Смертник-F31

   Бренда
     Я не обезумела.

     Первое время мне казалось, что я сойду с ума. Я плакала. Я кричала. Я пыталась вырваться из своего же тела, чтобы не чувствовать такой боли. Боли за то, что я осталась одна. Девушка, сломленная абьюзивными отношениями и потрясениями другого рода, ещё и оставшаяся совершенно одна в вымирающем и жестоком городе. Больше я ничего из себя не представляла.

     Мне бы не помешало стать хоть немного похожей на себя прежнюю, но Райан сделал всё, чтобы этого больше никогда не случилось. Я ослабла морально и физически, похоже, до конца дней.

     Райан был первым моим парнем, с которым меня связали серьёзные отношения. Не сказать, что всё шло к свадьбе (совсем нет, мы даже об этом не говорили), но он стал первым, кому я смогла довериться.

     У меня были мальчики, парни, интрижки, поцелуи тайком на лестнице, даже разбитое, как мне казалось, сердце. Но никто из моих бывших парней не вселял мне такого доверия, как Райан. Я говорила ему всё, плакала при нём, высказывала все сомнения. Иногда Райан сам просил устраивать вечера откровений.

     Это были самые счастливые вечера в моей жизни. Я пила ягодный чай, а Райан иногда добавлял в свою чашку с чаем алкоголь. Сначала он выслушивал меня, потом я его. И такие вечера всегда заканчивались нежностью, будь то поцелуи или более интимная близость.

     Я ощущала буквально крылья за спиной от счастья и осознания, что нашла своего человека, который может меня понять и поддержать. Но всё это было иллюзией, чтобы удерживать меня возле себя как можно дольше. Райан, всё-таки, отлично мной манипулировал. Он влюбил меня в себя, чтобы я уже не смогла уйти, если вдруг он озвереет или (и) покажет себя настоящего. Но я сама тоже в этом виновата.

     Когда мы ещё не были вместе, я была инициатором нашего общения. Я нередко вела себя так, будто была слабой и несчастной, а когда видела жалость на лице Райана, лучезарно улыбалась и благодарила его за то, что он рядом. Я до последнего не принимала, что уже по привычке показываю свою слабую сторону и открываюсь малознакомому парню, чем позволяю ему чувствовать себя более мужественным и сильным, способным защитить меня. И Райан прикипел ко мне, соответственно, старался произвести лучшее впечатление о себе.

     А затем началась совсем другая игра. По правилам Райана.

     Первые два дня я пряталась.

     Я больше не тронула тело Райана после того, как не нащупала пульса ни на одной из его вен на шее, запястьях. Просто отныне спала в своей комнате, если теперь её можно было так назвать.

     У меня ещё оставалось немного воды, буквально на пять глотков. Но денег совсем не было.

     Вместе со смертью Райана, отнюдь, не умер мой стимул жить. Я могла жить без него, кажется, всё то время, пока терзалась сомнениями: бросить мне его или остаться? Жаль, что я разобралась в этом только после смерти парня, хотя, возможно его смерть спасла мне жизнь... Кто знал, как далеко зайдёт насилие, и затянутся мои раздумья?

     Думать о том, где достать еду, было сложно, совсем не было сил, но мне не пришлось усиленно делать и это, инстинкты делали всё за меня, в том числе, привели в шахту метро.

     — Что ты здесь забыла? — Саймон грубо развернул меня к себе за локоть, а я едва не вскрикнула от боли.

     Инстинкты. У меня нет денег. Но я знаю, где можно найти еду. Правда, не знаю как достать её...

   Хейзел
     В одном из вагонов метро, брошенных прямо возле платформы, были изнутри заклеены окна.

     Как только я вошла, я почувствовала жар, будто вагон стоял не под землёй, а под палящим солнцем весь день.

     На полу и даже стенах была кровь. Мой вопрос, который я хотела задать, только зайдя сюда, растаял в голове и потерял свою актуальность сразу.

     Дверь громко скрипнула и я тут же закусила губу от неловкости. Никто не должен заметить, что я здесь.

     — Хейзел?...

     Моё сердце дрогнуло, когда я услышала хриплый голос Френа, но внешне этого не показала.

     Он почти лежал на полу, лишь приподнялся, опираясь ладонями о пол; с губы парня свисала густая тонкая ниточка крови, смешавшейся со слюной, а дыхание было неровным и нервным. Должно быть, он только недавно терзал своё горло и лёгкие кашлем, пока тот не стал отдаваться болью в затылке, в груди.

     — Привет, — я постаралась улыбнуться, незамедлительно подойдя, чтобы помочь парню сесть на одно из полуотвалившихся кресел, — Как ты?

     — Ты не должна здесь быть...

     У парня совсем не было сил (я видела его настолько слабым лишь считанные разы, наедине), но даже несмотря на это, он держал голову поднятой, смотрел мне в лицо, хотя я видела в его потускневших глазах желание упасть ничком на пол и забыться. 

     — Тише, — я проговорила на тон ниже, доставая из сумки за спиной бумажный пакет с некоторой едой, — Френ, давай без вопросов?

     — Ты хочешь умирать вот так, как я? — по его тону, но не голосу, было понятно — он злится и переживает за меня. Как и всегда. Он один всегда за всех переживал, полностью понимал свою ответственность. Именно поэтому прямо сейчас он усиленно натягивал респиратор на моё лицо ослабевшими ладонями.

     — Я иммун, — я выдала совсем шёпотом, чтобы разом его успокоить, параллельно останавливая его руки своими, и оттягивая респиратор к подбородку. Кожа его рук была намного суше и грубее, чем обычно... или я просто отвыкла от ощущения грубых мужских рук поверх своих.

     У Френа расширились зрачки, но я знала, что он меня не возненавидит

     — Поешь, пожалуйста.

     На моё удивление, Френ послушно проглатывал каждую ложку супа, которую я вливала ему в рот, не отказываясь и не пререкаясь. Но потом он заговорил:

     — Зачем ты тратишь на меня время? Еду?

     Я была счастлива, что Френ не стал расспрашивать, как долго и почему я скрывала свой иммунитет к вирусу. Он понимал меня без слов, как и всегда. 

     Но этому вопросу я тоже не слишком обрадовалась.

     У меня и Френа отношения строились по принципу «от ненависти до любви».

     Когда вирус коснулся этой части штата и пришёл в наш город, моя бабушка вошла в список самых первых жертв. Её иммунитет был сильно ослаблен из-за постоянных и нескончаемых доз никотина, впоследствии оседавшего в лёгких.

     Не сказать, что я обезумела от горя. Скорее, я была сбита с толку и напугана, но надежда и поддержка Френа не дала мне сгинуть. Я знала, что выкручусь.

     Я встретила Френа в очереди перед больницей. Только он был в составе митингующих (тех, кто хотел поддержки от властей, которые никак не комментировали ситуацию), требовавших вакцину и компенсацию за смерти близких. А я просто шла сдавать тест на этот злосчастный вирус. И иммунитет к нему.

     Он громко кричал вместе с толпой, но стоял ближе всего ко мне, и я не выдержала. Я накричала на Френа за то, что считала его и всех митингующих просто нетерпеливыми и слабонервными, на что он мне не ответил, лишь нагрубил. Но позже я поняла, что это было так лишь потому, что причины выйти на улицы с плакатами и устроить мини-мятеж, были очень личными, а грубость просто защитной реакцией.

     Он мучил меня и нагружал работой, когда дела стали совсем плохи, и я попала в шахту метро, буквально идя на запах хлеба, ведь денег у меня уже не было. Я согласилась работать, чтобы получать еду, а затем Френ стал для меня настоящим другом.

     Мы начали понимающе разделять взгляды друг друга и полностью поменяли политику того движения, что основали Френ и Саймон, на некую благотворительность.

     Я полюбила Френа. Я люблю его до сих пор, как единственного человека в этом мире, который меня понимает, как друга, брата.

     Френ стал для меня семьёй. Глядя на него и находясь с ним, я никогда ничего не боюсь, будто снова нахожусь дома, с папой. Он оставался со мной, когда я боялась спать в полной темноте, а позже помог провести в мою каморку свет с помощью бензинового генератора.

     Я считала Френа лучшим человеком в своей жизни, и меня постепенно стал беспокоить страх из-за вируса, хотя до знакомства с ним я не боялась смерти. Я по-прежнему не боюсь смерти. Своей. Я боюсь остаться в этом полумёртвом городе выживать. Без Френа. И мириться с его смертью.

     Моя любовь, уважение и доверие к парню ничуть не убавились по сей день. Но это не отменяет того факта, что я заставляю его страдать, ведь я из инстинктов не рассматриваю его как пару для себя в плане романтических отношений. А Френ, кажется, питает ко мне настоящую и горячую влюблённость.

     — Саймон достанет ещё, — я продолжила кормить Френа.

     — Значит, теперь он?.. — парень прохрипел, разочарованно сводя брови и намекая на то, что теперь его место занял Саймон, а не я. 

     — Он... Прости, — я прихрипнула, подтверждая догадки Френа. Я не хотела его разочаровывать, но у меня просто не хватило сил заставить людей поверить мне.

     Держу пари, рядом с жестоким и опасным Саймоном, громко кричащим о несправедливости, я, просящая людей не переступать черту и не становиться враждебными, казалась совсем жалкой.

     Френ, наконец, понимал и принимал, что Саймон уже не тот, кем был раньше.

     В свои времена ими обоими двигал альтруизм, они почти жертвовали собой ради других. Только Саймону всегда казалось, что Френ был слегка выше его, хотя тот утверждал обратное. Но, видимо, Френ был слеп. Он действительно был выше Саймона в плане душевной доброты. Его моральные устои отличались от тех, что были у Саймона. У второго они менялись непрерывно и в худшую сторону. Это вскоре поняли все. Стоило Френу заболеть, как Саймон тут же перехватил власть, она вобрала его в себя с головой, как зыбучий песок. Теперь, когда Саймон у власти, заболевших убивают, а не помогают им, о каких моральных устоях может идти речь? Об ужасных. И уйти из этой «коалиции» живым, или отказаться убивать, не может никто.

     Сейчас я видела по покрасневшим глазам Френа, что он это осознал. И винит себя за слепоту по отношению к Саймону (и не только к нему), за свои ошибки.

     — Брось... Сама бы поела, — Френ произнёс через паузу.

     Я неловко улыбнулась и оставила неполную тарелку рядом с Френом.

     — Набирайся сил, — я прошептала, поднимаясь.

     — Зачем? — он проговорил, откашлявшись.

     Безусловно, Френ не видел смысла выживать дальше. Он заперся здесь в ожидании смерти, и чтобы не разносить вирус. Но я отказывалась мириться с тем, что самый дорогой мне человек может умереть, а я буду просто смотреть на это.

     — У меня появилась гипотеза.

     Я ведь иммун. Что, если моя кровь может помочь тем, кто находится не на критичной стадии болезни? Моя кровь стопроцентно не так сильна, как сыворотка иммунов, о которой рассказывал Саймон, но вдруг она сможет убить ещё не развившийся вирус?

     Нужно только всё продумать.

     В наших рядах уже нет медиков, их в целом перебили. А если начну искать, Саймон прижмёт меня к стенке, ствол к виску. И до свидания.

     Никто не должен узнать... Но как тогда найти кого-то, кто хоть немного смыслит в медицине?

     Когда я поднялась к части подземного перехода перед станцией метро (раньше действовавшей в полную силу), куда отчётливо падал дневной свет и его там не включали для экономии бензина, я услышала голоса. Обычно, когда Саймон здесь, все ведут себя очень тихо. Странно, что сейчас поднялся какой-то шум.

     Подойдя ближе, я для вида в спешке натянула с подбородка на лицо респиратор, и увидела, как Саймон рычит на неизвестную мне девушку (раньше я её здесь не встречала), а остальные, доселе занимающиеся своими делами, скопились вокруг, но не слишком близко. Боятся.

     Я ничего не понимала, но моё любопытство толкало меня вперёд. Я шла не быстрыми, но широкими шагами, наклоняясь в разные стороны, чтобы рассмотреть девушку, которая была вне поля моего зрения, за спиной жестикулирующего и кричащего Саймона.

     Если я хочу понять, в чём дело, мне стоит слушать, что он говорит, но я не внимательна к этому сейчас. Ничего не разобрать.

     Когда дойти до обоих оставалось шагов двадцать, я уже было открыла рот, собираясь прилюдно проучить Саймона за его экспрессивность, хотя понимала, что спешу, даже не понимаю сути дела. Но я не успела ничего сказать.

     Саймон неожиданно решил бросить бессмысленный разговор и отступил в сторону. Он направился обратно по своим делам.

     Я, наконец, смогла рассмотреть девушку. Наверное, даже черты моего лица исказились от жалости. Передо мной, завернувшись в кардиган мышиного цвета, стояла невысокая брюнетка. Она выглядела такой несчастной, отчаявшейся, одинокой... и только карие глаза светились жизнью. Желанием жить и страхом перед смертью.

     Девушка пару секунд смотрела уходящему Саймону вслед. Я хотела подойти не спеша, но её глаза закатились, как у загнанной до изнеможения лошади, и девушка ничком упала на землю, ударившись головой.

    Все обернулись, я же ускорила шаг до бега и тут же оказалась возле неё. Позвала, потрясла за плечо. Нет реакции.

     — Отойди! — Саймон заорал, устремив дуло пистолета на голову брюнетки, лежащей на бетонном полу без сознания. Я отошла только на пару шагов, — Проверьте горло, — он снова прорычал, кивнув уставившимся на зрелище, ничего не понимающим «подопечным».

     Я же стояла рядом, почему он не сказал мне сделать это? Разве другим он доверяет больше? Нет. Саймон вообще никому никогда не доверяет. Но меня, видимо, он ненавидит.

     Руки девушки, которая подошла, решив исполнить приказ Саймона, тряслись. Она осторожно разомкнула челюсть брюнетки, что лежала на полу, и осмотрела полость рта.

     — Крови нет, — я констатировала, взглядом прося девчонку уйти, ведь я и сама всё видела, и не хотела, чтобы кто-то пострадал. А мямлить или спорить с Саймоном сейчас опасно.

     — Отойди, я выстрелю, — Саймон по-прежнему рычал. Как всегда.

     — Она не больна! — я выдала, сделав смелый шаг вперёд.

     Я уже ничего не значу, здесь теперь не начнётся восстание, если мне навредят, тем более, если это сделает сам Саймон. Он слишком всех запугал. Но я знала это, я действовала не из привычки, а против Саймона. Осознанно. Но на такое решалась не всегда, а только если моё решение не меняло его жизнь или не подрывало веру в его политику.

     — Не факт. Если она заразилась недавно, горло и не должно кровоточить, — Саймон проговорил громко, но, на удивление, спокойно.

     — Она бы билась в конвульсиях, — я проговорила, подходя ближе, и села возле девушки на колени, осматривая её голову. Сильно ударилась, сочится кровь, — Что она хотела?
— Еды, — Саймон коротко выдал, усмехнувшись, но ствола не убрал.

     — Она истощена, а не больна, придурок, — я оглянулась, чтобы найти кого-нибудь, кто поможет мне её поднять. Неплохо бы было, если бы Френ был здесь, здоров, — Помоги? — я негромко произнесла, найдя взглядом парня. Не знаю его имени, но не щуплый на вид, сможет подняться по лестнице с девушкой на руках.

     — И что ты собралась делать? — Саймон не унимался. Он слишком меня ненавидит, потому что я похожа на Френа. И я не раз говорила о том, что уважаю исключительно политику, которую создали мы.

     Я уверена, эти люди вокруг не забыли о Френе, и видят во мне надежду, но боятся. И я боюсь. Френ – прирождённый лидер. Я без него – никто.

     — Не твоего ума дело.

     — Только попробуй таскать еду этой нищенке, чёртова мать Тереза, — Саймон прорычал, после чего всё же вернулся к своим делам.

     Я оторвала кусок ткани от футболки под курткой и крепко затянула у девушки на голове, подложив под ткань на месте раны простой носовой платок, до этого давно валявшийся у меня в кармане.

   Бренда
     Я проморгалась и тут же приняла сидячее положение. Боль сразу ударила в голову, плечо и ещё некоторые места, заставив мышцы болезненно ныть.

     Коснувшись лба, я нащупала кусок ткани, опоясывающий мою голову поперёк. Стащить его было нетрудно, но когда я увидела на куске ткани кровь, нахмурилась, принявшись подушечками пальцев наощупь искать рану на затылке.

     — А руки помыла, прежде чем полезть голыми руками к ране?

     Я едва не подскочила, когда услышала низкий женский голос. Обернулась. Девушка с длинными рыжевато-русыми волосами смотрела на меня сверху вниз, высокомерно выгнув бровь.

     — Я уже думала, что ты решила в кому впасть, — она проговорила, смочив чем-то кусочек ваты, после чего прислонила к моему затылку.

     Я зашипела от боли, но ничего больше не сказала. Я всё ещё была в шоке.

     — Смелая ты конечно, если пришла надрать зад Саймону. Он бы тебя разом убил, — девушка хмыкнула, и начала обрабатывать мою рану по краям йодом, и даже подула на неё, когда я снова болезненно прошипела что-то невнятное.

     Я только очнулась и спросонья не могла понять злится рыжая или шутит, и просто смотрела на неё удивлённым взглядом в упор, пока та обходила небольшой диван, на котором я сидела, а затем сама села в кресло напротив меня.

     — Как тебя зовут?

     — Бренда, — я сглотнула, инстинктивно коснувшись подушечками пальцев бинта на лбу, который девушка как в прошлый раз закрепила вокруг моей головы, но пока не осмеливалась спрашивать о произошедшем, — Спасибо...

     — Я Хейзел, — она слабо улыбнулась.

     Её забавляет моя растерянность?

     — Что ты помнишь? — Хейзел снова проговорила, смотря на меня в упор, и, кажется, не собиралась ни на что отвлекаться. 

     Мне стало неловко. Райан никогда не смотрел на меня в упор, когда мы говорили. Он говорил со мной, когда делал что-то параллельно. А если ничего не делал, просто смотрел куда угодно, только не мне в глаза.

     — Я помню, что потеряла сознание, — я прохрипела, но не посмела откашляться, чтобы прочистить горло от слюны.

     — Хорошо, — теперь она встала с места, должна заметить, довольно энергично и легко, — Ты у меня дома, здесь нет Саймона, так что не переживай.

     Я кивнула. Страх у меня отключился вместе с некоторыми другими эмоциями, проявляясь лишь в критической ситуации, остались только: инстинкт самосохранения, голод, отчаяние, и тому подобное.

     — Тебе нужно поесть, — Хейзел проговорила, от чего я инстинктивно повернула голову к ней. Та едва не усмехнулась, вскинув брови, — Ты же из-за этого сознание потеряла?

     — Наверное ...

     — Идём тогда.

     Я медленно встала, цепляясь за всё, что было под руками. Я была слишком слаба, слишком истощена; голова кружилась, а перед глазами всё было как сквозь призму горячего пара, всё кругом плыло.

     Не знаю, заметила ли это Хейзел, но мне казалось, что я едва хожу, даже несмотря на то, что стараюсь не опираться всем телом на то, за что цепляюсь ладонями.

     — Что-то ты мне совсем не нравишься, — она изобразила подобие улыбки, но не лестной.

     — Спасибо. Я не ела слишком долго, — я укусила губу, стараясь сесть за стол без происшествий. Нога почему-то адски ныла, но это были точно не мышцы, и вряд ли кости, хотя я не слишком разбираюсь в этом, особенно сейчас, в состоянии истощения.

    — Что ты хочешь? — Хейзел произнесла, открывая кухонные шкафчики.

     — У меня нет денег, — я прохрипела так, будто мне насильно пихали еду, за которую придётся платить. Хотя, разве это не так? Какой придурок станет отдавать своё?

     — Я тебе не кафе и не столовая. Я спрашиваю, чем тебя угостить?

     Я вскинула брови. Может, я уже мертва?

     — А есть выбор? — я решила не нервировать Хейзел вопросами о цене этой еды. Она всё равно не заберёт у меня денег, которых нет.

     — Не слишком богатый, — она хмыкнула. Я предложила ей дать мне что-нибудь на своё усмотрение.

     Удивительно, сколько энергии даёт обычный сладкий чай. У меня перестала болеть голова, а уже после первой ложки риса я осматривала дом Хейзел, наверное, с бешеными глазами. Дымка пропала и меня удивляла каждая деталь.

     Здесь было электричество, мебель, еда, даже холодильник! Я едва не подавилась, когда заметила десятилитровую бутылку воды. Она стоит таких, чёрт побери, денег... Хейзел даже усмехнулась. Она явно заметила мой шок, но не спешила рассказывать.

     Пока она ела, я могла рассматривать её: губы идеальной формы; чистые и немного вьющиеся волосы такой длины и густоты, что, наверное, Хейзел приходится спускать тысячи на шампуни; тёмно-зелёные блестящие глаза; аккуратные ногти без грязи под ними; чистая одежда.

     У меня в голове родились миллиарды вопросов, но главный: кто она? Точнее сказать, что она здесь забыла? Такая идеальная, будто не живёт в радиоактивном умирающем от вируса городе, в котором ещё и полно человекоподобных существ.

     — Душ принять хочешь?

     У меня едва не отвисла челюсть, но Хейзел, видимо, с самого начала предвидела такую реакцию, поэтому едва не смеялась. Ей нравилась моя реакция.

     — Дождя не было уже неделю, — я в шоке выдала, облизывая губы.

     Я могла бы облизать тарелку, если бы здесь не было Хейзел.

     — Я не собираю дождевую воду, — она снова лукаво усмехнулась.

     Зайдя в ванную комнату, я увидела полноценный санузел. Он был даже не как в общежитии. Как дома.

     Я вздрогнула, когда почувствовала тёплую воду. Мне хотелось стоять здесь часами и натирать всё тело мягкой настоящей мыльной пеной, а затем смывать жёсткой ключевой водой, пусть, даже если бы она была радиоактивна.

     Но я не могла находиться здесь вечно, к сожалению. Много воды тоже тратить боялась и не смела, поэтому, как только смыла с тела и волос пену, хотела выйти, но тут же закрылась шторкой, испугавшись и услышав звук открывающейся двери.

     Хейзел, зайдя, снова едва не засмеялась. Её взгляд снова был лукавым, но насмешливым, будто говорил: «И что, ты мне теперь не доверяешь?».

     — Полотенце, — она произнесла, положив ткань на сухой край ванной, — Я постираю твою одежду, принести что-то своё?

     — Если... Если можно, — я снова сглотнула, подавив слабые приступы кашля.
Я боялась даже прочищать горло.

     Хейзел каким-то образом оказалась поблизости с Саймоном, значит, не исключено, что она убивает больных. Мне нельзя вести себя, как заражённые. Нельзя давать повод усомниться в моём здоровьи. 

     Но я ничего не знаю о Хейзел. И о том, что она делала в шахте метро, почему и откуда знает Саймона. А главное: почему у неё есть всё? Каким, всё-таки, образом Хейзел зарабатывает на всё это деньги? 

     Хейзел
     Короткие тёмные волосы Бренды были такими блестящими и лёгкими, когда я смогла, наконец, лицезреть их чистыми.

     Её глаза и сейчас были уставшими, поникшими, потерянными, но где-то внутри себя я знала: стоит её рассмешить, как радужка сразу заблестит.

     Правда, сейчас не время для смеха.

     Чёрт возьми, я даже засмотрелась. В последний раз я так пялилась на людей, когда ездила на учёбу в метро. Разглядывала татуировки у людей, которые либо спали, либо смотрели в пол, либо были с головой в своём смартфоне.

     Я слабо ухмыльнулась, когда заметила, что всё-таки смутила Бренду своим взглядом. Она выглядела и казалась мне не заслуживающей всего этого. Голода, нищеты, вируса, в конце концов.

     Когда-то свободная, возможно даже экспрессивная девушка, которую загнали глубоко в себя какие-то обстоятельства.

     Ещё рано спрашивать какие именно, она побаивается даже меня, казалось, точно такую же девушку, просто живущую в некоторых удобствах благодаря... «работе».

     Поэтому я просто предложила ей пойти отдохнуть, хотя до этого Бренда проспала полдня.

     Она и правда заснула. Но к четырём часам утра, когда я всё ещё сидела на кухне (но уже не одна, а в компании бутылки вина), Бренда заглянула ко мне.

     Она смотрела на меня осторожно, выглядывая из-за дверного косяка. Не знаю, сколько она так на меня смотрела, но когда я это заметила, я кивнула ей, подзывая к себе.

     — Случилось что? — я протянула, делая очередной глоток вина из алюминиевой кружки.

     Я находила много разных и интересных вещей в кузове газели, на которой Саймон провозил продукты и вещи от берега до шахты метро. Благодаря этому у меня дома были даже какие-то элементы интерьера и ещё куча всего, но, к сожалению, ничего стеклянного. А жаль, потому что сегодня особенно хотелось побаловать себя чем-то эстетическим, вроде бокалов-тюльпанов.

     — Нет, просто... — Бренда хрипло выдала, осторожно садясь напротив.

     Меня даже немного разозлило, что она мне так не доверяет, раз придумывает, что сказать, только чтобы не говорить о плохом. Но, с другой стороны, на что я могла рассчитывать? Я всего-то спасла ей жизнь. В штате, где каждый третий умирает от вируса. Дала доступ к воде и еде.

     — Кошмар? — я выдала, сочувственно на неё посмотрев.

     По лицу я поняла, что угадала. Но, видимо, это был не просто кошмар. Бренда даже поникла.

     — Да, — она кивнула, обняв себя руками.

     — Держи, — я проговорила, уже надевая на её худые и хрупкие на вид плечи свою кофту.

     Такая потерянная. Мне её жаль. Наверное, поэтому я уже несколько раз подумала о том, что не зря забрала её к себе.

    Бренда слегка дрогнула, но тут же приняла жест м закуталась в ткань.

    — Здесь бывает очень холодно по ночам, — я выдохнула, заглянув в кружку, потом налила ещё немного, — Совсем слабое, семь градусов, — теперь я указала взглядом на бутылку вина и хмыкнула, — Хочешь?

     Бренда недолго думала. Мне казалось, что она стопроцентно согласится. Но, как оказалось на самом деле, ответ меня даже шокировал. Хотя он был ни положительным, ни отрицательным:

     — А есть сигареты?

     Бренда
     Я пыталась держаться. Но теперь, кажется, ни к чему.

     Смысл вообще жить? Так жить. Ни развития тебе, ни мира, ни великой депрессии. Только и думаешь о том, что есть завтра и как достать воду в ближайший час.

     Я заметила, что Хейзел удивилась такому вопросу, но изо всех сил пыталась скрыть хоть небольшую часть изумления. И у неё даже получилось.

     — Нет...— она выдохнула, поднимаясь.

     Я пропустила её следующие слова, потому что рассматривала её фигуру со спины.

     — Прости? — я прихрипнула, когда Хейзел щёлкнула пальцами, — Я... Задумалась, что ты сказала?

     — Говорю, что нет сигарет. Я не курю покупной табак. Но можно сделать кое-что другое. Хочешь? — она выгнула бровь, едва не ухмыляясь.

     Что Хейзел хочет этим сказать? Она предлагает мне наркотики? Имея связи с Саймоном, наверняка... Я уверена на девяносто процентов, что здесь водятся наркоманы, и немало.

     Я выдохнула:

     — ...какой от этого эффект?

     — Не «вау», но расслабляет, — теперь Хейзел ухмылялась.

     Я кивнула.

     Когда она снова развернулась ко мне спиной и потянулась к верхней полке шкафчика, и без того короткая серая майка на её торсе задралась выше. Я снова рассматривала её тело, не зная, куда себя деть. Тут же все мои комплексы вылезли наружу, когда я увидела её торс более открыто. Это была идеальная форма песочных часов, а именно: мягко закруглённая грудь, до невозможного узкая талия, и такие же округлые бёдра.

     Я попыталась отвернуться, когда Хейзел снова села напротив, но всё так же держала очертания её тела в голове. Как ей удаётся сохранять такой безупречный образ? Ухаживать за волосами и кожей?

     Мне пришлось силой удерживать зависть, но восхищение унять было невозможно. Всё, что сейчас происходит, в принципе невозможно. Невозможно.

     Я очнулась, когда, наблюдая за Хейзел, увидела, как она провела языком по краю пожелтевшей бумаги и склеила её края, перед этим завернув туда небольшое количество... чего-то. Я всё это время думала о талии Хейзел, поэтому как ничего и не видела, внимание покинуло меня.

     Скорее бы уже вдохнуть. И плевать даже если там какая-то горькая трава, только бы отпустило.

     У меня не было ломки, но было много мыслей. Хотелось немного затуманить мозг дымом, чтобы места для мыслей стало поменьше, а боль сконцентрировалась в горле и лёгких.

     И я, наконец, почувствовала это. Резкий, сухой, дерущий вкус, похожий на ель.
Первые секунды мои лёгкие пытались вытолкнуть из меня этот дым, а по горлу проходился спазм, тоже заставляя кашлять и выплёвывать всё это, будто предостерегая от зависимости. Но не сегодня.

     Хейзел смотрела на меня с ухмылкой. Она вдыхала легко и глубоко, явно показывая, кто тут настоящий наркоман. Я приняла это за вызов.

     Через десять минут вся комната наполнилась дымом.

   Хейзел
     Я с отвращением вспоминала свою бабушку, которая, видимо, ненавидела жить в свои последние месяцы. Она парила как паровоз, мешая мне. Правда, делала это в своей комнате, но так изощрённо, что я чувствовала этот едкий и горький дым по всему дому.
Я старалась не думать об этом, но не получалось, потому что я и сама знала — избежать неприятных мыслей можно лишь неосознанно.

     Забавно, я осуждала бабушку за то, что она излишне много курила, хотя сама прямо сейчас сижу в прокуренной наркотическим дымом комнате и курю, предприняв для данной ситуации только одно действие – распахнув форточку.

     Возможно, моя ненависть к ней была предвзята из-за её отношения к главному герою моей жизни – моему папе, подарившему мне детство. И, если бы не работа, он мог бы подарить мне ещё более счастливую, чем сейчас, но беззаботную жизнь. Да, каждый раз, когда я скорбела по папе, я думала о том, что не была бы такой, какой являюсь сейчас, и, возможно, вообще не выжила бы, если бы он не погиб... если бы папа не оставил меня, вынуждая справляться самой и выкручиваться. Особенно сейчас мне пригодился этот навык выживания, ведь наступило то самое время, когда кругом хаос и беззаконие.

     Сейчас, сидя здесь, мне хотелось получше узнать Бренду, мне хотелось, чтобы мы держались вместе в этой дыре и доверяли друг другу. Поэтому я старательно отгоняла мысли о том, что теперь понимала, почему взрослые курят и пьют. А нередко и вовсе тонут в этом, как в зависимости. 

     Кажется, медленное действие слабого вина рассредоточило моё внимание и состояние, я пьянела от него и от плана, но что удивительно — Бренда через время начала просто истерически смеяться. Я за ней.

     Мне нравилось такое влияние травы на неё, хотелось заставить её выкурить всё, что у меня есть, чтобы снова это слышать и видеть её глаза во время смеха.

     Мы смотрели друг другу в лица и смеялись. Иногда мне казалось, что мир вокруг виснет, как картинка на мониторе компьютера при нестабильном подключении к интернету. И это было прекрасно.

     Не помню, что мы там говорили. Что-то болтали на своём языке. Бренда смеялась, а я повторяла за ней. Но потом она переключилась как по щелчку пальцев. И стала плакать.

     Сначала я ничего не поняла. Я ничего уже не понимала этим вечером. Я не испугалась и не посчитала это глупым, я просто удивилась такому резкому перепаду настроения Бренды, ещё не осознавая, чем это чревато.

     Я старалась проснуться, но вокруг был только дым, а мышцы предательски не поддавались на сигналы моего мозга, слабели. Я коснулась ладонью плеча Бренды... и всё. Это всё, что я помню.