Смертник-F31

   Хейзел
     Я так сильно любила море всю свою жизнь, так любила воду, потому что она всегда могла потушить пожар, всегда могла избавить от огня, который разгорался внутри меня при воспоминаниях о папе... А она любила меня, тянула к себе, она всегда была моей стихией. Спокойной и сильной, неукротимой. К сожалению, я часто отличалась от воды тем, что, как и все смертные, чего-то боялась. Зато не переставала равняться на свою стихию.

     Но я не чувствую воды. Ничто не сдавливает мою грудную клетку, не затрудняет и не замедляет слабых движений в попытках приподняться, не утяжеляет дыхание. Я не в воде.

     Я нахожусь будто в невесомости, парю в сером небе, лежа спиной на невидимой плоскости и смотрю только вверх, на птиц. Они беспорядочно носятся друг за другом, кажется, дерутся за еду, и вопят, широко открывая свои клювы, если в них нет добычи.

     Они похожи на людей, обитающих здесь, где мой разрушенный дом. Добывают пищу, выживают как могут и шумят. Птицы отличаются от нас тем, что ещë не дошли до разрывания друг друга в клочья. Они ещё не убивают друг друга, но и не помогают слабым сородичам.

     Несмотря на то, что их рты почти не закрываются, я не слышу птичьих воплей.

     Я просыпаюсь от страшного сна, осознавая лишь через несколько секунд — это был не сон.

     Френ умер три дня назад.

     Я на секунду поднимаю тяжёлую ватную голову с подушки, но роняю еë снова, обратно, будто проваливаюсь не затылком, а всем телом сквозь перья в ней и вновь ощущаю невесомость, парю в сером небе, смотрю снизу вверх и наблюдаю за клубами суматошно летающих птиц.

     Птицы. Обезумевшие, голодные, больные, такие же, как и люди здесь. В прошлый раз они застали меня на суше, рядом с пирсом. Это был сон, где одна из птиц пролетела так низко, что врезалась в меня и вонзила свой клюв мне в глазное яблоко. Теперь пернатые гораздо реальнее, хотя по визуальным ощущениям находятся значительно дальше. 

     Они отдаляются с каждой секундой. Нет, мои волосы развиваются на ветру ещё сильнее. Отдаляюсь я. Срываюсь вниз, набирая скорость, больше не оставаясь на одном месте, на несуществующей плоскости, в воздухе.

     Свободное падение, как ни странно, не приносит страха. Но грудь изнутри всё же щемит ощущение того, что моя душа будто осталась там, где я только что висела в воздухе, а тело отделилось, и теперь беспрепятственно несётся навстречу чему-то неизвестному, вниз.

     Подо мной всё это время было море.

     Я одна, падаю в пенное море цвета глаз моего папы, а боль, с которой на куски рвутся мои сердце и душа, овладевает теперь и телом.

     Моё тело бьётся о воду с такой силой, что, кажется, я ломаю себе все кости, которые только можно было повредить при таком падении, а особенной болью, пульсирующей, как эхо, начиная с затылка, наливается моя голова.

     Я погружаюсь в воду, она обволакивает моё тело. Теперь я в воде.

      Перед моим лицом уже несколько сантиметров воды, но я не закрываю глаза, ощущая, как солëная жидкость заливается в нос и приоткрытый рот. Я позволяю воде поглощать меня.

     Одна из птиц наверху падает в водную гладь, скрывшую меня с головой, камнем. Она вонзает свои когти мне в грудь, выдëргивая на воздух. Птица удерживает моë тело на плаву, не в силах поднять выше уровня воды, но я всë так же не дышу, не пытаюсь даже выплюнуть жидкость, очистить от неё дыхательные пути, пока птица не начинает вопить голосом Френа:

     — Хейзел! Хейзел, ты спасла меня!

     Но я знаю, что я убила тебя, Френ. И если ты продолжишь держать меня, выбьешься из сил, и тоже утонешь.

     — Отпусти, — я хриплю, всё-таки сплëвывая воду, ощущая особенное жжение в глазах, потому что горячие слëзы просятся наружу, но кожа уже достаточно остыла от холодной солëной воды... А затем я снова погружаюсь во вспененную пучину, теперь уже с разодранной грудной клеткой, раны на которой незамедлительно начинает щипать соль.

     Я иду на дно, умоляя море забрать меня и мою жизнь, позволить мне уйти вслед за моими любимыми людьми, но снова просыпаюсь.

     Бытие стало едва выносимым за всë это прошедшее после смерти Френа время. Каждое утро мне приходится, задыхаясь, выныривать из беспокойных глаз своего папы, забывать кричащую голосом Френа птицу, и собирать себя по кусочкам, заставлять подниматься с кровати. Вставать, насильно опустив голову вниз и уткнув взгляд в пол, только чтобы не поднять его в окно, не увидеть там птицы, похожей на ту, что говорила голосом Френа.

     — Френ... — Бренда шепчет во сне, сопит рядом в мокрую от слëз подушку, и от этого мне ещë хуже.

     У неë теперь тоже кошмары. Я буду виновна, если они останутся с ней на всю жизнь.

     Полностью разбитую и морально измученную я соскребаю себя с кровати по крошке, мучительно больно и долго, но в итоге встаю. Если не встану, не смогу больше позаботиться обо всём, что у меня осталось — о Бренде.

     Некогда толерантный, мир, в котором психологическое состояние человека значило очень много, превратился в страшный сон, квест, серьëзную игру на выживание.

     В попытках вырваться из галлюцинаторной дымки, я рывком поднимаюсь с подушки, надеясь, что мой сон и его последствия, подобно туману, будут лишь лениво струиться с подушки на пол, останутся на уровне кровати, и не позволят Бренде проснуться от моих безнадёжных вздохов и всхлипов.

     Но я уже достаточно долго вдыхала в себя этот туман, он остался в моих лёгких и перешёл на голову. Я буду в отчаянии весь день. Значит ли это, что я буду в отчаянии всю свою оставшуюся жизнь?

     Опустив на пол голые ступни, я пугаюсь. Их обволакивает холод, поток слабого сквозняка, который кружится лишь на уровне пола из-за разрушающегося состояния здания, ставшего мне новым домом. Ощущая ледяное слабое дуновение пальцами ног, я дрожу, потому что так чувствую себя по щиколотку под землёй, по щиколотку мёртвой. Теперь не только морально, но и физически.

     Одеваясь, я думаю о том, что когда-нибудь время вылечит меня от этой потери. Надо же, когда-нибудь я проснусь и перестану винить себя в том, что сделала с Френом, пытаясь его спасти; смирюсь с тем, что он мёртв... Я совершенно в это не верю, но думаю об этом, чтобы стало легче. 

     Однако становится только хуже и мысли заводят меня в коридор, от стен которого отскакивает одна единственная фраза, поэтому только она и крутится у меня в голове, пока я иду до шахты метро: «Я живу, пока я его помню». И это так. Если я когда-нибудь забуду, это буду уже не я, я перестану даже существовать.

     Возможно, моё существование прекратится чуть раньше, например, сегодня. После того, что мне предстоит сделать. Но я постараюсь снова подумать о Френе при жизни, просунуть мысли о нём в иглу и зашить свою духовную рану снова.

     Главное суметь вовремя остановиться и не добить себя воспоминаниями, не заколоть этой иглой.

   Бренда
     Вчера Хейзел предупреждала, что уйдёт по делам, поэтому я не сильно испугалась, проснувшись одна. Тем не менее, отёкшее лицо и немного влажная подушка напоминают о том, как я себя чувствовала минувшим вечером и ночью, о причине моих слёз.

     Сегодня немного легче, хотя бы потому, что слёз уже не осталось. Я не плачу, даже сажусь завтракать, но тишина вокруг и одиночество заставляют мои мысли просыпаться.

     В своей голове я слышу губительные вещи, ужасные мысли, но они всё ещё не ломают меня. Вероятно, потому что я и так сломлена.

     Это ощущается просто ужасно, но мне становится ещё хуже, когда я думаю о том, какого Хейзел. Ведь они с Френом гораздо ближе.

     В день его смерти, когда Хейзел едва не билась в конвульсиях, сотрясаясь от рыданий, мне ещё удавалось спасать её, вытаскивать из бездны мыслей, но теперь она почти не говорит со мной.

     Она должна заботиться обо мне, чтобы смерть Френа не была напрасной. Я надеялась, что Хейзел бредит, когда она говорила об этом. Но, похоже, она поставила себе такую цель. Потому что теперь она позволяет мыслям и кошмарам съедать себя, постоянно уходит, приносит еду и воду, на днях принесла некоторую одежду и таблетки. Она и правда заботится обо мне, предоставляя мне ресурсы для биологических потребностей. Но в остальном её словно здесь нет.

     Хейзел, кажется, не понимает, что так она не только добивает себя, но и отдаляется от меня. Или же... она делает это осознанно? Нет, я не должна так думать. Её изнутри выжигает боль и скорбь, она держится из последних сил.

     Когда Хейзел возвращается домой, я даже издалека замечаю, как её трясёт.

     Сначала мне кажется, что она плачет, поэтому я пулей вылетаю к двери, но замираю, когда Хейзел начинает истошно и нервно смеяться, при этом медленно опускаясь на пол.

      Я совершенно не понимаю, как себя повести и что сделать... Улыбка Хейзел кажется мне безумной, потому как глаза её, напротив, полны боли. Я сглатываю и делаю осторожные шаги ей навстречу, как вдруг она вытаскивает из внутреннего кармана тяжёлую железку и бросает в противоположную от себя стену. Я едва не вскрикиваю. Пистолет.

     Обняв тонкими пальцами свои же собственные плечи, Хейзел начинает всхлипывать, а уже через считанные секунды на её скулы скатываются слезинки, в голосе больше нет и тени смеха, пусть даже нервного.

     Я много раз была в подобном состоянии, но ещё никогда не видела Хейзел такой.

     С минуту я была в растерянности, зато потом мне захотелось ударить себя за медлительность.

     Сев на пол, к ногам Хейзел, я тут же обняла её, но осторожно, чтобы она могла свободно дышать и видеть всё перед собой из за моего плеча.

     — Ты справишься, — я шепнула девушке в волосы, которые, не удивительно, пахли хозяйственным мылом и морем, но, несмотря на это, тактильно ощущались мягче возможного, — Ты веришь мне?

      Спрашивать о причинах такой истерики было бесполезно, да и не к чему. Девушка совсем не отвечала мне первое время, а я дышала ей в волосы и обнимала. Я позволила Хейзел выплеснуть всё то ужасное, что было у неё внутри, что довело её до такого состояния, в своё плечо. И когда слёз у той уже не осталось, но всё ещё было сбитое дыхание, я сказала первое, что пришло в голову:

     — Что ты видишь?

     — Что?...

     Кажется, Хейзел эта фраза тоже удивила.

     — Пожалуйста, расскажи, что ты видишь? — я снова произнесла, всё также прижимая Хейзел к себе за плечи, разве что, уже немного плотнее.

     Она показалась мне такой хрупкой в этот момент, что мне захотелось прижать её к себе покрепче. Сжать в объятиях худые плечи, только бы не отпустить и не позволить разбиться, в данном случае, о скалы ужасного, творившегося в её голове.

     — Вижу... — Хейзел с выдохом шмыгнула носом, — Часы...

     — На стене?

     — Да...

     — Хорошо. Откуда они здесь, ты знаешь?

     — Да... Они мои, — теперь Хейзел провела по своей щеке рукавом.

     Я вздрогнула, когда она положила свою кисть на моё плечо, но не отстранилась. Это ещё не все.

     — Отлично. Дыши поглубже, хорошо? Ты помнишь, откуда эти часы у тебя?

     — Да... Они висели в комнате папы.

     — Ты взяла их из дома на память?

    — Это всё, что у меня от него осталось.

     Я отстранилась, чтобы с ужасом убедиться в том, что сделала только хуже, ведь Хейзел стопроцентно должны были накрыть тоскливые воспоминания и чувства из-за воспоминаний о доме и папе, однако истерика прекратилась.

     Взгляд девушки оставался печальным, но не убитым, как все прошедшие дни, глаза красными, но  дыхание стало полностью ровным.

     Кажется, воспоминания о папе приносят Хейзел не только боль. Она совсем немного ожила, а глаза с изумрудного цвета снежинками вокруг хрусталика впервые заблестели не от слёз.

      Я слабо улыбнулась, направив взгляд прямо в глаза Хейзел. Я с первого дня и до сих пор обожаю её глаза в любом состоянии. Они — одна из немногих прекрасных вещей, которые я могу созерцать в настоящее время, в получившейся обстановке.

     — Спасибо.

     Она не улыбнулась в ответ, но шепнула это так искренне и нежно, что мои губы растянулись в улыбке только больше. Глаза Хейзел тут же это отследили, перевели внимание на мой рот.

     Улыбка спала, все мышцы моего лица расслабились, а сердце забилось, потому что Хейзел так смотрела на меня только тогда, когда хотела поцеловать. Поняв это и вспомнив, я потеряла дыхание, сердцебиение, самообладание, контроль... Саму себя. Осталась только она, всё что у меня есть, самое важное, что только у меня есть.
Хейзел уже очень давно так на меня не смотрела...

     За всё это время, пока мы обе безуспешно пытались отойти от смерти Френа, я, кажется, забыла не только вкус губ Хейзел, но и разучилась целоваться.

     Нет. Это оказались совсем ненужные предрассудки.

     Мои губы подхватили и продолжили поцелуй через долю секунды после того, как к ним прикоснулись холодные и обветренные после улицы губы Хейзел. Их вкус ассоциировался у меня со свежим парным молоком, которое не спасало от жажды, только распаляло её. Мягкость её губ под слоем слегка обветренной кожи притягивала, поэтому я снова и снова проводила по ней языком и ласкала, стараясь хотя бы немного залечить, снова сделать губы мягкими, снова вернуть Хейзел, застрявшую в омуте утраты и из-за этого отдалившуюся от меня.

     Да, ощущать её руки на своей спине и талии гораздо приятнее, чем курить травку, спрятанную в коробку из-под конфет на кухне. Моё тело горело в этих прикосновениях, но когда пальцы Хейзел коснулись моего лица, слегка сжали скулы, не разрывая поцелуй, только притягивая ближе, я прогнулась в спине от удовольствия.

     Наши сплетённые в поцелуе губы не позволили мне показать всё наслаждение от происходящего в виде стона, который так и рвался наружу. Вместо этого я издала томный выдох, который тут же столкнулся с приоткрытыми губами Хейзел. Мой выдох вызвал у неё довольную улыбку. Я ощутила это, как и новое желание застонать, когда Хейзел снова крепко захватила мою губу своими.

     Пока мы обжигали друг друга вздохами, ласкали прикосновениями и поцелуями, тем самым пробуждая друг в друге всё то прекрасное и заснувшее мёртвым сном под натиском навалившихся огорчений и проблем, я почувствовала себя будто бы выпавшей из реальности.

     Боль, застилающая глаза слёзной пеленой, грубость и насилие, всё моё бренное существование осталось где-то позади, теперь уже не гордым, а завистливым взглядом смотря мне в спину. Потому что я обладаю вещью, способной уничтожить всё перечисленное. Счастьем. В эту секунду я особенно чётко понимаю это.

     Сейчас меня не волнует то, от чего у Хейзел случилась такая паника, но я бесконечно радуюсь тому, что в таком сложном состоянии она пошла домой, ко мне, а не искала утешения в косяке травы или ласках Найлы. Осознание того, что Хейзел нуждалась именно во мне, периодически сбивает моё и без того неровное дыхание.

     Я будто просыпаюсь, выныриваю из приятного дурмана и нехотя открываю глаза тогда, когда Хейзел отстраняется. Я не могу понять, в чём дело, пока она несколько секунд гладит мои волосы и смотрит в глаза немыслимо нежным и благодарным взглядом. Но когда она скидывает со своих плеч пальто и берёт меня за руку, чтобы отвести в спальню, я начинаю дрожать. Не знаю точно, от страха или возбуждения (в отношениях с Райаном эти два чувства со временем смешались и спутались).

     Заметив это, Хейзел обнимает меня. От её горячего дыхания над ухом я снова издаю выдох, томный, но неровный. Всё же немного скованности во мне есть, и Хейзел это чётко видит.

     Она запускает тёплые пальцы в мои волосы возле ушей и отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Её щеки слегка покраснели от возбуждения.

     — Ты всегда будешь бояться, если не попробуешь.

     Она знает, что я никогда не была в каких бы то ни было отношениях с девушками.

     — Но я никогда не стану заставлять тебя.

     Я больно закусываю свою губу, потому что резкий вдох холодного воздуха меня слегка отрезвил. Воспоминания о том, сколько раз Райан делал мне больно, а затем каялся, клялся, что этого не повторится, но это происходило снова и снова... Они наводнили мою голову.

     Удар. Я люблю тебя. Тебя никто не полюбит так сильно, как я, тебя даже родители бросили. Ты мне нужна. Ты ничего не сможешь без меня. Ты виновата, ты должна извиняться. Как же ты шикарна. У тебя нет достоинства, как и у твоего чёртового отца.

     — Бренда...

     Я поняла, что плачу, когда Хейзел в очередной раз прижала меня к себе и поцеловала в шею.

     Она не знает, что я потеряла себя, затравленная сначала родителями, а потом любимым человеком, который сначала показал мне, какого это — жить, будучи окружённой любовью и вниманием, а затем убил всё это, всё прекрасное во мне.

     — Спасибо, — я шепнула, улыбаясь сквозь слёзы уже потому, что даже в полуубитом городе, когда всем есть дело только до того, как прокормить себя, я смогла найти человека, который помогает мне смириться и немного забыть о прошлом.

     Хейзел хрипло усмехнулась, проведя ладонью по моей спине в последний раз, перед тем как отстраниться, чтобы снять одежду.

     — Ложись.