Глава 8
Утро началось со скрипа двери и осторожных шагов. Бан Чан вошёл в комнату, неся на подносе миску с дымящимся рисовым отваром – чон, лёгкий и простой, и чашку травяного чая. Лицо его было помято бессонницей, но в глазах светилась твёрдая, бесшумная забота.
— Вставай, — сказал он, ставя поднос на тумбочку. — Есть нужно, даже если не хочется. Голова будет яснее.
Сынмин, провалявшийся половину ночи в тяжёлых размышлениях, с трудом приподнялся. Мир слегка качнулся, но уже не плыл как вчера. Он кивнул, без слов взяв миску. Тёплая, почти пресная еда была тем, что нужно. Он ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по желудку, отгоняя остатки ночного озноба.
Бан Чан сидел на краю кровати, молча наблюдая. Потом спросил, глядя в окно на серое утро:
—О чём думал всю ночь? Стены чуть не прожёг взглядом.
Сынмин замер с ложкой на полпути ко рту.
—О глупостях. О прошлом. О будущем, которого нет.
— Будущее всегда есть, — возразил Бан Чан тихо. — Оно просто не всегда такое, каким мы его планируем. Иногда оно приходит в виде разбитого мотоцикла и корзины фруктов от проблемного пацана.
Сынмин резко поднял на него глаза. Бан Чан смотрел на него прямо, без осуждения, но с бездонным пониманием, от которого стало не по себе.
— Ты… что ты имеешь в виду? — голос Сынмина сорвался.
—Я имею в виду, что ты не железный. И он — не просто «проблемный пацан». Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. — Бан Чан вздохнул, потирая переносицу. — Я не буду читать мораль. Слишком много грехов за мной, чтобы судить. Просто… будь осторожен. С ним. И с собой. Вы оба – как сухой хворост рядом с костром. Красиво вспыхнете и пепел развеется.
— Ничего такого нет, — автоматически, глухо пробормотал Сынмин, опуская глаза в миску.
—Как скажешь, — Бан Чан встал. — Но ложь себе – самая опасная. Доедай. Мне нужно прибраться, голова гудит от вчерашних дел. Уборка помогает.
Он вышел, оставив Сынмина наедине с догоняющей правдой и тёплой едой, которая внезапно потеряла вкус.
Бан Чан действительно начал уборку. С шумом и яростью человека, пытающегося вымести из головы тяжёлые мысли. Он мыл полы, шваброй с силой вдавливая тряпку в щели между половицами, будто хотел стереть с них все следы боли и беспокойства, которые накопились в этих стенах.
---
В это время Чанбин проснулся от собственного храпа. Он дёрнулся, сбитый с толку ярким светом с телевизора, где всё ещё беззвучно порхали феи из «Клуба Винкс». Тело затекло, во рту был противный привкус. Он потянулся, чтобы выключить телеприёмник, и его взгляд упал на пустой экран чёрного окна, по которому стекали последние капли ночного дождя.
«Я уснул перед детским мультиком, — с горькой усмешкой подумал он. — Потому что не могу справиться с мыслями о взрослом человеке, которого не могу иметь».
Он повалился на спину, уставившись в потолок. В голове, поверх усталости, снова всплыли образы. Нежные, запретные. Он представлял, как подходит к Сынмину не в больничной палате и не в кафе, а где-то в тихом, тёплом месте. Как медленно снимает с него очки, чувствуя, как тот замирает. Как прикасается губами не к рассеченной брови, а к тонким, обычно поджатым губам. Как они отзываются, сначала неуверенно, потом с той же скрытой страстью, что звучала в его голосе, когда он говорил о прошлом. Поцелуй был бы не сладким, а горьким, как тот кофе в «Молчании». Смесью соли, боли и невероятного, головокружительного облегчения. Он представлял, как руки Сынмина, обычно сжимающие указку или руль, вцепляются в его куртку, притягивая ближе, как будто хотят раствориться, исчезнуть в этом контакте. Он мечтал услышать свой собственный стон, потерянный где-то между их губами.
«Прекрати, — приказал он себе, вдавливая кулаки в глазницы, пока не замелькали искры. — Это безумие. Он твой учитель. Он сломанный. И ты… ты просто ребёнок в его глазах. Ребёнок, который смотрит мультики про фей».
Но мечта, однажды выпущенная на свободу, не хотела возвращаться в клетку. Она жгла изнутри, заставляя сердце биться чаще и наполняя низ живота тяжёлым, постыдным теплом.
---
Чонин сидел на своём узком студенческом bed’е, в наушниках, но музыка почти не доходила до сознания. В ушах звучал не очередной бойкий k-pop-трек, а тихий, насмешливый голос: «Ты странный парень, Чонин». Он смотрел в стену, видя не плакаты с группами, а высокую, горделивую фигуру под дождём, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и удивлённые глаза, когда он подбежал со своим зонтом.
В груди снова защемило. Тепло, тревожное, сладкое. Он думал о том, как Хёнджин отряхивался, как фыркал, но не отталкивал его. Как пил кофе, не глядя, но слушая. Как его резкие черты на картине, подаренной Феликсу, скрывали нежность, которую, кажется, никто больше не замечал.
«Я влюбился, — с ужасом осознал Чонин. — В Хёнджина. В мужчину».
Мысль была настолько чужеродной, что он физически содрогнулся. Он никогда не думал о парнях так. Девушки были милы, он флиртовал, мечтал о романтике… Но это? Это было другое. Глубокое, пугающее, влекущее. Он выдернул наушники, как будто музыка была виновата.
«Это неправильно, — убеждал он себя, вставая и начиная метаться по крошечной комнате. — Просто показалось. Я переутомился. Он просто был добр… ну, настолько, насколько это в его стиле. Это благодарность. Симпатия. Не больше».
Он подошёл к зеркалу, вгляделся в своё отражение — круглолицего, с детскими ещё глазами парня.
«Ты не гей»,— прошептал он своему отражению. Но отражение молчало, и в его глазах читалась неправда, которую он не готов был признать.
---
Вечер опустился на город, смывая остатки дневной суеты. Феликс и Хёнджин, почти случайно столкнувшись у входа в модный, не слишком шумный клуб, молча, по взаимному согласию, зашли внутрь. Им обоим нужно было убежать — Феликс от своих солнечных масок, Хёнджин от своих мрачных мыслей. Они сели в дальнюю booth, заказали бутылку красного вина. Пили сначала молча, потом разговор завязался сам собой — о бессмысленности искусства, о тупости индустрии, о том, как тяжело дышать в этом городе.
Вино развязывало языки и снимало барьеры. Хёнджин, обычно скупой на слова, говорил о своём страхе — стать всего лишь красивым лицом, которое забывают, как только закроется дверь студии. Феликс, теряя привычную лёгкость, признавался в вечном страхе не соответствовать, в тревоге, которая гложет его по ночам.
— Ты нарисовал меня настоящим, — сказал Феликс, его глаза блестели в полумраке от вина и эмоций. — Никто никогда не рисовал меня настоящим. Все хотят улыбку. Солнечного Феликса.
— Потому что это ложь, — хрипло произнёс Хёнджин, наливая ещё. — А я ненавижу ложь. Даже красивую.
Их взгляды встретились и зацепились. Напряжение, витавшее между ними месяцами, сгустилось, стало почти осязаемым. Феликс протянул руку, кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Хёнджина, лежавшей на столе. Тот не отдернул. Только сжал кулак, а потом разжал, позволив пальцам сплестись.
Они допили бутылку, не сводя глаз друг с друга. Выйдя на улицу, они не спросили, куда идти. Просто сели в такси. Молча. Феликс сказал адрес первого попавшегося приличного отеля в центре. Всю дорогу они сидели, не касаясь друг друга, но пространство между ними vibrровало.
Номер был стандартным, безликим. Как только дверь закрылась, Хёнджин прижал Феликса к ней. Поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, с привкусом вина и табака. Зубы стукнулись, языки встретились в яростном танце. Феликс стонал, его руки впились в волосы Хёнджина, срывая резинку, отпуская тёмные пряди. Хёнджин отвел губы, чтобы дышать, и прошептал ему в ухо, голос хриплый от желания:
— Перестань быть милым. Я хочу видеть тебя настоящим. Всю твою грязь, весь твой страх.
Это было приглашение. И приказ. Феликс откинул голову, обнажая горло.
—Тогда покажи мне свою, — бросил он вызов.
Они добрались до кровати, срывая с себя одежду. Пуговицы разлетелись, ткань рвалась. Хёнджин был удивительно силён, его руки, привыкшие к тонкой работе кистью, теперь сжимали бёдра Феликса так, что оставались следы. Он толкнул его на матрас, склонился над ним, его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском.
— В ванной, — прошептал Феликс. — Хочу… чтобы ты побрил меня.
Хёнджин замер, потом коротко кивнул. Они прошли в ярко освещённую ванную комнату. Феликс сел на край ванны, раздвинул ноги. Руки Хёнджина, обычно такие точные, слегка дрожали, когда он наносил пену, брал новую бритву. Движения были медленными, почти ритуальными. Лезвие скользило по коже, снимая тёмные волоски, обнажая гладкую, уязвимую кожу. Феликс наблюдал за его сосредоточенным лицом, и его дыхание сбивалось. Чтобы успокоиться, он начал читать, почти шепотом, отрывки из того самого Пушкина, что Хёнджин цитировал в кафе:
«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты…»
Голос его дрожал. Хёнджин поднял на него взгляд, и в его глазах было что-то невыносимо нежное, разбивающее все его защитные стены.
— Замолчи, — приказал он, но без злобы. И опустился на колени.
Первое прикосновение губами заставило Феликса выгнуться с глухим стоном. Это не было опытом. Это было открытием. Горячая, влажная плоть Хёнджина обхватила его, язык делал точные, выверенные движения, которые сводили с ума. Феликс вцепился пальцами в кафельную плитку стены, голова запрокинулась. Стихи смешались с бессвязным лепетом, мольбами, проклятиями.
«…Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты…»
Хёнджин не торопился. Он исследовал, пробовал, доводил до края и отступал, наслаждаясь властью и беззащитностью, которую ему дарили. Феликс чувствовал, как сжимается всё внутри, как нарастает невыносимое, сладкое напряжение. Он держался из последних сил, но тело предавало его.
— Хёнджин… я не могу… — выдохнул он.
Тот сжал сильнее,и мир взорвался белым светом. Феликс крикнул, его тело вздрогнуло в серии судорог, и он обрушился назад, на прохладный кафель, совершенно опустошённый.
Хёнджин поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони, смотря на него сверху вниз. Его губы блестели. Он был прекрасен в своей животной, безжалостной правоте.
— Никакого «солнечного Феликса», — прошипел он. — Только это. Только правда.
Они вернулись в постель. Теперь Феликс, придя в себя, жаждал ответа. Его руки и губы были настойчивы, требовательны. Он сбросил Хёнджина на спину, сам оказался сверху, целуя его грудь, живот, ниже. Он взял его в рот с той же смесью нежности и ярости, что получил сам. Хёнджин, всегда контролирующий, застонал, его пальцы впились в простыни. Феликс правил теперь он, его язык и губы доводили Хёнджина до исступления, пока тот не зарычал, не перевернул его и не вошел в него с одного, резкого, точного толчка.
Боль сменилась всепоглощающим fullness, чувством небывалого соединения. Феликс обхватил его ногами, притягивая глубже, встречая каждый толчок. Их дыхание сплелось в одно, пот стекал по спинам, смешиваясь. Хёнджин целовал его, кусал губы, плечи, шептал обрывки фраз, то грубых, то нежных. Это был не просто секс. Это была битва и капитуляция, признание и взятие в плен. Когда Хёнджин нашел его точку, Феликс закричал, и его тело снова накрыла волна, на этот раз еще более мощная, выворачивающая наизнанку. Хёнджин, наблюдая за его лицом в момент пика, сдался сам, уткнувшись лицом в его шею, с тихим, сдавленным рыком.
Они лежали после, тяжёлые, липкие, разрушенные и заново собранные. Феликс, прижавшись к его груди, слушал бешеный стук сердца.
—Я тебя ненавижу, — прошептал он беззлобно.
—Знаю, — ответил Хёнджин, целуя его в макушку. — Я тоже.
И в этой взаимной «ненависти» было больше правды и близости, чем в тысяче признаний в любви.
---
А тем временем Чанбин, так и не сумев заснуть, стоял у своего окна, курил и смотрел на мокрые крыши. Он мечтал о поцелуе, который никогда не случится. И от этой мысли было так больно и так сладко, что хотелось кричать.