Первый снег
Я медленно шел в школу, словно меня что-то подтормаживало, от чего мои движения и реакция замедлялись. Не сказать, что я спешил – я явно опаздывал на урок, но, тем не менее, мне не хотелось приходить вовремя, а еще лучше было бы прийти за пять минут до конца урока, и с заученной наизусть фразой, к моему одиннадцатому году, проведенному в этой жалкой подобии школы, сказать "извините за опоздание", и со взглядом, прикованным к полу, тихо сесть за первую же свободную парту.
Но вряд ли так выйдет. Сегодня день, когда мне почему-то хочется делать все наобум и довольно спонтанно. На улице первый декабрьский снег – есть ли что-либо прекраснее, чем он? Сегодня его особенно много, и не думал, что когда-то соглашусь со сравнением " белые, невесомые хлопья", но сегодня снег иначе назвать было нельзя. Он был настолько легким, что казалось, будто сугробы вовсе не кучи снега, а тонко сотканное одеяло, в котором видно каждую ниточку. Я всегда был плох в описаниях, да и за сочинения я с трудом дотягивал до четверки, а пятерки порой были чудом. Зато орфография меня никогда не подводила, да...
Честно, мне вовсе не хотелось идти сегодня в школу, проводить еще один день в окружении озлобленных на непонятно что учителей и незаинтересованных ни в чем ровесниках, которые уткнувшись в телефон не видят окружающий мир, не видят то, что происходит прямо у них под носом. Мне просто тошно смотреть на их лица, настолько глупые и идиотские, словно я смотрю на животных, да что там – некоторые животные умнее этих дурней.
Помнится, кто-то говорил, что мысли материальны? И этим кто-то был мой друг – наверное, единственный, от общения с которым меня не тошнило – который бежал за мной попятам и кричал мое имя.
– Фу-ух, догнал наконец, — Кир обессиленно повис у меня на плече, словно желал сломать мне его своей тяжестью, от чего я довольно громко и резко шикнул на друга, словно недовольный кот.
Он выглядел счастливее, чем обычно. Его красные густые волосы (что удивительно, учитывая то, насколько он часто их красит) были заплетены в недлинную косичку, которая едва торчала из-под капюшона, а непослушные прядки, которые обычно эстетично обрамляли лицо, и неровно стриженная челка сейчас очень небрежно прилипли к щеке и шапке из-за того, что она была вся в снегу, а снег был словно связующий материал. Его густые темные брови тоже были покрыты снегом, а щеки и нос раскраснелись, так что он даже чем-то напомнил мне Деда Мороза.
Самое обидное, что при всех этих данных чаще всего с девушкой путали меня, а не его. Нет, ну разве я настолько на бабу похож, чтобы при любом новом знакомстве мне говорили: "красоточка, а как тебя звать? Ну что за чудесная девушка! Точно сам Бог ее одарил такими данными", а после моих слов о том, что я парень, люди смущались или даже пугались, а иногда принимали мои слова за шутку, хваля прекрасное чувство юмора, хотя нервный смех выдавал их с головой.
Нет, ну почему так? Я бы в жизни не назвал себя девушкой. По наследству от матери мне достался то ли большой дефект, то ли наоборот – большая особенность (не сильно люблю это слово...) во внешности, а именно – альбинизм. Несмотря на то, что у отца не было альбинизма, он был сильно болен, а потому умер еще до моего рождения. Я никогда не знал его, да и мать не горела желанием рассказывать мне что-то о нем, так что я смутно представляю себе, каким человеком он был.
Продолжая говорить про свой альбинизм, стоит упомянуть, что мои волосы очень бледные, как и ресницы, и они словно снег – мне это нравилось до тех пор, пока это не стало причиной насмешек в младшей школе, и пускай с возрастом я научился игнорировать слова многих людей, я перестал относится к своей внешности как к чему-то особенному, ведь я просто был, как мне тогда часто говорили, ошибкой. Нездоровый идиот, чью белую макушку видно даже из огромной толпы.
До средней школы я ходил с небольшой косичкой, иногда переплетая ее в хвостик, но в один день я понял, что надо что-то менять. Больше не хотелось быть послушным маминым сынком, мне хотелось большего. Мать никогда не учила меня, как давать сдачи. Всегда все кончалось простым "игнорируй" или же, что было гораздо хуже – "ты просто не такой как все. Ты должен беречь себя. Ты особенный".
Только вот когда я понял, что я не такой уж и особенный, что ничем не отличаюсь от других, меня словно парализовало. Я замер, не в силах сказать и слова, и этим же вечером отстриг свои волосы. Да уж, это было переломным моментом в моих отношениях с матерью, и пусть тогда у меня уже были подозрения, что она ждала вовсе не мальчика, а девочку, но мое решение отстричь волосы настолько разгневало ее, что она даже подняла на меня руку в тот день.
Звонкая пощечина, и мать в слезах уходит к себе в комнату, не желая меня видеть, а после игнорируя мое существование на протяжении недели. С тех пор я не смел отращивать волосы, даже если мать умоляла меня об этом, ведь я больше не собирался идти на поводу у этой безумной женщины, что на протяжении нескольких лет пыталась сделать вид, что я – девочка, в чем ей поспособствовали мои то ли мягкие, то ли не сильно выделенные черты лица, что редко встречается у парней, и, собственно, что отличает внешность женщин и мужчин. Мерзко.
Поэтому и по сей день я стриг волосы как мог, а иногда Кир помогал мне с этим — как не погляди, а парикмахер из меня никудышный. С совсем короткой стрижкой я похож на полоумного, а с длинными волосами на девушку, потому я остановился на комфортном для меня варианте – неровно обрубленные прядки, которые лежат между белыми бровями и отпущенные волосы, которые были примерно на уровне подбородка. А, ну и что же касательно моих глаз – к моей радости, они были не красные, как чаще всего бывает у альбиносов, а голубовато-серые, что действительно делало меня хоть немного похожим на остальных.
И что же делает картину с моей внешностью более символичной? Фамилия. Именно фамилия. Боже, был бы я обычным человеком, что фамилия бы была нормальной, но что поделать альбиносу с фамилией Белов? Хоть иди топись, ей Богу.
– Эй, Эрик, ты опять в трансе? – Кир вяло помахал у меня перед носом ладонью в уже порванной перчатке, и тогда я понял, что снова слишком сильно задумался, надо бы отучатся от этой привычки... – Тебя слепота хватила? Погоди слепнуть, нужен ты мне еще, – не успел красноволосый рассмеяться над своей же шуткой, как я тут же влепил ему сильный подзатыльник.
– Я тебе сколько раз говорил не шутить над моим зрением? Еще одна шутка, и полиция твое тело в снегу искать будет. Подснежником станешь, – была моя очередь смеяться, но Кир так же грубо прервал меня, как и я его, заставляя уворачиваться от его крепкой руки.
Уж собрался я еще что-то вымолвить, как под громкий заразный смех Кира я был повален в сугроб под весом этого стовосьмидесятисантиметрового великана. Пускай я был ниже всего на пару сантиметров, но я больше всех ощущал эту разницу, особенно из-за его постоянных подколов.
Сейчас мы счастливые, громко смеющиеся подростки, у которых в голове один ветер, мы лежим в огромном сугробе, любуемся небом, которое сливается с лазурным снегом — или, может, это снег так отражает небо — и смотрим на летящие прямо на нас снежинки. Может ли что-то помешать нам? Нет, однозначно нет.
Но вдруг меня кое-что насторожило. Я прекратил смеяться и приподнялся на локтях, что было довольно проблематично из-за снега, который не хотел утрамбовываться и как-то помогать мне встать, и мои локти вновь и вновь проваливались в снег, словно он не хотел меня выпускать.
– Что за черт? – похоже, Кир тоже заметил то же, что и я, и предпринимая тщетные попытки встать, тихо ругался себе под нос.
Меня пугал снег, но в то же время в нем было что-то притягательное. Во всех смыслах. Например, конкретно сейчас он наглядно демонстрировал силу притяжения, мешая мне приподняться, не говоря уже о том, чтобы встать.
— Что происходит?! Ты тоже встать не можешь? – Кир бросил на меня бегающий взгляд, и пускай я не так четко видел его лицо, я явно мог сказать, что его зрачки сузились до невозможности. То, что мы не можем объяснить, пугает больше всего, и то, что снег буквально заточил нас в своих лапах, заставляло сердце биться чаще, а ладони потеть, да и самое ужасное – этот бред казался реальным, а не простым преувеличением.
— Сделаем рывок на "три", — сказал я, чуть сведя брови и смело смотря на друга, словно даря нам какую-то надежду этим планом. — Итак. Раз, два, ТРИ!!! — один хорошенький рывок и мы стоим на ногах, судорожно дыша и уперевшись ладонями в колени, словно после стокилометрового забега.
— Что за чертовщина?! – Кир негодовал, но в то же время его взгляд был направлен на снег, он словно пытался растопить его своим взглядом, но выходило как-то не важно.
— Да черт его знает... — чуть помедлив промямлил я, переводя взгляд на снег, где остались лишь наши вмятые силуэты. Кто же знал, что этот снег настолько глубокий?
— Блин, даже настроение упало, — Кир утер красный нос варежкой, словно сильно озадачиваясь.
— О-бал-деть... — произнес он по слогам, словно не мог связать цельное предложение из-за некого страха, то ли удивления от того, что было у меня за спиной.
Честно – оборачиваться не хотелось. Но интерес взял свое, и я медленно, словно в замедленном кино, обернулся и моментально выпрямился, вглядываясь в даль. Хотя вряд ли мне это что-то дало бы, ведь мое зрение было ужасным, но, как оказалось в последствии, самое ужасное было у меня под носом, а именно следы. И мои, и Кира.
Их не было.
Их не было, снег полностью покрыл их своим одеялом, не оставляя не малейшего намека на то, что недавно — пару минут назад — тут кто-то ходил, но самое пугающее было то, что все замело за считанные минуты. Разве такое вообще возможно? Звучит как бред.
— Пошли отсюда... А то еще заметет к чертям. Потом ходи, ищи нас... — буркнул я под нос и со злостью пнул сугроб, который несколько минут назад не хотел меня выпускать и чуть снова не грохнулся туда. К счастью, Кир вовремя схватил меня за предплечье.
— Ты уж поаккуратней будь, а то подснежником станешь, — горько усмехнувшись сказал он, отпуская меня.
У нас был общий знакомый полицейский, который частенько рассказывал о своих раскрытых делах или о тех, которые расследовали его коллеги. Ему было за тридцать, но несмотря на то, что в нынешнее время взрослые зациклены на деньгах и материальном богатстве, что единственные темы для разговора, которые им интересны — это то, как хорошо было раньше и то, как плохо сейчас, мы сошлись. Честно – в какой-то степени он заменил мне отца, да и это был второй человек после Кира, с которым я ладил. И он частенько называл трупы, которые находят по весне, после того как растает снег, подснежниками, и с тех пор это слово затесалось в нашу разговорную речь. Но сейчас эта шутка про подснежники уже не казалась такой смешной.
— Пошли домой. Мы скорее умрем в этих сугробах, нежели до школы дойдем, — нервно поведя плечами сказал Кир, проходя за моей спиной и, высоко поднимая колени, пошел через сугробы.
Его походка выглядела нелепо, но к сожалению, если бы я не последовал примеру своего друга, то в мои низкие сапоги однозначно попал снег, ведь если когда я шел в школу, то это была еле засыпанная снегом тропа, то сейчас этот снег был похож на нестриженый газон, который был выше моей щиколотки.
Иногда слыша тихие маты спереди, исходящие от Кира, я шел вперед, ни на секунду не останавливаясь, боясь быть снова поглощенным кровожадным снегом. Будь моя воля, я бы упал. Упал в этот зыбучий снег, словно трясина и провалился бы с головой, да так, чтобы никто не нашел. Стал бы подснежником, меня бы нашли по весне, когда бы снег оттаял – если бы он вообще оттаял – и никто бы не скучал. Со мной был бы только Кир и офицер полиции Клэрсон, а на чувства остальных мне было бы все равно. Да и вообще мне было бы уже все равно... Нет, я бы не сказал, что у меня есть суицидальные мысли или что-то вроде этого, но... Я бы хотел почувствовать себя свободным, чтобы меня больше не волновала учеба, отношения с матерью и окружающими, я бы просто стал одним единым со снегом, с единственным, что всегда было в моей душе. Снег всегда манил меня, словно шептал что-то на ухо и ждал, пока я отзовусь. Я влюблен в снег, от чего и люблю зиму. На душе сразу становится спокойнее...
На нос упала снежинка, а громкий возглас моего имени окончательно вывел меня из раздумий, заставляя ускорить шаг и нагнать Кира.