Талый снег
Высоко поднимая колени, мы чудом добрались до подъезда, где жил Кир. Я жил в двадцати минутах от его квартиры в неком подобии частного дома с ужаснейшим отоплением, да и размером он ничем не отличался от обычной квартирки. Я редко водил к себе знакомых, ведь какое у них должно было сложится обо мне мнение, когда я живу чуть ли не в спичечном коробке, половину площади из которого занимает старая, деревенская печь, которая даже не отапливается, и пускай дом стоял на опушке леса, я все равно ощущал себя в нем оторванным от цивилизации. Помимо большой каменной печки и ужасных деревянных стен, на которых в некоторых местах скопилась непонятная субстанция, напоминающая мне смолу или же засохший березовый сок, наш дом мало чем отличался от остальных. У нас так же было проведено электричество и вода, но все же печка портила весь вид. Я ее ненавидел, а еще ненавидел мамину упертость в отношении этой печки. Мол это важная семейная "реликвия", и мы должны были о ней заботится, словно это какой-то артефакт. Периодически, в самые холодные дни мама ее растапливала, от чего в доме начинало не хватать кислорода, и порой Кир жаловался на то, что у нас дышать нечем, хотя я не замечал ничего подобного.
Буквально ввалившись в подъезд, мы с Киром повторно отдышались, что было очень смешно картиной – два спортсмена стоят задыхаются из-за того, что прошли через небольшие сугробы.
– Тебе-то ничего не будет за прогул? – вдруг поинтересовался Кир, поднимаясь на несколько ступенек и бухаясь на самую верхнюю, начиная шарить по карманам.
– А почему мне должно что-то быть? – я уселся рядом с другом, снимая со спины рюкзак, который достаточно отдавил мне спину за время "активного поднимания ног, як у тебя лихорадка и танцуешь чечетку".
– С твоей матерью я бы вообще боялся косячить... – тихо протянул красноволосый с сигаретой в губах, появление которой я явно упустил и предпринимая попытки разжечь зажигалку, тихо сматерился. Пошарив немного в карманах, я кинул в него свою зажигалку, которую он поймал не глядя, словно знал, что я специально купил для него запасную.
Встав со ступенек, я пересел на нижние, в ответ на что получил понимающий кивок от Кира, который знал, что я не переношу запах сигарет, особенно его сигарет, которые пахли словно проженная уличная кошка. Облокотившись спиной в перила лестницы, а ногами уперевшись в стенку напротив, я перевел немного усталый взгляд на друга, который словно смаковал сигарету, наслаждаясь ее вкусом и запахом, и судя по взгляду, я понял, что тот еще не закончил свою речь, которая только начиналась.
– А хотя знаешь, я рад, что ты не мамин сынок. Ты классный парень. Просто отличаешься от остальных придурков, что живут словно по одному сценарию. А вот от тебя и по сей день не знаю, чего ожидать, хотя дружим уже три... четыре... – Кир наконец стянул с рук свои державшиеся на соплях перчатки, откидывая их куда-то в сторону, словно что-то ненужное. Было приятно, что он не использует в своей речи по отношению ко мне слово "особенный", ведь он единственный знал обо всем том, что происходило между мной и моей матерью, все те ужасные скандалы, что мне пришлось пережить с этой психованной женщиной. А ведь раньше все было иначе. Помню, как вечером, перед сном она мне рассказывала одну и ту же сказку, словно не знала других, но тем не менее мне было интересно слушать ее, и каждый раз я слушал ее словно впервой.
– Жили были два маленьких брата дракончика: снежный и огненный, – говорила она, нежно гладя по голове, пока я ворочался на ее коленях, в попытках найти удобное положение. – И жили они мирно, без всякой вражды. Огненный пробуждал в людях чувства, самые яркие что ни на есть в этом мире, а снежный остужал их, если вдруг они начинали причинять вред. И жили они в мире, и все делали вместе, пока в один день снежный дракончик подумал: " эти люди так глупы. Они не ценят то, что имеют. Их чувства становятся алчными и ужасными, и нет больше любви в их сердцах. Лучше бы они вовсе исчезли с этого света и не забирали силы моего брата. Мы вместе уничтожим их!". Но огненный дракончик отказался от плана, ведь считал, что людям свойственно ошибаться, и рано или поздно они станут сильнее и научатся хранить любовь. Разгневанный снежный дракончик заморозил весь мир, погрузив людей в вечную спячку и по случайности заморозил своего брата. Шли годы, огненный дракончик начинал просыпаться. Когда сила его окрепла, он сумел противостоять брату. Схлестнулись огонь и лед, да так, что земля затрещала. Дрались они день и ночь, и огненный дракончик начал терять зрение. Ему становилось все хуже и хуже до тех пор, пока он окончательно не ослеп, но как отважный герой он наносил все больше и больше ударов, пока силы снежного дракона не иссякли. Огненный дракон заточил его на дне океана, а сам продолжил править миром в одиночку. Но здоровье после битвы подкосилось, и не в силах терпеть душевные муки, он заснул крепким сном и спит по сей день...
Часто я плакал из-за концовки. Мне было жалко снежного дракончика, ведь он заботился о брате и видел настоящую сущность людей, в то время как огненный дракончик был предан своим убеждениям, что в итоге погубили его. Их история трагична, и каждый был по-своему прав и не прав. И по сей день я вспоминаю эту сказку и по сей думаю о ней каждый раз, когда вижу снег.
Что, если снежный дракончик уже проснулся и ищет своего брата? Это могло бы объяснить сегодняшний ужасный снегопад и его аномалии.
– Ты прекрасный друг и я всегда буду на твоей стороне. Что бы не случилось, – вдруг смело заявил Кир, словно это была наша последняя встреча перед опасным боем, чем не мало меня смутил и напугал.
– Что-то тебя сегодня так и тянет на откровенности. Случилось что-то? – поежившись спросил я, подгибая одну ногу к себе, а вторую ставя на ступень ниже, ибо мышцы уже начинали ныть от слишком долгого нахождения в вытянутом положении.
– Ну, знаешь ли, несколько минут назад я чуть не умер от того, что меня засосало в снег. Конечно же я на эмоциях! А чего ты хотел? Почему такой спокойный? Готов поспорить, что пока мы шли, ты хотел снова прыгнуть в снег, – залпом выпалил Кир, и ему явно не хватило воздуха, от чего он начал тяжело дышать, и пускай это было тихо, я все же это подметил. Он действительно был напуган и взволнован за себя и меня. Но нельзя сказать, что его последний домысел не был правдой. Кир словно читал меня.
– Ты слишком хорошо меня знаешь... – я выдохнул и в воздухе рассеялся едва различимый пар. В этом подъезде было чертовски холодно.
Так незаметно прошел день. Как оказалось, родителей Кира не было дома, от чего мы не умерли от холода в подъезде, а смогли зайти к нему, и даже не плохо перекусить. Я не был силен в готовке, а вот Кир – мастер на все руки. Это было его тайным хобби, и я по сей день не понимаю, почему он его скрывал.
Когда на улице стемнело, мне пришлось уйти к себе. Кир несколько раз предлагал остаться с ночевкой, но зная неоднозначный характер моей матери и ее нестабильное психологическое здоровье, он быстро согласился, что в такой день мне лучше идти домой.
На улице по-прежнему шел снег, а сугробы чуть было не доходили до моего бедра, что меня пугало и напрягало. Я уговорил Кира остаться дома, а потому пришлось идти самому через холод этих улиц, от которого, казалось, сами кости замораживаются, и небольшой удар может заставить их разбиться и рассыпаться на асфальте. Пробирало до мурашек, а небо было настолько монотонного цвета, словно на реальность наложили некий фильтр, словно при свете дня потемнело в глазах и мир остался таким, каким ты увидел его перед тем, как твои веки сомкнулись.
По улице туда-сюда бегали бедные дворники, которые только успевали очистить тропинку, как ее снова накрывало таким же слоем снега. Слышались маты и тихое пыхтение, а на дорогах побольше ездили снегоуборщики, и это было не две ничтожные машинки, а десять, двадцать снегоуборочных механизмов, но почему-то их работа казалась бесполезной, словно они пылесосили пустыню. И это было не моим единичны мнением. Я слышал разговоры обеспокоенных работников, но сам находился словно не здесь. Словно я не из этого мира, а снег никогда не причинит мне вреда, а все эти люди раздували из мухи слона.
Довольно самоуверенно, но я хмыкнул. Все же, они действительно глупы.
С такими мыслями я зашел домой, и тут меня словно прошибло током или же словно снег взаправду пробрался в мое тело, и мое сердце вот-вот разобьется не в силах выдержать нагрузки. В тот миг я действительно понял, на какую духоту в доме жаловался Кир, ведь у самого дыханье сперло так, будто я тону в иле, а свет уже не виден, и нет шанса на спасение. Но напугало меня другое – у матери был словно припадок. Она носилась от одного угла дома к другому, подкидывала дрова в печь, которая, казалось, сама ожила и сейчас пыхтит не в силах сжечь то количество досок и бревен, которое мать туда запихивает. Руки матери тряслись, ее белые недлинные волосы были взъерошены, ее тело словно лихорадило.
– Мама! – я буквально сбросил с себя уличную обувь и прямо в куртке бросился к ней, схватив за плечи и заставляя посмотреть мне в глаза, чтобы понять, что с ней такое. В тот момент мне показалось, что ее глаза краснее обычного, словно радужка дала сбой и начала темнеть.
– Уйди! Печь! Быстрее! – мама вырвалась из моих рук, словно ошпаренная огнем, а я замер, не в силах сообразить, что с ней, да и двинуться я не мог – ее глаза, в которые я взглянул всего на пару секунд, словно удерживал меня гипнозом, и я будто наяву по прежнему видел их перед собой, не смотря на то, что мать была сейчас в совершенно другой части комнаты.
Большим усилием воли мне удалось двинуться с места, но это было не легко, ведь меня словно сковало цепями, и когда я смог пошевелится, я словно услышал, как эти цепи с лязгом разорвались и упали на пол, а меня отбросило к окну, от чего я сильно ударился спиной оп деревянную стену, которая состояла из скрепленных между собой обработанных бревен. Когда это произошло, мама с ужасом бросила на меня мимолетный взгляд, после чего снова вернулась к доскам, судорожно, с пугающей дрожью в теле запихивая их в печку, а потом, словно это была часть некого ритуала, стояла, оперевшись руками на печь, опустив голову вниз и бормоча что-то непонятное мне. Вероятно, это был другой язык, который я не знал, но почему-то я не мог сравнить его ни с английским, ни с французским, ни с итальянским или с немецким, и даже латынь в произношении была иной.
– Что происходит? – воскликнул я из последних сил, из-за чего мой крик сорвался на хрипение. Для мня подобное поведение матери было для меня новым, а потому пугающем. Нет, раньше при странных снегопадах было что-то подобное: мама топила печь, ходила, что-то приговаривала, но прежде у нее не было столь лихорадочного состояния, как сейчас. И ее глаза... Она начинала меня пугать.
Я поднялся с пола и уперся в подоконник. Честно – лучше бы я этого не делал.
Когда мой взгляд упал на творящееся за окном, я почувствовал, как меня прошиб холодный пот, который струился прямо по моей спине, руки дрогнули, и я чуть снова не упал, но вовремя спохватился и удержался на ногах. Я словно чувствовал, как сузились мои зрачки и как мой взгляд метается по происходящему снаружи.
Снег шел наверх.
Он подымался по маленькой снежинке из огромных сугробов, и пусть на улице была темнота, но снег отражал уже показавшуюся луну, а потому выглядело это так, словно кто-то рассыпал блески. А сугробы, которые были больше остальных, начали таять, словно земля резко нагрелась и начала рвать белые снежные подушки, и происходило это так элегантно и аккуратно, что от снега оставалась одна вода, которая текла к лесу, не становясь слякотью. Это меня пугало.
Я выскочил на улицу, не обуваясь, стоя в носках на ледяной – как я думал – земле, и не сразу до меня дошло то, что земля теплая. Как только я это осознал, талая вода словно считала мои мысли и полилась к моим ногам, заставляя носки и ноги намокнуть.
– Т-ты это сделала?! Почему снег идет наверх?! Почему он тает?! – закричал я, оборачиваясь к дому и не скрывая непойми откуда кипевшую в моей крови злость – то ли я был зол, что полюбившийся мне снег начал, то ли меня раздражало то, что я не понимал, что происходит. Скорее всего все сразу. Я выпрямился в спине и опустил подбородок, смотря на мать исподлобья и сверля ее взглядом. Ветер раздувал на мне не застегнутую куртку и волосы, что в некой степени придавало уверенности в своих действиях. А мама, кажется, наконец раскрыла глаза на происходящее, а лихорадку как рукой сняло. Вот можно и нормально поговорить.
– Эрик! Вернись!!! Быстро!!! – с некой мольбой в голосе закричала мать, а ветер подхватил ее голос и унес в гущу леса, словно не давая мне контактировать с ней. Я бы и остался стоять на своем, если бы она резко не схватилась за сердце и не начала падать, оперевшись на дверные петли. Я в ту же секунду оказался подле нее, придерживая за плечи, после чего осторожно потряс ее. Мне нужно было знать ответ.
– Какого черта творится?! Ты объяснишь это?! – я не сбавлял тон, продолжая говорить очень напористо, и, похоже, из-за моей громкоголосости у мамы заболела голова, после чего она поморщилась: то ли у нее действительно болела голова, то ли она не хотела отвечать на мои вопросы.
– Скорее всего это из-за ветра. Не волнуйся, ничего плохого не случится. Иди спать. А то завтра школу проспишь, – эти тихие слова словно облили меня ледяной водой, заставляя прийти в себя. С чего я взял, что она вообще причастна к этому? Уже не важно. Надо уложить ее на кровать и самому идти спать.
Так я и поступил.
Только вот уснуть я так и не смог.