7. Влечение
Хейзел
Сидя сейчас прямо перед Френом и вынимая иглу из своей же вены, я чувствовала себя предателем.
Меня трясло, когда я решалась на это, потому что я и понятия не имела, как попасть иглой в вену, не то чтобы каким-то образом выкачать из неë немного крови. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я практически сделала из Френа подопытную крысу.
— А ты боялась, — он прошептал, слабо улыбнувшись.
От этой улыбки мне стало намного легче, словно по коже прошлось знойное тепло, но мысли о том, что я стану в глазах Френа злобным гением, отнявшим у человека жизнь ради создания вакцины, сильно напрягали. Я собиралась сделать вакцину от вируса из своей же крови.
— Я боюсь до сих пор, — я ответила, но уже с другим подтекстом, о чëм свидетельствовало отсутствие улыбки на моих губах.
Это было своеобразной подсказкой для Френа, потому что я уже не могла напрямую говорить о том, что меня волнует на самом деле. Было стыдно снова поднимать тему, в которой я сомневалась, а Френ был твëрдо уверен.
— Чего боишься? — он слегка раздражëнно вздохнул.
— Что не получится. И вообще, это плохая идея...
Я зажала в сгибе локтя вату, чтобы остановить кровь, и хотела подняться, но Френ остановил меня за запястье. Он подумал, что я собираюсь уйти?.. Или просто хотел создать зрительный контакт?.. Если последнее верно, то у него это без труда получилось.
— Это гениальная идея, — как бы ободряюще не звучали слова Френа, в них я слышала ассоциацию с тем самым злобным гением, — Я хочу это сделать, — теперь его тон был намного серьëзнее, голос тише, — Только ты можешь спасти меня, Хейзел. Я никому больше не нужен, а тебе доверяю, как себе.
— Бренда, — я прохрипела, тут же почувствовав ком в горле и даже слабое жжение в уголках глаз, предупреждающее о том, что слëзы вот-вот могут выступить наружу, — Она тоже хочет и может тебя спасти.
— Не без твоей поддержки и помощи.
Я кивнула. Это так.
В память врезалось сегодняшнее утро, а мысли о злобном гении в моём лице притуплялись на фоне сказанных Френом слов и воспоминаний, появившихся в моей голове.
Бренда думала лишь о том, чтобы помочь Френу. Она была так расстроена и сломлена, что легла спать отдельно, даже разбудила меня рано утром, чтобы я достала кровь, как обещала.
Мне было больно смотреть на то, как она преодолевает саму себя, делает, как она считает, что должна, чтобы помочь Френу. Я бы тоже не закрылась в себе на месяц или даже хотя бы на день, позволив страдать, не дала бы себе времени на печаль, зная, что Френ может почувствовать себя хуже или умереть в любой момент. Но то, что эту боль Бренда испытывала из-за меня, убивало. Вот из-за чего я была подавлена тоже.
— Мне страшно, — я прошептала, опустившись обратно, рядом с Френом, — И больно. Я не понимаю, что происходит, — на этот раз я всхлипнула, не понимая, что со мной творится, неосознанно дав эмоциям волю. Раньше я старалась не позволять себе такого. Сейчас это произошло само собой.
Френ не обнял меня, видимо, из недостатка сил. Я понимала почему, но нуждалась в этом, поэтому сама села к нему вплотную, утыкаясь головой в его ослабшее плечо.
— Фотоохота, Хейзел.
Я перестала всхлипывать, когда услышала хриплый голос над ухом. Воспоминания прошлись по телу холодком.
Когда власть только перешла к Саймону, а Френ залёг на дно из-за депрессии дикой силы, я ходила к нему каждый день.
Френу было настолько плохо, что он винил себя во всëм, в чём только мог, включая смерть друзей и близких, даже в появлении вируса.
И в один день ему стало лучше. Френ сначала был в состоянии полного восторга, но за довольно короткий промежуток времени снова стал собой, будто в остальное время его подменяли.
Я воспользовалась случаем и рассказала ему о своих переживаниях, о том, что Саймон истребляет больных в то время, когда Френ отсутствует. Хотя Саймон запретил. «Но что он может против нас?» — так я думала, но правильнее была бы фраза: «Что он может против Френа?», ведь достойным соперником Саймон всегда считал именно его. Так и было, потому что я была менее уверена в себе, чем Френ, чтобы идти против Саймона.
Тогда я сказала:
— Я боюсь, что он заставит всех. Я не могу ему противостоять.
Мои опасения были небеспочвенны. Я слишком боялась, что человечность потеряют все, кто состоит в нашей группе. Не говоря уже о том, что мне самой довелось испытать. Меня тогда впервые заставили убить человека. Я дрожала от ужаса, я не могла спать.
Я поняла, почему Френ не подорвался в ту же секунду, чтобы остановить Саймона. Френ понимал, что уже проиграл, и что люди хотят жить и есть, они отчаялись, и готовы на всё, чтобы выжить в наиболее хороших условиях. Саймон даëт им именно это — жизнь и еду. Поэтому они будут убивать, будут делать всё, что он скажет, но не отступятся. По крайней мере, не все. А для победы над Саймоном Френу нужны были все его сторонники, без исключения. Для безопасности, потому как только таким путëм можно было бы избежать новых стычек.
В фильмах люди бы восстали против подстрекателя даже в таком не выгодном положении, жертвуя всем, но мы простые люди из мегаполиса, который превратился в квест по выживанию. Все потеряли силу, тот пыл, что горел здесь в сердце каждого во время демонстраций и митингов, даже надежду.
Перед лицом смерти (в данном случае от голода, вируса, от руки Саймона) нет героев. Остаëтся повиноваться тому, кто забрался наверх, пусть даже случайно. У кого пушка, тот и прав.
Пусть даже оружие здесь было у многих, никто не осмеливался покушаться на главного головореза, буквально кормившего всех.
— Представь, что это фотоохота, — он говорил, когда я уже успокоилась.
— Я фотограф, а не убийца, Френ. Я не могу.
— Представь, что нет разницы.
Френ говорил со мной немного отрешëнно. Он искал лазейку, выход. Его мысли были заняты тем, чтобы обезвредить Саймона.
Мы оба понимали, что в первую очередь нельзя было подавать виду, что я против него и на самом деле защищаю Френа. И он заботился о том, чтобы я могла перенести то, что меня заставлял делать Саймон, сравнив жестокое убийство с буднями фотографа, заставив меня верить в это и представлять каждый раз, чтобы не свихнуться.
Мне было невероятно тяжело. Френу тоже, поэтому мы помогали друг другу.
Сейчас ощущалась та же атмосфера. И я понимала, почему Френ вспомнил именно «фотоохоту».
Теперь мне не хотелось думать о том, к чему всë это приведëт. Мне хотелось сделать всë возможное для моего Френа. На это было много причин. Например, моя любовь к нему. Но если быть полностью честной, больше всего наталкивала меня на действия вера в то, что Френ выздоровеет и поможет мне свергнуть Саймона и его политику.
Я верила в то, что мы сможем создать вакцину, хотя ужасно боялась. Но мне больше ничего и не оставалось. Это была единственная надежда, которая, превратившись в явь, очень возможно, вытащила бы всех нас из этой дыры.
— Прости, — я шепнула, отстраняясь и стирая слëзы, — У нас и так полно проблем. Я не должна позволять себе расклеиваться.
— Должна, — Френ притянул меня к себе обратно, — Ты должна хотя бы иногда давать себе поплакать.
Когда-то давно Френ сказал мне, что я смогу принять множество ударов перед тем, как упаду. Но в конечном счëте это произойдëт, поэтому нужно стараться не только уворачиваться и выдерживать боль, но и давать себе передышку, чтобы тяжесть происходящего не сломала меня резко и в самый неподходящий момент. Теперь, кажется, у него не было сил на то, чтобы сказать мне подобное. Но этот смысл содержался в его хриплом дыхании, моих воспоминаниях, я это чувствовала. Поэтому позволила себе дать слабину.
— Поплачь, — Френ произнëс, слегка сжав моë предплечье, — Впереди очень трудное время, нужно выплеснуть всë сейчас.
Сейчас я не хотела сорваться, хотела просто немного подумать о своей боли, поплакать, выпустить еë наружу. Но когда я стала думать о боли Бренды, меня даже затрясло. Я рыдала громко и безудержно, зная, что делаю Френу больно своими воплями, но остановиться не могла.
Я не хотела причинять Бренде боль, именно поэтому пошла к Найле. Я переспала с ней не из мести, а потому, что была расстроена, мне нужно было отвлечься. А ещë потому, что я не хотела отдавать эти эмоции Бренде.
Если Найла всë понимала и позволяла мне жаловаться, только не словами (по крайней мере, не напрямую), а действиями, то Бренду мне не хотелось делать своей подушкой, в которую я могла поплакать, на которой я могла бы отразить боль физическими ощущениями.
Я сделала это для неë, но я сделала это не так, как должна была. Я фактически изменила своим чувствам к ней, что было ещë больнее осознавать, хотя я толком не понимала, что чувствую.
Как бы я не была зла или расстроена, это прошло. Всë всегда проходит, даже страдания. Мне стало легче.
— Ты срываешься сейчас? — я прошептала, сглотнув, и снова уткнулась затылком в плечо Френа.
Та самая невероятная депрессия, тот восторг и вагон сил, что сменяли друг друга в эмоциональном состоянии Френа некоторое время назад, оказались симптомами биполярного расстройства. Мы поняли это поздно, когда я достала достаточно информации об этом, но факт оставался фактом — Френ заработал БАР (биполярное аффективное расстройство) и для преодоления его симптомов нужны были стабилизаторы настроения.
Если бы не это, я бы не поняла что творится с Брендой. Она казалась мне сумасшедшей, но когда я в очередной раз доставала стабилизаторы настроения для Френа, я поняла. Это оно. У Бренды тоже биполярное расстройство.
То, каким способом они оба стали жертвами расстройства, для меня было загадкой до сих пор.
Ровно так же, как и то, что вирус убивал. Обычно вирусы действуют, как паразиты — питаются за счëт другого организма. Состояние объекта, ставшего жертвой, ухудшается, но вирус не убивает организм, потому как может вместе с ним убить и себя. Но этот вирус действует как террорист-смертник. Он убивает организм, жертвуя и собой. Только сам вирус не становится менее распространяемым от этого. Нужно уничтожить эту заразу.
— Нет сил, — Френ произнëс, вздохнув так глубоко, что я почувствовала это спиной, — Но я чувствую, как меняются фазы. Сейчас, наверное, депрессивная.
Фазы биполярного расстройства — уникальная вещь. Организм выделяет в кровь те или иные гормоны, которые определяют настроение человека. Но при БАР он может выдать трëхдневную, недельную и даже месячную норму каких-либо гормонов за один раз. Поэтому человека, живущего с биполярным расстройством, может или распирать от радости, или убивать чувство виновности, бесполезности. Люди с БАР, не принимая помощи медикаментов и психиатров, живут из крайности в крайность — то в маниакальной, то в депрессивной фазе. И одна такая фаза может не заканчиваться на протяжении нескольких дней, месяцев, лет и закончиться чем-то плачевным.
— Я могу принести таблетки.
Я не скрывала боли в голосе. То, что Френ страдает без особой на то причины, было так же больно принимать, как то, что Бренда теперь испытывает ко мне отвращение.
Наверное...
Я так думаю, но надеюсь, что это обида, которую я могу исчерпать и исправить то, что натворила, противодействием. Я ведь смогу доказать, что Бренда и мои чувства к ней для меня значат намного больше, чем своеобразная поддержка Найлы?
И, в конце концов, она так расстроилась и поникла из-за того, что я сделала... Разве это не значит, что я тоже нравлюсь Бренде? Но, даже несмотря на это, есть ли у меня шанс на прощение?
— Не надо, оставь Бренде.
Бренда
Из-за того, что минувшим вечером рассказала Хейзел, нормально спать мне совсем не удавалось. Ком в горле, непонимание, боль, подобно смертоносной кислоте жгли меня изнутри.
Казалось, что от Хейзел подобного ожидать невозможно. Я и не ожидала. А теперь мучаюсь, утопая в отчаянии.
Я не могла спокойно сосуществовать с мыслями о том, что Хейзел что-то чувствовала ко мне, поэтому целовала её той ночью, когда меня лихорадило, а затем... Стоило мне испугаться этого и отказать ей, как она быстро нашла мне замену — провела отнюдь не невинную ночь со своей подругой, Найлой.
Неужели наша близость почти ничего не значила для неё, и Хейзел на самом деле плевать с кем она спит? Причём, в разных смыслах этого слова. Всю чёртову ночь я задавалась этим вопросом.
Сон и успокоение пришли ко мне всего на пару часов.
Я проснулась очень рано, и пока приводила себя в какой никакой порядок, думала о том, что раз мой иммунитет больше не ослаблен, нужно срочно что-то предпринимать, пробовать идею с лекарством для Френа.
Если пойти и разбудить Хейзел, чтобы она достала кровь иммуна, как и обещала, почти не составило труда, то ожидание, пока её не было, сводило меня с ума.
Что чувствует человек (бездарный полумедик) перед попыткой спасти другого человека от смертельного вируса, при этом тесно зная его близких (единственную и лучшую подругу)?
Ужас.
Судя по моим ледяным пальцам, тахикардии и ужасной головной боли в висках, давление сильно упало.
Я не представляла как буду в таком состоянии рассчитывать формулу вакцины, смешивать её, ещё и в таких условиях. Но я должна была.
Несмотря на то, что Хейзел сделала мне очень больно, я не могла пройти мимо её проблемы, тем более что шансы на успех были.
К тому же, я не собиралась отказываться от своего обещания и ответственности, прикрываясь задетыми чувствами. Френ не виноват в том, что произошло между нами с Хейзел (получается, что и Найлой тоже).
Ожидание было недолгим, но его было довольно сложно перенести.
Когда Хейзел пришла, я даже не стала спрашивать, как и где она нашла кровь. Я только попросила оставить меня одну, если она мне доверяет, просто чтобы стать хоть на толику спокойнее и увереннее в своих действиях. Взгляд Хейзел со стороны и её присутствие напрягали бы меня намного больше, чем, допустим, если бы мы были в разных комнатах.
Ощущение того, что времени остаётся всё меньше, а за стеной не менее сильно переживает Хейзел, всё же давило на меня и замедляло работу, поэтому я с горем пополам закончила только через час и ещё несколько минут мялась у двери, решаясь выйти.
И снова я была вынуждена погрузиться в ожидание.
Хейзел настояла на том, что самостоятельно разберётся с тем, как ввести то, что получилось, в вену Френа, и я не стала даже возражать, хотя изначально планировалось, что это сделаю я.
Немного раньше из-за перемен в настроении и простуды я была невменяемой, но теперь, несмотря на моральное опустошение и упавшее давление, я чувствовала себя гораздо лучше, даже могла немного думать. Но спорить с Хейзел мне совсем не хотелось, особенно когда наши отношения и так были заметно холоднее, чем раньше.
Возможно, это так глупо и наивно, но мысли о том, что сегодня я снова проведу лишь пару часов во сне посреди беспокойной ночи, меня обезнадëживали. Если бы я могла спать с Хейзел, как раньше, мне бы было намного теплее и спокойнее, я, наверное, смогла бы уснуть, а не мучиться в догадках о том, как себя чувствует Френ, в полном одиночестве.
Как себя чувствует Френ после той бурды, которую я сотворила?
Однако вот так забыть обо всëм и броситься Хейзел в объятия только потому что мне волнительно и страшно, я теперь не могла.
Я прожила слишком много времени в отношениях, в которых меня унижали, принуждали к чему-то или вообще не считали за человека. Теперь, когда у меня появилась хотя бы капля гордости и уважения к себе, я не хотела делать по отношению к Хейзел слишком близкие шаги, бросаться ей на шею... Потому что она одна мне нравилась, очень. А я, судя по всему, была одной из тех, кто нравился Хейзел.
Конечно, она переживала из-за нашей ссоры, это было видно по еë лицу и жестам. Возможно, она не хотела делать мне больно. Нет, она в чëм-то и виновна, но точно не в том, что мне так сокрушительно больно, она не такой человек. Просто так вышло, что я оказалась не единственной, с кем она может разделить свои чувства и кому может в них признаться.
И... Фактически, я не должна так себя вести и обижаться на неë. Но меня очень отталкивало то, что сначала она будто чувствовала ко мне что-то особенное, что тянуло еë ко мне, а потом это вдруг исчезло. Только потому, что я была не готова, потому что отказала.
Мне не хотелось, чтобы всë было так. Мне холодно и страшно без неë. Я понимала, что если так будет продолжаться, я должна буду уйти. И тогда настанет настоящий ужас. Ведь до этого времени мы жили сообща, делясь едой, одеждой и всем остальным. Держась вместе, мы побеждали вирус и весь мир.
Почему это должно так оборваться? Я не хочу... А Хейзел? Хочет?
Я не спала большую часть ночи и много нервничала, поэтому пока Хейзел не было, решила поспать на еë кровати, а не на том неудобном диване, на котором пыталась уснуть ночью.
Засыпая, я вжималась лицом в подушку, которая пропахла Хейзел, и молча, без всхлипов, без стонов, пускала слëзы, будто бы вместе с этим запахом вспоминала человека, которого больше нет.
Возможно, оно так и должно случиться, Хейзел больше не будет в моей жизни... Осталось придумать как это пережить...Жаль только, что мои слëзы не могли дать мне ответ на этот вопрос.
Не помню, что мне снилось, но, проснувшись, я первым делом заметила на своëм теле тëплое одеяло. Я не укрывалась, когда засыпала... Это могло значить только то, что Хейзел уже вернулась и заметила меня здесь.
Судя по темноте вокруг, я проспала очень долго, и уже ощущала голод, но по-прежнему не хотела вставать. Я знала, что если встану, мне придется столкнуться с Хейзел, а чем это чревато... не могла угадать. Но очень возможно, что чем-нибудь неприятным.
И я не могла ничего есть без неë. Мы всегда ели только вместе... Я даже не позволяла себе притрагиваться к холодильнику без ведома Хейзел, потому что и без того ощущала вину за то, что она меня кормит, а я даже отплатить ей за это ничем не могу.
Я поймала себя на мысли, что думаю только о ней. Сейчас нет даже такого сильного, как раньше, беспокойства о состоянии Френа. Разве так можно?.. Судя по всему, да.
Моя голова разрывается от мыслей, я не знаю что делать... И при этом я точно уверена только в том, что: хочу ли я видеть Хейзел? Да. Хочу ли уходить? Нет. И не только потому, что за пределами стен этого дома невероятно страшно находиться, особенно по ночам. Прежде всего, потому что она стала мне дорога.
Мне нужно было поговорить с Хейзел.
Моя обида давно ушла, осталось лишь ощущение повреждëнного достоинства, и объектом, который его повредил, была она.
Но я не верю, что она не хочет это исправить, не верю, что это еë не волнует, что все те поцелуи ничего не значили... И я успокоюсь, только когда узнаю всë об этом наверняка.
Я встала только через несколько минут, и довольно резко, поэтому голова слегка закружилась, но это меня не остановило. Я уже решила, что пойду поговорить с Хейзел прямо сейчас, что выслушаю еë и выскажусь сама, что мы во всëм разберëмся... А затем моë сердце сделало кульбит. Мы столкнулись в дверном проëме.
Хейзел
К вечеру я немного расклеилась. Хотела остаться с Френом, прикрываясь тем, что дома меня всë равно никто не ждëт, потому что Бренду я уже боялась считать за Хатико. Я сделала ей больно, она имеет полное право уйти, особенно теперь, когда помогла Френу всем, чем смогла.
Я специально оставила еë на некоторое одну, давая последнюю возможность на размышления, осознание. Чтобы она могла в тишине и одиночестве решить: уходить ей или дать мне шанс?
Одновременно с этим я боялась, что Бренда всë-таки уйдëт. А если останется, то останется там совсем одна, ночью, до тех пор пока я не успокоюсь и буду готова туда вернуться.
Френ заснул почти сразу после того как я ввела ему предполагаемую вакцину, поэтому совета спросить мне не удалось. К тому же, это было бы бессмысленно. Я настолько переживала за Бренду, что не смогла бы даже просто сидеть на одном месте.
Придя домой, я услышала гробовую тишину. Страх того, что Бренда действительно ушла, подтвердив все мои самые ужасные мысли и опасения, заставил меня вихрем пронестись по комнатам в еë поисках. И мой выдох нужно было слышать, когда я нашла еë в спальне, сладко спящей.
Однако волнение не ушло.
Я накрыла Бренду одеялом и вышла, чтобы не мешать спать, но в голове снова воцарилось жужжание мыслей о том, что же мне делать, когда она проснëтся.
Снова неоднозначно молчать? Сочувственно на неë смотреть? Извиниться? Выслушать?
Это даже спровоцировало головную боль, поэтому позже я направилась в спальню, в надежде найти хоть что-нибудь обезболивающее, прекрасно зная, что всë что у меня было я отдала Френу. Но вдруг что-нибудь осталось?..
Не знаю точно, что мной двигало в большей мере. Может, желание увидеть спящую Бренду снова, а может надежда на то, что какая-нибудь таблетка выпала из упаковки и лежит где-нибудь на дне коробки, в которой я храню лекарства. Ну, вернее сказать, то, что осталось от моей «коллекции» таблеток.
Чтобы решиться открыть дверь мне понадобилась всего пара секунд, но то, что Бренда так же стоит в неуверенности прямо за ней, я не ожидала, поэтому даже едва заметно вздрогнула.
— Давай поговорим?..
Я опомнилась уже после того как мои губы прошептали эти слова. Моë тело будто действовало отдельно от мозга, я на пару секунд выпала из реальности и думала над тем, что только что произошло, отчасти потому что лицо Бренды смягчилось ещë больше, а ожидала я обратного.
Черты лица девушки были полностью расслаблены, но затем уголки её губ даже слегка приподнялись, блестящие глаза распахнулись. Этот взгляд был открытым, она смотрела мне прямо в глаза, будто ни в чëм меня не подозревала, ни в чëм не винила.
Уже сейчас у меня сложилось впечатление, что этот разговор будет тëплым, и закончится хорошо. Я почувствовала себя увереннее только потому, что Бренда посмотрела на меня более чем ободряюще.
— Да.
Чтобы немного успокоиться, я оттянула момент тем, что заваривала чай. Разве это не одно из составляющих душевных разговоров? Тëплых, атмосферных. Почему-то эта ассоциация давала мне ещë большую надежду на применение с Брендой.
— Я...
Я резко выдохнула. Сейчас, когда я не могла и не знала, как начать, на меня давили даже стены вокруг. И теперь всë казалось таким глупым... Я на секунду поверила в то, что у меня ничего не получится и мы снова придëм ни к чему.
— Не надо, — Бренда произнесла, заглянув мне в глаза, и слабо улыбнулась, когда я вопросительно свела брови, — Ты говорила, что твой папа был пожарным...— девушка произнесла, задумчиво сужая глаза, будто вспоминая о каком-то неточном факте.
Сначала я не поняла чего хочет Бренда, какого ответа она от меня ждëт, но когда я под её инициативой начала рассказывать всю ту череду событий, начиная от наших с папой игр и совместного времяпровождения, заканчивая его героической смертью, поняла, что Бренда пытается помочь мне разговориться. А потом отбросила эти мысли. Потому что мне нужно было раскрыться, неосознанно. Перестать думать. Главная и наиболее значимая тема, касающаяся моих поступков, должна была придти на ум сама. Но я ощущала, что ещë не время. К тому же, я не могла не спросить у Бренды что-то такое же в ответ.
— А маму я даже не помню, — я пожала плечами в заключение истории, — А твои родители... Они... Живы?
Безусловно я боялась задеть какую-нибудь больную тему для Бренды, и это вполне могли оказаться родители. Но для меня эта тема уже в большинстве ситуаций была как воспоминание, тëплое, с печальным концом. Я лишь иногда могла добить себя скорбью по родителям, когда мне было чрезмерно плохо и нужно было вырвать из себя этот клубок боли, выпустить со слезами.
К счастью, Бренда снова улыбнулась. Но еë рассказ не был полностью оптимистичным.
Когда она рассказывала про своего отца, я представляла высокого темноволосого мужчину с грубыми руками и мужественными, слегка уставшими чертами лица, зато таким нежным взглядом и тëплым тембром голоса, что начала улыбаться сама.
На протяжении всего рассказа Бренды я следила за еë мимикой, стараясь представить человека, на которого она похожа, еë отца, и постоянно проводила параллели к своему папе. Наши отцы оба были чудесными храбрыми людьми, но в случае Бренды всë испортили какие-то психологические механизмы, давление или сложности, а в моей ситуации всë закончилось папиной смертью.
Когда Бренда замолчала, я не ощутила неловкости. Это было просто достойное завершение еë рассказа, который я слушала с особенным интересом. И одновременно это было знаком для меня: говори.
— Бренда, прости меня... Пожалуйста, — я спешно добавила «пожалуйста», потому как изначально сказанное мной предложение, пусть и таким нежным тоном, звучало, на мой взгляд, едва не как угроза, принуждение, — Я не хотела тебя задеть, я хотела как лучше... Я не могла использовать тебя, как подушку, в которую могу плакать, если мне плохо, использовать для снятия стресса... Меня задели твои слова, поэтому я почувствовала себя ещë хуже и захотела от этого избавиться. Я не хотела никак тебе мстить...
— Я надеялась, что ты это скажешь, — Бренда шепнула, когда я запнулась, запутавшись в мыслях.
Сказать хотелось очень многое, поэтому я путалась в словах, надеясь не прозвучать ещë более глупо или неправильно, и не усугубить ситуацию.
Кажется, мои попытки не были напрасными. Бренда придвинулась ко мне ближе, робко коснувшись ладонью моего колена, а взгляд еë был таким тëплым, что я с трудом преодолела желание коснуться подушечками пальцев еë лица, убедиться в том, что она реальна, что я действительно смогла получить шанс на её внимание, понимание, возможно, прощение.
— Не думай, пожалуйста, что ты для меня ничего не значишь... Что мои поцелуи ничего не значили.
Не знаю, каким образом я осмелела для этой фразы, но она первая пришла мне в голову, когда я думала о том, что скажу Бренде. И была самой искренней. Не сказать еë приравнивалось бы к тому, что я опустила бы половину своих мыслей на этот счëт, умолчала бы об этом. Но теперь, особенно когда Бренда изменилась в лице, я поняла, что сказала это не зря.
Еë скулы опустились, а глаза стали ещë более глубокими, я смотрела будто в саму еë душу через призму карих радужек, ощущая, как теперь ей тепло и хорошо в моëм присутствии. Она убеждалась в том, что важна для меня.
Еë глаза опустились, слегка прикрываясь веками и ресницами, и я уже была готова считать каждую еë ресничку, наслаждаясь этим смущëнным взглядом, пока меня не ошпарило осознание того, что Бренда смотрит на мои губы.
Этот то, о чëм я думаю? Она хочет этого?
— Можно я поцелую тебя? — я шепчу, восхваляя свою смелость сегодня в который раз, в том числе хвалю себя за то, что не целую еë без разрешения, не повторяю своих ошибок.
Надеюсь, это чего-нибудь стоит в глазах Бренды, и она заметила, как мои пальцы дрожат. Из-за неë. Всë это принадлежит ей. Я принадлежу ей, и я убедилась в этом за недавнее, пусть и короткое, время своих страданий.
— Да.
Я поймала выдох Бренды свои ртом, прежде чем нежно обхватить губами еë верхнюю губу, и ощутила волну мурашек, когда еë язык коснулся внутренней стороны моих губ.
Целуя Бренду, сплетая наши губы раз за разом всë новыми оборотами, которые подпитывались сладкими причмоками и вздохами, я вновь понимала, что между нами чертовски много общего.
И если то, что для возникновения влюблëнности нужна общая вещь или воспоминание из детства, прошлого, то я дошла до этой стадии. Наши отцы — самая сильная по эмоциональности точка соприкосновения между мной и Брендой.
Но ощущает ли она тоже самое? Насколько для Бренды важно то, что этот поцелуй, сквозь который она так улыбается, с девушкой, и имеет ли это для неё отрицательное значение?