Смертник-F31

   Бренда

     Я просыпаюсь в половину пятого утра.

     Мы с Хейзел ещё ни о чём не договаривались, и я не представляю, как я это сделаю, но моё обещание помочь Френу сводит меня с ума.

     Ощущается, будто ночь перед экзаменом. Наверное, поэтому я не могу уснуть дальше. Хотя, если учесть, что я ненавидела то место, где училась, то можно даже не сравнивать эти вещи, ведь я не переживала, что не сдам какой-то из экзаменов. Наоборот, если бы я что-то не сдала, то смогла бы без угрызений совести вылететь оттуда и заниматься, наконец, тем, чем хочу.

     Когда я ухожу на кухню и завариваю чай, становится чуточку легче. Но на улице явно похолодало настолько сильно, что холод, сгущающийся вокруг меня, пробил моё тело на озноб, заставляющий моё тело дрожать, и ввёл меня в ещё большую тревогу.

     Я стараюсь не накручивать себя, но тут же говорю себе, что я должна сделать это сегодня. Френ болен, тянуть некуда, а я в ожидании скорее сойду с ума.

     Постоянно сглатывая, я смакую каждый глоток чая во рту, пока он окончательно не остывает, а потом уже глотаю, пытаясь согреться... и всё равно здесь слишком тесно от холода.

     Где сейчас мои родители? Да, самое время об этом задуматься, поплакать, пока Хейзел не видит. Но сначала накрутить себя тем, что не сказала им ни слова любви перед их возможной смертью. От бомбы они погибли или от вируса? А может убивают больных? Им бы подошло такое.

     Даже Мерлин Монро бы замолчала от изумления и удовольствия, только заслышав, как поёт мой отец. Мама полюбила его за это в молодости.

     Будучи маленькой, я просила его петь всегда, каждую удобную минутку, а когда он подыгрывал на гитаре, танцевала. Папа брал меня в лес, чтобы охотиться. Хотя маме не нравилась эта идея, я ведь девочка. Да и лицензия на охоту стоила немало. Но я сама хотела.

     Я просилась с папой в лес не за тем, чтобы наблюдать, как такой огромный мужчина, как мой отец, убивает животных. Я рвалась с ним в путешествие ради того, чтобы сначала провести несколько часов в поездке, в машине, где мы пели старые песни вместе, а потом вкусно поесть мяса, приготовленного на костре, и заснуть в палатке с папой в обнимку из-за того холода, что ночью выделяют растения.

     Дома у меня не было такой роскоши даже близко. 

     Я всегда была папиной дочкой. Благодаря ему, у меня полно воспоминаний из детства.  Я помню всё, будто не моментами, а день за днём. Из детства.

      Папа сильно изменился, когда у нас уже стало не хватать денег на его охоту, любые вылазки, иногда даже на еду. Всё уходило на налоги, и папа погряз в работе, почти сошёл с ума.

     С того дня, когда в мои одиннадцать лет я впервые отказалась от поездки на охоту (была причина), будто пошёл обратный отсчёт. В тот день, когда он вернулся, причём, рано, я в последний раз слышала, как он тихо поёт, разделывая мясо кроликов и куропаток. Делал вид, что всё хорошо. В тот день он едва не убил своего друга. А ко мне даже не подошёл.

     Почему мама стала такой жестокой? Я думаю, она всегда была такой. Просто я была так привязана к хорошему папе, что почти этого не замечала, он почти не оставлял нас наедине, даже забирал меня на охоту от неё. Но когда они оба на меня ополчились, стали для меня правом, обязанностью и законом, я осознала. Это началось с моей бабушки по маминой линии, а закончилось на папе, потому что я не поддалась.

     Жестокость заразительна, как и любой порок. Если ты слеп, глуп, или слаб. Папе не подходило ни одно из этих трёх определений, и я долго думала, почему так случилось. Потому что я не знала, как ему сложно батрачить семнадцать часов в день, а потом ещё и натыкаться на маму, а значит, на скандалы.

     Мне тоже было тяжело, но я сделалась не жестокой, а забитой в угол, закрытой.

     Иногда, когда я ужинала уже ночью вместе с папой из-за его графика, я тихо напоминала ему про его голос, пыталась напомнить песни. Он молча смотрел в тарелку и каждый раз его скулы играли, но когда я коснулась его любимой, он зарычал на меня.

     — Закрой рот.

     Я закрыла рот и пошла спать. Мне было не вернуть совершенно очаровательного мужчину, который либо выбрал себе не ту жену, которая со временем его съела, либо просто не смог преодолеть это разного рода давление из-за недостатка отдыха или даже внимания.

     Наверное, поэтому у меня не было парней до Райана. Я слишком ненавидела себя, мама вечно говорила, что я нахлебница, ужасная дочь, потому что помимо забот, которые она мне поручала, у меня были нескончаемые уроки. И я в это поверила, когда папа погряз в быте и его глаза потухли. Я тоже потухла. Я винила себя за наши ссоры, за их ссоры, мало того, считала себя их очагом.

     Райан помог мне почувствовать себя желанной. Я поддалась на его комплименты и сделалась живой, но настолько, чтобы ему хотелось меня защищать, держать рядом с собой, быть слабее него. как оказалось, я перестаралась.

      Я очнулась, когда всхлипнула. От одной мысли появились слёзы, от десяти мыслей — истерика. Какая же я всё-таки слабая. Зачем я пытаюсь казаться сильной?

     Не могу больше, не могу. Откуда взялась моя тяга к жизни, что я в тот же день, когда умер Райан, поплелась к Саймону в шахту метро? До всех вирус доберётся, все умрут, и я, и Хейзел, и её Френ, если он уже не мёртв.

     Я никому не помогу, я не верю в себя совершенно. Я здесь никто, трачу воздух (вдруг он тоже скоро будет роскошью, как сейчас питьевая вода?). Я не нужна никому с одиннадцати лет, даже Райану я уже давно не была нужна, но до сих пор я не понимаю, почему он держал меня рядом с собой.

     Слышу визг.

     Надо же, а мне казалось, что я погрязла в своём мире, в каком-то тёмном барьере ужасных мыслей и воспоминаний, из которого Хейзел придётся меня вынимать силой и ледяной водой, если не искусственным дыханием.

     Меня трясёт.

     Хейзел.

     Я никому так не нужна, как ей. Особенно сейчас.

   Хейзел
     Я сплю долго.

     Кажется, я ещё никогда в жизни так не цеплялась за сон, потому что время от времени я чувствую свои вздохи лёгкими, осознавая, что я сплю, но тёмный омут утаскивает меня обратно, и я снова проваливаюсь в беспамятство.

     Я стою на пустом и мёртвом пирсе, обхватывая себя руками, чтобы безжалостный ветер с моря к чёрту не сорвал с меня кардиган без молнии и пуговиц.

     Море отступило от берега на восемь сотен метров. От края пирса — на шесть с лишним сотен. Иммуны, правительство... все думают, нас это остановит, если мы умудрились выжить после бомбы. Этим мы и пользуемся, когда едем в другие города за едой, хорошей водой и одеждой. Вода стремительно уходит непонятно куда, порты стоят, а значит, за ними никто не смотрит. Хотя, возможно, контролировать границы просто некому.

     Вода почти в километре от начала пирса и волнорезов. Чаек и некоторых других птиц теперь можно увидеть только на островках и холмах, если идти дальше по берегу и найти настолько изогнутый крутой берег, заточенный водой, что он подступает почти к самой воде.

     Я не знаю, зачем я здесь, не помню, как я тут оказалась. Как я очутилась тут? Бросила Бренду? Я не показывала ей это место. Оглядываюсь. Её нигде нет.

     Но мне нравится эта идея. Быть тут. Если слегка повернуть голову набок, чтобы не сталкиваться носом с потоком ветра, слышно слабый шум волн.

     Я улыбаюсь, пока со всех ног бегу к воде, полностью уверенная в своих силах. Я бегу, зная, что мне нужно бежать почти километр, чтобы отчётливее почувствовать привкус солёного воздуха и йода на языке, хотя даже в городе (точнее в том, что от него осталось)  ветер влажный от морской воды.

     Я бегу, пока не замечаю, что сильный ветер, рождающийся где-то в открытом море и несущийся к суше, подбивает меня в спину. Но я же бегу лицом к морю, разве от ветра у меня не должны слезиться глаза, разве он не должен дуть мне в лицо?

     Я медленно останавливаюсь и оборачиваюсь вокруг себя, пытаясь понять, что произошло, как вдруг стая чаек проносится к морю на высоте моего роста с неестественно быстрой скоростью.

     Подрываясь из лежачего положения, я замечаю, что рядом нет Бренды.

     Во сне чайка врезалась клювом мне прямо в лицо, поэтому теперь я учащённо дышу, радуясь, что не испытала боли, и оглядываюсь.

     Как мне казалось, я проспала целую вечность, и Бренда вот-вот решит разбудить меня. Она не будет ничего есть одна, без меня. Мы всегда завтракаем вместе. Но к моему удивлению, механические часы показывают почти семь утра. 

     Выдыхая, я ощущаю, как меня лихорадит. Холодно, но я вся горю, по спине стекает пот, в том месте моя футболка мокрая.

     Что же делать?..

     Не могу собрать мысли. У меня температура? Что всё это значит? Как себя сейчас лечить? Что предпринять?

     Я снова падаю на подушку и зарываюсь в одеяло с головой, пытаясь согреться, но тут же слышу быстрые шаги.

     — Хейзел?

     Бренда сразу же садится ко мне на кровать и трогает мой лоб, скулы, волосы.

     — Ты чего? Ты... кричала? Что с тобой? Ты дрожишь.

      Я замечаю, что Бренда тоже дрожит и нелепо повторяется, едва формируя предложения.

      — Температуры нет? — я хриплю, сглатывая.

      Бренда снова касается рукой моего лба.

     — Вроде нет.

     — Тогда ложись рядом.

     Я накрываю одеялом нас обеих, а со стула рядом с кроватью ещё забираю тёплый колючий плед и натаскиваю его сверху на одеяло.

     — Сегодня холодно, — Бренда говорит, прижимаясь ко мне, и я ощущаю её дрожь всеми участками своего тела, которые касаются её, — Видимо, ночью была минусовая температура.

     Я выдыхаю. Чёрт, это совсем неожиданно и не вовремя.

     — Позже достанем ещё бензина для насоса отопления, — я хриплю, уже прикрывая глаза, и тоже жмусь к Бренде, чтобы согреть тело и душу.

   Бренда
     Это случилось, когда мне было десять лет.

     Папа уже который раз брал с нами на охоту своего друга. Тот, посмею заметить, был не слишком добр по отношению ко мне.

     Всю ночь мы с папой спали в палатке в обнимку вдвоём, в куртках и под одеялом, но утром меня разбудил Уинстон — тот самый его друг.

     — Доброе утро, солнышко, — он обратился ко мне так единожды, и мне стоило напрячься, но я была слишком сонной, — Завтракать собираешься?

     От ворвавшегося в палатку запаха жареной колбасы, притащенной явно из дома, я взбодрилась. Сначала потёрла ладонями глаза, сонно улыбнулась, а затем приняла сидячее положение. 

     Неужели я не противна этому мужчине? Судя по тому, как он вёл себя ранее, моё общество было ему неприятно. К чему же сейчас такая вежливость, ласка? Или я ошибалась?

     — Буду.

     — Тогда выходи.

     Только обуваясь, я ещё спросонья заметила, что папы рядом нет. И на поляне, где мы разбили лагерь, его тоже нигде не было видно.

     — Где папа? — я спросила, уже пережёвывая колбасу с немного чёрствым ржаным хлебом. Папа не появлялся ни разу за всё время, пока мы с Уинстоном завтракали.

     — Пошёл караулить зайчиков и куропаток в травке.

     Я улыбнулась этой фразе, потому что она звучала игриво, именно так, будто взрослый говорит с ребёнком, по возрасту ещё младше меня.

     После завтрака я поблагодарила Уинстона за еду и забрала с собой чай в колпачке от термоса, когда пошла к кустам малины. Мной двигала мысль, что папа обрадуется, если я принесу ему ягод.

     Несомненно, меня смущало присутствие Уинстона. Он напрягал меня в целом. Своим взглядом, видом, нравом и переменчивостью Уинстон напоминал тюремщика. Не понимаю, как папа мог с ним связаться. Однако, я молчала. Меньше всего мне хотелось расстроить папу своей неприязнью к его знакомым. Но меня немного обижало то, что наш личный с ним отдых теперь разделяет кто-то посторонний.

     Я чувствовала взгляд Уинстона спиной, было ужасно неловко даже двигаться, помню как сейчас. Я старалась спрятаться за кустами, отвлекаясь на чай в другой руке, и продолжала обрывать малиновые кусты, бросая ягоды в алюминиевую чашку, стоящую на земле.

     — Тебе помочь?

     — Нет, спасибо.

     Я говорила «спасибо» в любой удобной ситуации. Этому меня научил папа, только он иногда ещё добавлял пожелание счастья и здоровья, в силу своей доброжелательности и миролюбивости.

      Я говорила это, чтобы показать свою схожесть с самым прекрасным человеком на планете — моим папой, но конкретно сейчас я старалась защититься, задобрить Уинстона своей вежливостью, чтобы он оставил меня в покое, наедине с тем, чем я занята, и вернулся на место.

     Однажды я думала (слишком часто, но именно в тот вечер я многое пересмотрела) об этой ситуации перед сном и поняла, зачем я это сделала. Тогда, в десять лет, я не осознавала, зачем мне это было нужно. Сработала защитная реакция.

     Уинстон не ушёл, как ожидалось.

     — Ты сильно занята?

     Он говорил с улыбкой.

     — Очень-очень.

     Я снова защищалась.

    — И поиграть не хочешь? Твой папа велел мне веселить тебя.

     Папа велел?

     Это сработало, как голосовой ввод пароля к моему сознанию. 

    Какая умелая ловушка, Уинстон. Жаль, тогда я этого не поняла. Не было у папы к нему никакой просьбы. Папа вообще надеялся, что никто из нас двоих не проснётся до его прихода, или, как минимум, не пересечётся.

     Я развернулась, бросив ещё горстку ягод в чашку.

     Я посчитала, что папа доверяет этому человеку, раз он оставил спящую меня с ним. Он ещё и позаботился о том, чтобы я не заскучала. Я так думала в то время.

     — А во что играть? — я снова сорвала несколько ягод, повернувшись обратно. 

     То, что этот жест так и кричал: «Ну же, я отвлеклась! Заинтересуй меня игрой!», я тоже поняла только потом.

     — А в животных, — мужчина теперь присел, опустившись на одно колено, и развернул меня к себе за плечо. Его ладони были просто огромными.

     — Как это?

     — Для этого надо раздеться.

     Я тогда ничего не поняла. Только удивлённо и вопросительно смотрела на мужчину, Уинстона, который отстранился, чтобы снять с себя застиранную клетчатую рубашку и такую же серую майку под ней.

     — Ты будешь играть со мной? Животным не нужна одежда.

     Говоря это, Уинстон потянулся к молнии моей розовой новенькой кофточки.

     Даже здесь, в лесу, я была в новой и чистой одежде, а не в той, которую не жаль для вылазки. Если папа сам ходил три года подряд в одних и тех же штанах на работу, охоту и в соседний магазин, то меня каждый сезон наряжал в новое. Он говорил, что я должна выглядеть лучше всех, потому что я его девочка.

     Я окончательно потерялась. Папа не учил меня, не говорил, что делать, если противный полуголый мужчина с пивным животом, сальными волосами и грязью под ногтями, тебя раздевает.

     Может, если на месте Уинстона был другой мужчина, который мне бы понравился и с которым мы бы ладили, я на всё бы согласилась. Но к моему счастью это был всего лишь Уинстон, его поведение мне чертовски не понравилось.

     Я разозлилась и ударила его по руке, а когда он не отстал, плеснула прямо на его голую грудь горячий чай и побежала к машине.

     Меня здорово напугало его звероподобное рычание от боли после пролитого мной горячего чая, ещё и то, что он сразу понёсся вслед за мной.

     Я успела запрыгнуть в машину, но не успела в ней закрыться. Сердце стучало как у зайца во время выстрела, свиста пули из ружья где-то поблизости.

     Уинстон тут же рывком открыл переднюю дверь, и потащил меня на себя как раз в тот момент, когда я пыталась перелезть на задние сидения.

     Я кричала и пинала его ногами, пока не увидела через лобовое стекло папу.

     Я не могла его позвать. Уинстон стискивал пальцами мои щёки, заставляя смотреть на себя.

     — Если твой отец об этом узнает, я тебя...

     Он рычит, скалится, брызгает слюной, как пеной бешенства изо рта, и я начинаю пытаться звать папу, но тут же замолкаю. Мужчина ловит мою слабость. Когда он успел распознать её?

     — Тебя я не трону. Твоему отцу конец.

     После этого меня трясло полдня. Папа думал, что у меня температура, поэтому отдал мне свою ветровку, и заставил сидеть в машине, пока сам ходил собирать ловушки для мелких зверей, силки и палатки, а затем мы поехали домой.

     До сих пор не знаю, откуда он узнал о случившемся, но я слышала его разговор с мамой. Его остановила только уголовная ответственность, иначе он бы убил Уинстона.

     Поэтому меня так воротит от Саймона. Переменчивый, хитрый и резкий, он напоминает мне Уинстона.

     Сначала мне казалось, что он подхватил вирус. Он был раздражительным каждый раз, когда я появлялась у его дома. Иногда я даже слышала, как он кашлял, но прячась, чтобы не распугать покупателей и не потерять авторитет перед коллегами. Точнее теми, кого он держал в страхе. Видимо, кроме Хейзел, которая на первый взгляд не слишком-то его и боялась (за что он её и ненавидел).

     Я до сих пор считаю, что она совсем его не боится. Она вообще ничего не боится. Я сомневаюсь, что она хоть когда-нибудь опускала руки. Однако сегодня я впервые увидела, как она бьётся в истерике.

     Меня это не напугало, потому что я сама была едва не на грани, почти в таком же состоянии, но я даже смогла ей немного помочь. Да, видимо, простым теплом своего тела. Своим присутствием.

     Без понятия, что случилось, но я попробую это узнать, когда проснусь. (Надеюсь, я проснусь не от конвульсий или собственных всхлипов.) Когда мне перестанет сниться Уинстон.

   Хейзел
     Когда мы обе просыпаемся, принимаем решение на счёт три быстро выскочить из постели и сразу же надеть на себя что-нибудь тёплое как можно быстрее.

     Обе смеемся, пока считаем до трёх, но затем срываемся с места, падаем, запутавшись в одеяле, в шутку дерёмся, обосновывая это тем, что так будет только теплее, но после всё же одеваемся.

     Я не хотела брать Бренду с собой в шахту метро. Там Саймон, он снова будет говорить что-то в наш адрес, пытаясь унизить. А всё потому, что мне на него плевать. Я остаюсь там только чтобы есть, когда хочу.

     Меня слегка мутит от мыслей о Френе. Нужно что-то делать, но сегодня я явно не в состоянии, хотя мне удаётся даже смеяться с Брендой.

     Когда я прихожу в шахту, первым делом захожу к Френу.

     Сегодня он даже улыбается, пока я кормлю его, даже ест сам!

     Стараясь не накручивать себя по поводу того, что последние дни бывают самыми лучшими, ухожу, оставив ему еды ещё на вечер и утро.

     Настроение немного улучшилось, а мысли после ещё нескольких часов сна немного пришли в норму, мозг почти перезагрузился, так что теперь мне в разы легче.

     Когда я прихожу обратно и включаю отопление, я замечаю, что Бренда особенно задумчива.

     Я посчитала бы это нормальным, если бы она помогала мне прямо сейчас и просто пыталась понять, как это работает, но она только сидит за столом, смотря в пустую чашку.

     — Ты снова ничего не ела? — я выдыхаю.

     Бренда мне в ответ только напряжённо улыбается.

     — Всё понятно, — я смеюсь, пытаясь сделать из ситуации шутку, но даже по нашим с Брендой глазам сегодня видно — мы морально истощены своим же сознанием.

      — Что тебе снилось? — Бренда негромко говорит, прерывая тишину, пока ест.

     — Птицы, — я сглатываю, — А тебе?

     — Птицы? — она поднимает глаза вместо ответа.

     — Стая сумасшедших чаек у пирса, — я поясняю, надеясь, что Бренда по моему взгляду поймёт — я всё ещё жду её ответа.

     — Озабоченный маньяк из детства, — она сдержанно отвечает, точно так же, как я, будто это нисколько не подкосило её, не заставило даже поплакать и не принесло своей травмы.

     — Маньяк из детства? — я говорю, уже более сочувственно сводя брови.

     Пусть мои проблемы не волнуют Бренду, я справлюсь. Но если она хочет выговориться, или помощи, я здесь, пусть она знает это.

     Бренда опускает взгляд, и тут же по крыше начинает стучать дождь. Секунду назад была полная тишина, а теперь по крыше барабанит целый поток.

     — Дождь, — Бренда улыбается, тут же кидая вилку на стол и убегая к выходу.

     Я бросаюсь за ней.

     — Ты чего?! — я кричу, пытаясь поймать её, — Ты заболеешь, на улице холодина! Дождь наверняка ледяной!

     Но Бренда как не слышит.

     Она раздевается до футболки с бермудами и выбегает под дождь, прямо босиком.

     Бренда смеётся, расставляя руки, будто ждёт от ледяной воды, льющейся с неба, объятий. И её тут же обдаёт потоком воды, который образовался и столкнулся с её телом благодаря ветру.

     Я в замешательстве. Стою, не двигаясь. Не знаю, что ещё я чувствую. Впервые за долгое время мне хочется упасть на колени и разрыдаться от безысходности.

     Этой девчонке совсем плевать на то, что будет со мной, если она умрёт, заболеет? Если не просто заболеет, а заработает вирус? Тогда её дыхательным путям конец. А я снова останусь одна. В темноте и холоде, для экономии.

     Она только что чуть не плакала, смотрела в стену, явно запутавшись в собственных мыслях, а теперь смеётся, как душевнобольная, танцуя под дождём.

     Когда я завожу Бренду в дом, она бьётся в лихорадке и истерично смеётся, но меня не отталкивает.

     Глупая, ненормальная.

     Я до сих пор не осознаю, что происходит, что это вообще было, но действую не машинально.

     Я отвожу Бренду в ванную и обдаю тёплой, почти горячей водой. Затем заставляю завернуться в простынь, чтобы не замёрзла, и веду в спальню, почти тащу на себе.

     Мне стоит думать о её состоянии. Но когда мне думать, если внутри всё плавится и пульсирует от вида того, как тонкая ткань простыни прилипает к её мокрому телу?

     Бренда томно дышит, но у неё нет жара. Она ведёт себя так, будто лишена сил. Она не стала бы притворяться, и это волнует меня... До тех пор, пока я не начинаю стирать с её кожи воду полотенцем и помогать надевать сухую одежду.

      Когда-то я сама додумывала то, как выглядят участки её тела там, где мне не видно, мечтала об этом. Увидеть, коснуться... Но не теперь, когда я смотрю и касаюсь.