в маленький электромобиль, и Элина ловко вырулила на трассу. За окном поплыли лондонские окраины — не киношные, с Биг-Беном и двухэтажными автобусами, а настоящие, с граффити на стенах и мусорными баками.
— Рассказывай, — потребовала она, не отрывая глаз от дороги. — Как ты? Что ты? Как мама?
— Мама в шоке. Говорит, я дура и сама виновата. — Я сжалась, вспоминая последний разговор. — Может, она права.
— Не слушай. Ты написала правду. За это не извиняют.
— За это сажают, Элина. — Мой голос дрогнул. — Ты понимаешь? Если бы я не уехала, меня бы посадили. За слова. За просто слова в интернете.
Элина замолчала на секунду, а потом сказала то, от чего у меня внутри все перевернулось:
— Знаешь, в Формуле-1 тоже сажают за слова. Ну, не в тюрьму, конечно. Но если пилот скажет что-то не то про команду в эфире — все, штраф, скандал, разнос. Я тут недавно видела, как Ландо Норрис наговорил лишнего про стратегию, так его инженер потом неделю ходил чернее тучи.
— Ландо Норрис? — переспросила я, пытаясь вспомнить, где слышала это имя. Кажется, в каком-то меме про богатеньких мальчиков.
— Чемпион мира, — кивнула Элина. — Между прочим, прошлогодний. И между прочим, у него как раз ищут нового гоночного инженера.
Я замерла.
— Элина, нет.
— Лэс, да.
— Я ничего не понимаю в машинах.
— А он ничего не понимает в женщинах, которые могут с ним справиться. — Элина бросила на меня быстрый взгляд. — Слушай, я серьезно. Там нужен не технарь. Там нужен человек с мозгами и характером. Он эмоциональный, как твоя мама после развода, и такой же непредсказуемый. Команде нужен кто-то, кто сможет его успокоить, выстроить диалог, найти подход. Это работа психолога, а не инженера.
— Я не психолог. Я журналист, который умеет только писать посты и бесить власть.
— Вот! — Элина даже стукнула по рулю. — Бесить власть — это как раз про него. Ландо ненавидит, когда ему приказывают. Ему нужен не начальник, а союзник.
Я смотрела на мелькающие за окном огни и пыталась переварить услышанное. Это был какой-то абсурд. Вчера я была врагом государства, сегодня мне предлагают стать гоночным инженером чемпиона мира. Так не бывает. Так не бывает в реальной жизни.
— А если я облажаюсь? — спросила я тихо.
— А если нет? — парировала Элина. — Что ты теряешь, Лэс? У тебя нет денег, нет работы, нет страны. Хуже уже не будет. Только лучше.
Я молчала.
— Завтра отвезу тебя в МК, — продолжила она. — Не в команду, не бойся. Просто в технологический центр. Посмотришь, понюхаешь. Поймешь, твое это или нет. А там решишь.
— А если не мое?
— Тогда придумаем что-то другое. — Элина пожала плечами. — Но я почему-то уверена, что твое.
Она не спрашивала, почему уверена. А я не спрашивала, откуда у нее вообще такие связи. Мы обе знали: в новой жизни вопросы задавать опасно. Лучше просто плыть по течению и хвататься за любой шанс.
Мы въехали в спальный район. Дома стали ниже, небо — шире. Элина припарковалась у подъезда обычной лондонской многоэтажки и выключила мотор.
— Приехали. Моя скромная обитель. Там, правда, бардак, я не убиралась, думала, ты завтра прилетишь, а ты сегодня...
— Ничего, — перебила я. — Я тоже не убиралась, когда уезжала. Просто закрыла дверь и ушла.
Мы поднялись на четвертый этаж (лифт не работал, классика), и Элина впустила меня в маленькую, но уютную квартирку. На стенах висели постеры с болидами, на полке стояли модели машинок, а на кухонном столе красовалась открытая банка «Нутеллы» с воткнутой ложкой.
— Живи как дома, — кивнула Элина на диван, явно выполняющий функцию моего будущего ложа. — Ванная там, полотенца в шкафу. Если хочешь поговорить — я рядом. Если не хочешь — тоже рядом, но молча.
Я опустилась на диван и вдруг почувствовала, как усталость накрывает меня с головой. Тяжелая, липкая, похожая на то одеяло, под которым я сейчас сидела.
— Элин, — позвала я. — Спасибо.
— Не за что. — Она уже стояла в дверях спальни. — Ты бы знала, как мне самой иногда не хватает человека, который понимает русскую душу. Тут все такие... правильные. А я хочу иногда поорать, пореветь, пострадать фигней. С тобой можно?
— Со мной можно, — улыбнулась я.
— Ну и отлично. Спокойной ночи, Лэс.
— Спокойной.
Я осталась одна в чужой стране, в чужой квартире, с чужим зонтом в руках. Я смотрела на желтые ромашки и думала о том, что моя жизнь кончилась. И одновременно — только началась.
«Самое трудное — это когда приходится не просто начинать новую жизнь, а менять старую до неузнаваемости».
— Анна Гавальда, «Просто вместе»