Глава 9
Утро вскрыло ночь, как скальпель — старый шрам. Первый луч солнца, жёсткий и неумолимый, упал прямо на лицо Хёнджину. Он застонал, пытаясь отвернуться, и тут же осознал три вещи: дикую головную боль, непривычную наготу и тепло чужого тела, прижатого к его спине.
Память вернулась обрывками: вино, клуб, такси, отель, ванная… Феликс. Его собственное дыхание перехватило. Он медленно, словно боялся разорвать хрупкую плёнку реальности, приподнялся на локте и оглянулся.
Феликс спал, разметавшись. Его светлые волосы слиплись на лбу, губы были слегка припухшими, а на шее и плечах цвели синевато-багровые отметины — следы зубов, пальцев, ночи. Он выглядел разбитым, уязвимым и невероятно красивым в этом беспорядке.
Хёнджин отпрянул, как от огня. Сердце забилось с бешеной силой, уже не от желания, а от чистого, животного ужаса. Что он натворил? Он переспал с Феликсом. С Феликсом. Солнечным, лёгким, смешным Феликсом, которого все любили. Своим… почти что другом. Акт, совершенный в пьяном угаре и под давлением месяцев невысказанного напряжения, теперь виделся ему чудовищной, непоправимой ошибкой. Он осторожно, сантиметр за сантиметром, стал выбираться из постели, стараясь не потревожить спящего.
Но Феликс проснулся. Его длинные ресницы дрогнули, глаза открылись. Секунду в них было пустое непонимание, потом сознание вернулось, и они расширились. Он уставился на Хёнджина, сидящего на краю кровати спиной к нему.
Тишина повисла густая, тяжёлая, звонкая.
— Хёнджин… — голос Феликса был хриплым от сна и, возможно, от чего-то ещё.
—Молчи, — резко оборвал его Хёнджин, не оборачиваясь. — Не говори ничего.
Он стал искать свою одежду. Брюки валялись на полу, рубашка висела на торшере, безнадёжно помятая. Он одевался с такой поспешностью, будто комната была заполнена ядовитым газом. Феликс смотрел на его спину, на напряжённые мышцы, игравшие под кожей, и чувствовал, как в груди что-то раскалывается. Прошлой ночью они были ближе, чем когда-либо. А сейчас между ними выросла стена выше небоскрёба.
— Это… было ошибкой, — скрипящим от сухости во рту голосом произнёс Хёнджин, натягивая ботинки. — Пьяный угар. Забудь. Никто не должен знать.
Каждое слово било по Феликсу, как молоток. Он сидел, прикрытый простынёй до пояса, и чувствовал, как внутри всё леденеет. Он-то знал, что это не ошибка. Для него это было падением в пропасть, на дне которой ждала не смерть, а ослепляющая правда. Он влюбился. В этого колючего, саркастичного, талантливого урода, который сейчас от него бежит.
— Да, — тихо, почти неслышно согласился Феликс, глядя в свои руки. — Ошибка. Конечно.
Хёнджин, уже одетый, замер у двери. Его рука сжала дверную ручку так, что костяшки побелели.
—Я… мне надо. На работу.
И он вышел, не оглянувшись. Хлопок двери прозвучал как выстрел. Феликс остался один среди смятых простыней, запахов их тел и разбитых надежд. Он медленно опустился на подушку, уткнулся лицом в то место, где только что лежала голова Хёнджина, и задышал глубоко, прерывисто, борясь с подступающими слезами. Он любил его. А для Хёнджина это была всего лишь «ошибка».
---
Тем временем в квартире Бан Чана назревал другой кризис. Сынмин, проведя ещё один день в заточении, чувствовал, что сходит с ума. Голова почти не болела, тело требовало движения, а мысли — изгнания. Он не мог больше лежать и думать о Чанбине, о своих чувствах, о невозможности всего этого. Нужно было бежать. Вернуться к работе, к рутине, к нормальности, даже если это была ложь.
Бан Чан, измотанный вчерашними заботами, спал в своей комнате тяжёлым, бездыханным сном. Сынмин воспользовался моментом. Он тихо встал, нашёл свою постиранную и сложенную одежду, быстро оделся. Натягивая куртку, он почувствовал резкую боль в ушибленном плече, но стиснул зубы. Он должен был уйти. Сейчас.
Он выскользнул из квартиры и оказался на прохладной утренней улице. Воздух, свежий после ночного дождя, ударил в лицо. Он сделал несколько шагов, чувствуя лёгкое головокружение, но не останавливался. Нужно было просто дойти до метро, доехать до школы, зарыться в бумаги… вернуть контроль.
— Сынмин-ссэм?
Голос заставил его вздрогнуть и обернуться. Из-за угла, с пачкой сигарет в руке, появился Чанбин. Он выглядел не лучше Сынмина — тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо, взгляд, в котором смешались тревога и что-то ещё, более тёмное.
— Что ты здесь делаешь? — голос Чанбина стал резким. — Ты же должен быть у Бан Чана. У тебя сотрясение, ты еле на ногах стоишь!
Сынмин отступил на шаг, инстинктивно выстраивая дистанцию.
—Мне лучше. Пора возвращаться. К работе.
—Ты бредишь? — Чанбин шагнул вперёд, его лицо исказилось беспокойством и злостью. — Ты шатаешься! Иди назад, сейчас же!
— Это не твоё дело, Чанбин, — холодно, учительским тоном сказал Сынмин, пытаясь пройти мимо. — У тебя свои занятия. Не мешай мне.
Но Чанбин перегородил ему дорогу. Он видел эту бледность, эту дрожь в руках, этот безумный блеск в глазах. Это была не решимость. Это было бегство. И он знал, от чего.
—Моё дело, — прошипел он. — Потому что если ты сейчас грохнешься где-нибудь в метро, виноват буду я. Потому что это я виноват во всём! Я влез в твою жизнь, я заставил тебя вспомнить всё это дерьмо, я… — он сломался, голос сорвался. — Я не могу просто смотреть, как ты себя убиваешь!
— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул Сынмин, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, срывающаяся истерика. — Я должен уйти! Я должен забыть! Забыть тебя, забыть всё это! Это неправильно! Это грех, это преступление, это… — он не нашёл слов, просто тряхнул головой, и слёзы, к его собственному ужасу, брызнули из глаз. — Просто отпусти меня!
Чанбин видел эти слёзы. Видел, как рушится последняя стена, последняя защита этого всегда такого сдержанного, сильного человека. И что-то внутри него тоже рухнуло, сдалось, перестало бороться с невыносимой правдой.
Он не думал. Он действовал. Шагнул вперёд, схватил Сынмина за лицо, пальцы впились в щёки, и притянул к себе, прижавшись губами к его губам.
Это не было похоже на его мечты. Это было жёстко, отчаянно, влажно от слёз. Это был не просьба, а утверждение. Признание. Приговор. Сынмин замер в шоке, его тело напряглось, готовое оттолкнуть. Но через секунду это напряжение лопнуло. Он издал сдавленный, горловой звук, похожий на стон, и его руки поднялись, не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в куртку Чанбина, притянуть его ещё ближе. Он ответил на поцелуй с той же яростью, с той же болью, с тем же страхом потерять всё, что ещё оставалось. Это был поцелуй-битва, поцелуй-падение, поцелуй-смерть и воскрешение. Они стояли посреди тихой утренней улицы, целуясь так, будто хотели высосать друг из друга душу, забыть обо всём на свете, раствориться.
Их не заметили прохожие. Но заметили двое, выходившие из соседнего подъезда. Минхо и Джисон. Они шли в студию, ещё сонные, Джисон что-то бормотал, а Минхо слушал с обычной скучающей миной. И замерли, как вкопанные.
Минхо поднял бровь, его острый взгляд зафиксировал сцену: Чанбин, почти обнимающий Сынмина, их слившиеся фигуры, отчаянный наклон голов. Джисон ахнул, прикрыв рот рукой.
— Ну, вот и… — начал Минхо с ленивой усмешкой, но в глазах его мелькнуло нечто большее — понимание, даже одобрение.
—Тсс! — Джисон схватил его за рукав и потянул в другую сторону. — Не мешай им! Идём!
Они быстро ретировались, оставив пару наедине с их катастрофическим, прекрасным прозрением.
---
Хёнджин сбежал не просто на работу. Он сбежал в ад. Весь день он провёл в студии, яростно, до изнеможения работая над эскизами для нового заказа. Уголь ломался в его пальцах, карандаши стирались до огрызков. Он не отвечал на звонки, не замечал, как заходит и уходит Бан Чан, как Джисон и Минхо перешёптываются, бросая на него странные взгляды. Он пытался зарисовать, закрасить, заштриховать память о прошлой ночи, о теле Феликса под его руками, о звуках, которые тот издавал. Но чем яростнее он работал, тем чётче всплывали образы.
К вечеру он был на грани. Руки дрожали от усталости и нервного перенапряжения. Последней капкой стало сообщение от Феликса, холодное и корректное: «Всё в порядке. Забыли».
Он швырнул телефон в стену. Раздался сухой треск. И это был звук ломающейся внутри чего-то. Он не мог забыть. Он не хотел забывать. Страх, который гнал его утром, сменился другой, более страшной эмоцией — осознанием. Он представил жизнь, в которой Феликс будет улыбаться ему своей обычной, солнечной, фальшивой улыбкой. В которой они будут говорить о работе, о погоде, и никогда — о том, что было. В которой Феликс однажды улыбнётся так же кому-то другому. И это представилось ему пыткой хуже любой боли.
Он вскочил, схватил куртку и выбежал из студии. Он бежал по улицам, не замечая направления, пока не оказался у дверей их общей квартиры. Он не помнил, как поднялся по лестнице. Он просто стоял перед дверью, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется наружу. Потом он нажал на звонок.
Дверь открыл Феликс. Он был в простых домашних штанах и растянутой футболке, без макияжа, без улыбки. Его лицо было опустошённым. Увидев Хёнджина, он попытался натянуть привычную маску, но не получилось.
— Хёнджин? Что…?
—Заткнись, — хрипло прервал его Хёнджин. Он шагнул вперёд, через порог, захлопнул дверь за спиной. Они стояли в тесном коридоре, почти касаясь друг друга. — Это не ошибка.
Феликс замер, глаза его расширились.
—Что?
—Прошлая ночь. Это не ошибка. — Хёнджин говорил быстро, срываясь, слова вылетали, как пули. — Я пытался убедить себя. Целый день. Но не могу. Потому что когда я думаю о том, чтобы забыть… забыть твои руки, твой вкус, твой стон, когда я входил в тебя… я схожу с ума. Потому что это было единственное по-настоящему честное, что было в моей жизни за последние годы. И я… — он сглотнул, его голос надломился. — Я боюсь. Боюсь этой силы. Боюсь, что ты сломаешь меня окончательно. Но ещё больше я боюсь потерять это. Потерять тебя.
Он умолк, тяжело дыша. Феликс смотрел на него, и в его глазах медленно, как восход, пробивалась надежда.
— Так что же ты говоришь? — прошептал Феликс.
—Я говорю, что люблю тебя, — выдохнул Хёнджин, и эти слова, такие страшные и такие лёгкие, слетели с его губ. — Чёрт возьми, я люблю тебя, Феликс. Не солнечную картинку, а того, кто ругается, когда проигрывает в играх, кто паникует перед дедлайнами, кто читает Пушкина в самый неподходящий момент. Того, кто не боится показать мне свою грязь. Я люблю тебя. И если это ошибка, то я не хочу быть правым.
Слёзы, которых Феликс сдерживал весь день, хлынули ручьём. Он не произнёс ни слова. Он просто потянулся, обвил руками шею Хёнджина и притянул его к себе в поцелуй. На этот раз не было ярости, не было борьбы. Была только нежность, облегчение и горечь прошедшего дня. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от правды. Они стояли так в коридоре, целуясь медленно, глубоко, как будто заново узнавая друг друга, прощая все страхи и обещая начать всё сначала.
— Я тоже люблю тебя, — наконец выдохнул Феликс, прижимаясь лбом к его лбу. — Идиот. Мне целый день хотелось умереть.
— Встречайся со мной, — потребовал Хёнджин, его голос снова приобрёл властные нотки, но теперь в них была просьба. — По-настоящему. Без масок. Со всеми нашими тараканами.
— Да, — просто сказал Феликс. — Да.
---
Чонин узнал об этом вечером, зайдя в общий чат студии, чтобы узнать, не нужна ли кому помощь. Там, между обсуждением рабочего графика и мемами от Джисона, мелькнуло сообщение от Феликса, сдержанное, но счастливое: «Всем привет. Просто чтобы вы знали. У меня и Хёнджина теперь всё серьёзно. Не шутите об этом, а то он вас прибьёт».
Мир для Чонина сузился до яркого экрана телефона. Он сидел на своей кровати и смотрел на эти слова, пока они не поплыли перед глазами. В груди что-то сжалось, холодное и острое, как осколок льда. Ревность. Глупая, несправедливая, но всепоглощающая. Он едва успел осознать свои чувства к Хёнджину, а тот уже был с кем-то. С Феликсом. С прекрасным, талантливым, солнечным Феликсом, с которым у них, наверное, всё идеально.
Он отшвырнул телефон на кровать, лёг на спину и уставился в потолок. Горло сжал ком. Он хотел плакать, но слёзы не шли. Была только тупая, ноющая боль где-то под рёбрами и чувство полной, абсолютной ненужности. Он был всего лишь младшим. Стажёром. Милым Чонином, который приносит кофе. Не тем, в кого можно влюбиться. Не тем, ради кого можно сломать свои правила.
Он встал, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё круглое, невыразительное лицо.
«Дурак,— прошептал он своему отражению. — Маленький, глупый дурак. О чём ты вообще мечтал?»
Он глубоко вдохнул, вытер глаза тыльной стороной ладони и принял решение. Он спрячет это. Глубоко-глубоко. Будет улыбаться, будет радоваться за них, будет по-прежнему приносить кофе. Потому что иного выхода нет. Его чувства — его крест. И он понесёт его молча. Как и подобает тому, кто всегда был фоном, тихим падом в чужой громкой музыке. Он включил самый весёлый плейлист, какой нашёл, и начал наводить порядок в комнате, с яростью вытирая пыль и складывая вещи, пытаясь физическим действием задавить душевную боль. Но каждое движение отдавалось эхом в пустоте, которая вдруг разверзлась внутри.