1 часть
Я смотрела на чемодан и пыталась вспомнить, сколько пар носков считается нормой для человека, который только что стал врагом государства.
Три? Десять? А какая, к черту, разница, если в Лондоне в октябре льет как из ведра, а у меня даже зонта нет? Я моргнула. В глазах защипало. Нет. Только не плакать. Не сейчас. Слезы — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. По крайней мере, пока не сяду в самолет.
Телефон завибрировал в тысячный раз за последние два часа. Я не смотрела. Там либо мама с истерикой, либо редакторы, которые вдруг вспомнили, что я существую, либо те, кто пишет «я же тебя предупреждал». Я ненавижу «я же тебя предупреждал». Это самое бесполезное сочетание слов в русском языке, если только следом за ним не следует «вот тебе билет до Стамбула и адрес конспиративной квартиры».
Билет дала Элина.
Элина, которую я помнила вечно с жевательной резинкой в волосах и двойкой по химии. Элина, которая теперь, судя по голосовым, живет в каком-то параллельном мире, где люди носят форму с логотипами «Мерседеса» и говорят про какие-то диффузоры. Я не знаю, что такое диффузор. Я вообще мало что знаю. Я умею только писать тексты и доводить людей до белого каления.
Собственно, за это меня теперь и ищут.
Я на секунду закрыла глаза и увидела заголовок своего последнего поста. Он был длинный, злой и очень смешной. Я тогда хохотала, когда печатала. Подруга Настя говорила: «Лэс, убери, это перебор». А я лишь отмахнулась: «Да кому какое дело до моего канала, у меня подписчиков — кот наплакал».
Наивная.
Оказалось, что дело есть. И что слова «цензура» и «запрет» в одном предложении с фамилией одного очень серьезного человека — это уже не просто мнение. Это «оскорбление власти». Это статья. Это вызов на допрос, с которого можно не вернуться.
Я схватила первую попавшуюся кофту. Свитер оказался слишком тонким, но я все равно запихнула его в чемодан. Какая разница. В Лондоне, наверное, тоже есть магазины. Хотя денег у меня... я полезла в приложение банка и тут же пожалела об этом.
Три тысячи рублей.
И заблокированная карта.
— Ну конечно, — сказала я вслух пустой квартире.
Голос дрогнул. Я закусила губу. Высокая блондинка с голубыми глазами и дипломом журналиста — это звучит как начало анекдота. «Вот такая дура и поехала в Лондон покорять Формулу-1». Господи, я даже не знаю, с какой стороны подойти к этой Формуле. Я думала, Формула-1 — это просто быстрые машинки и богатые мальчики.
Я снова моргнула. На этот раз слеза все-таки скатилась по щеке, и я размазала её тыльной стороной ладони, размазывая заодно остатки туши. Зеркало в прихожей отразило растрепанную блондинку с красными глазами и чемоданом, в который влезла, кажется, вся моя жизнь.
Паспорт. Телефон. Зарядка. Ноутбук. Тот самый, на котором я писала пост.
Я сунула ноутбук в рюкзак и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Это же просто железка. Просто буквы. Но именно из-за этой железки я сейчас стою здесь и сбегаю, как последняя трусиха.
В дверь позвонили.
Я подпрыгнула так, что чуть не опрокинула чемодан. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Второй звонок — длинный, наглый.
— Курьер! — донеслось из-за двери.
Я выдохнула. Заказала еду на вылет, дура. Совсем крыша едет.
— Не надо! — крикнула я. — Уезжаю!
За дверью что-то пробурчали, и шаги стихли.
Я прислонилась спиной к стене и сползла вниз, прямо на грязный пол в прихожей. Ноги не держали. Вот так просто взяли и перестали держать. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на свои кроссовки. Они были грязные. Я вчера ходила в них в магазин за хлебом. Казалось, это было в прошлой жизни. В жизни, где я могла спокойно купить хлеб.
Телефон снова зажужжал. Элина писала: «Ты где? Вылет через 4 часа. Не опоздай. И выдохни. Все будет хорошо. Тут дожди, но я куплю тебе зонт. Самый красивый зонт в твоей жизни. Обещаю».
Я улыбнулась сквозь слезы. Идиотка. Мы не виделись лет семь. Она не знает, какая я на самом деле. Она не знает, что я могу разреветься из-за сломанного ногтя или до истерики молчать, когда меня оскорбляют. Она не знает, что я никакая не крутая журналистка, а просто трепло, которому повезло вовремя сбежать.
Но другого выхода у меня не было.
Я встала, вытерла лицо, подхватила чемодан и вышла из квартиры. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
В аэропорт я ехала в каком-то тумане. Метро, люди, лица — всё слилось в одно большое серое пятно. Я боялась, что на паспортном контроле меня остановят. Что какой-нибудь дядька в форме посмотрит в компьютер, потом на меня и скажет: «Пройдемте, Лэс. Поговорим».
Но ничего не произошло.
Девушка на паспортном контроле скользнула по мне равнодушным взглядом, шлепнула штамп и вернулась к разговору с коллегой. Я стала невидимкой. Человеком без прошлого.
В самолете я сидела у окна и смотрела, как уплывают назад огни Москвы. Город, в котором я родилась, училась, любила, писала, злилась. Город, который выплюнул меня, как пережеванную жвачку.
Сосед попросил поднять шторку. Я послушно нажала кнопку.
— В Лондон? — спросил он с улыбкой. — По работе или как?
— В гости, — ответила я.
К подруге. Которая работает в какой-то там Формуле-1 и обещает мне самый красивый зонт в жизни.
Я отвернулась к иллюминатору и дала слезам наконец-то волю. Только в этот последний раз. Только пока самолет не набрал высоту.
Потом я стану другой. Обязательно стану.
Сильной. Спокойной. Нормальной.
Но сначала мне нужно было просто долететь.
эти мрачные сумерки лижут твои ключицы и касаются хрупкого девичьего плеча, ты глядишь на меня, как подстреленная волчица на охотника, что расчленяет её волчат.
боль плетистыми розами вьётся в зрачках глубоких, небо цвета индиго, как сжиженный газ озон.
пролетают эпохи, суда покидают доки, но я помню поныне твой полубезумный взор. да, я помню поныне идущую до порога, у которой сижу, мол, и в печени, и в кишках; ведь коль мы спали вместе, порой согреваясь грогом - это вовсе не повод творить из неё божка.