Глава 7
Тишина в студии после панической атаки была иной — тяжёлой, но не давящей, а обволакивающей, как плотное одеяло. Джисон сидел, всё ещё ощущая на подбородке жёсткий отпечаток пальцев Минхо, а в груди — сбивчивый, но уже не бешеный ритм сердца. Минхо не ушёл. Он стоял у пульта, делая вид, что проверяет уровни звука, но его спина была неестественно напряжена, плечи подняты к ушам.
— Зачем? — хрипло спросил Джисон, не глядя на него. — Зачем ты это сделал? Не бросил, не посмеялся. Просто… помог.
Минхо замер. Его пальцы застыли над кнопками. Он долго молчал, и только лёгкое движение его спины выдавало глубокий вдох.
— Потому что я устал, — наконец сказал он, и его голос прозвучал неожиданно сломанно, без привычной стальной оболочки. — Устал притворяться, что мне плевать. Устал наблюдать, как ты разрушаешь себя изнутри, и делать вид, что это меня не касается.
Он резко обернулся. Его лицо, обычно такое замкнутое и насмешливое, было искажено чем-то болезненным, почти отчаянным.
— Я вижу тебя, Джисон. Все эти годы видел. Видел, как ты прячешься за шутками, как изводишь себя сомнениями, как пишешь эти… эти гениальные, душераздирающие тексты и потом боишься, что они недостаточно хороши. И я ненавижу это. Ненавижу, потому что не могу этого исправить. Потому что сам боюсь подойти и сказать…
Он замолчал, сглотнув. Его челюсть работала.
—Сказать что? — прошептал Джисон, поднимаясь с кресла. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, но на этот раз не от паники. От чего-то другого.
Минхо закрыл глаза, словно собираясь с силами, и проговорил сквозь зубы, быстро, будто выдыхал яд:
—Что ты сводишь меня с ума. Что твоя улыбка для меня важнее любой музыки. Что я злюсь, когда ты грустишь, и хочу разбить всё вокруг, когда у тебя паническая атака, потому что чувствую себя беспомощным. Что я влюблён в тебя. Наверное, с того самого дня, когда ты впервые пришёл сюда, весь такой неуклюжий и болтливый, и уронил стопку нот прямо мне на ноги. Я влюблён. И я так чертовски боялся тебе в этом признаться, что предпочитал быть мудаком. Потому что если бы ты отверг меня… это убило бы меня. А если бы принял… это напугало бы меня ещё больше.
Он закончил, тяжело дыша, и отвернулся, уставившись в стену, будто только что совершил непоправимую ошибку.
В студии воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Джисон стоял, не в силах пошевелиться. Слова Минхо обрушились на него лавиной, смывая все страхи, все сомнения, оставляя только оглушительный гул в ушах и жгучую, сладкую боль в груди.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл к Минхо сзади. Его руки, всё ещё слегка дрожащие, поднялись и легли на его напряжённые плечи. Минхо вздрогнул, но не отстранился.
— Идиот, — тихо сказал Джисон, прижимаясь лбом к его спине между лопатками. — Полный, законченный идиот. Я думал, ты презираешь меня. Думал, я для тебя просто надоедливая обуза.
Минхо резко развернулся. Его руки вцепились в бока Джисона, пальцы впились в рёбра почти больно. Его глаза горели.
—Никогда, — прошипел он. — Никогда не думай так. Ты… ты единственное настоящее, что у меня есть. Всё остальное — пыль.
И тогда Джисон обнял его. Обнял крепко, изо всех сил, зарылся лицом в его шею, в кожу, пахнущую потом, металлом и чем-то неуловимо своим, минховским. Минхо замер на секунду, потом его руки обхватили Джисона, прижали к себе с такой силой, что тому перехватило дыхание. Они стояли так посреди студии — два одиноких, испуганных человека, нашедших наконец друг в друге и якорь, и бурю.
— Я тоже тебя люблю, — выдохнул Джисон ему в кожу. — Всегда. И буду бояться. Но с тобой — меньше.
Минхо не ответил словами. Он просто крепче сжал объятия, и его губы прикоснулись к виску Джисона. Это было больше, чем поцелуй. Это была клятва. Немая, но от этого ещё более прочная.
---
В своей пустой, неуютной квартире Чанбин метался, как тигр в клетке. Чувства к Сынмину, осознанные и принятые, не принесли покоя. Они жгли изнутри, требовали действия, но какое действие возможно? Учитель. Ученик. Пропасть. Он включил телевизор, листая каналы, чтобы заглушить навязчивый хор мыслей. На одном из детских каналов шёл «Клуб Винкс». Яркие, сияющие феи в немыслимых нарядах сражались со злом. Он замер, уставившись на экран. В детстве, в те редкие моменты, когда дома было тихо, он тайком смотрел это. Ему нравились краски, полёт, ощущение, что добро всегда побеждает, а дружба — это магия. Это была его маленькая, постыдная тайна — суровый пацан с района, тайно любящий мультик про фей.
Он плюхнулся на диван, не переключая. Смотрел, как Блум и её подруги сливались в одну сияющую сущность, чтобы победить тёмную силу. Глупо. Наивно. Но на какое-то время эта яркая, простая сказка позволила не думать о сложном, болезненном, взрослом мире. Он свернулся калачиком на подушке, подтянув колени к груди, и смотрел, пока глаза не начали слипаться. В этой детской слабости было какое-то горькое утешение.
---
Феликс сидел на краю своей кровати в комнате, которую делил с Хёнджином. Свёрнутый холст лежал перед ним. Он снова и снова разворачивал его, вглядывался в черты своего спящего лица, нарисованные рукой Хёнджина. В этих линиях не было лести. Была правда. Правда, которую он так тщательно скрывал под слоем улыбок и легкомыслия: усталость, тревога, желание быть кем-то другим, кем-то настоящим.
Он провёл пальцами по холсту, ощущая шероховатость фактуры. В груди что-то ёкало, теплое и одновременно щемящее. Он вспоминал, как Хёнджин отворачивался, но уши его горели. Вспоминал его колкости, за которыми всегда скрывалось что-то ещё. Вспоминал, как тот молча стоял рядом, когда было тяжело.
«Я влюбляюсь, — с тихим ужасом подумал Феликс. — В этого колючего, гордого, невероятно талантливого урода. В того, кто видит меня насквозь и всё равно… остаётся рядом».
За окном постучали первые капли дождя. Августовский ливень, тёплый и стремительный. Феликс подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Дождь стекал по стеклу, как слёзы. Его сердце стучало в такт его ударам.
---
Хёнджин, выйдя за сигаретами, попал под этот самый ливень. Он выскочил из магазина и ругнулся: зонт остался у мольберта в студии. Дождь хлестал с неба тёплыми, тяжёлыми потоками, за секунды промочив его светлые волосы и тонкую майку насквозь. Он побежал, пригнув голову, но через падесят метров понял, что бессмысленно. Он остановился посреди тротуара, под яростными струями, и позволил дождю хлестать себя по спине, по лицу. В этом было что-то очищающее. Почти катарсис.
Внезапно над его головой возник зонт. Большой, чёрный. Хёнджин обернулся. Под зонтом стоял Чонин, слегка запыхавшийся, его круглые глаза смотрели с беспокойством.
— Хёнджин-ссэм! Вы промокнете до костей! — Чонин подвинулся, пытаясь укрыть их обоих. Зонт был невелик, и с одного бока Хёнджина всё равно задевали капли.
Хёнджин фыркнул, отряхиваясь как пёс.
—Уже промок. Иди своим путём, малыш.
—Нет! — Чонин упрямо тряхнул головой. — Я вас провожу. Куда идёте?
Хёнджин хотел огрызнуться, но увидел искреннюю заботу в глазах младшего и сдался.
—Да никуда. Бесцельно болтался.
—Тогда пошли в кафе! — предложил Чонин, указывая зонтом на неоновую вывеску через дорогу. — Согреемся. Мой счёт.
В кафе, пахнущем жареным кофе и сладкой выпечкой, они заняли столик у окна. Хёнджин, мокрый и недовольный, заказал двойной эспрессо. Чонин — какао с зефиром. Они сидели молча, наблюдая, как дождь заливает улицу.
— Вы… часто так? — осторожно спросил Чонин.
—Как? Бегаю под дождём? Нет. Сегодня просто тупой день.
—У вас красивые волосы, когда они мокрые, — неожиданно сказал Чонин, тут же покраснев. — То есть… они другого оттенка.
Хёнджин посмотрел на него, удивлённый.
—Ты странный парень, Чонин.
—Знаю, — тот опустил глаза в свою чашку. — Просто… я вижу, что вы все — не такие, какими кажетесь. Бан Чан-ссэм — не просто строгий, он переживает за всех. Феликс-ссэм не всегда улыбается по-настоящему. А вы… вы не просто колючий. Вы рисуете такие тёплые картины.
Хёнджин замер, поднеся чашку ко рту.
—Не лезь не в своё дело, — сказал он, но беззлобно.
—Я и не лезу. Я просто вижу, — мягко ответил Чонин. — И это нормально — быть не таким. Мы все тут немного сломанные, да? И в этом есть своя красота.
Хёнджин ничего не ответил. Он пил свой горький кофе и смотрел на этого наивного, мудрого не по годам мальчишку, и чувствовал, как какая-то внутренняя стена, о которой он даже не подозревал, дала трещину. Они доели, расплатились (Чонин настоял на своём) и вышли. Дождь почти стих. Чонин проводил Хёнджина до его дома, а потом ушёл, помахав рукой. Хёнджин смотрел ему вслед, и на душе у него было непривычно спокойно.
---
Тем временем Сынмин, оставшись один в комнате Бан Чана, смотрел на потолок, но видел не трещины, а лицо Чанбина. Его смущённый взгляд, когда тот ставил на стол корзину фруктов. Силуэт в дверном проёме. Сообщение на телефоне.
Он положил руку на грудь, поверх ребер, будто пытаясь нащупать границы того, что происходило внутри. Это было похоже на болезнь из книги, да. Но не на лихорадку. На что-то хроническое. Глубокое. Щемящее. Мысль о том, что этот парень, этот мятежный, раненый подросток, занимает всё больше пространства в его мыслях, вызывала не панику, а тихую, безнадёжную тоску.
«Я влюбляюсь в него, — констатировал он про себя, без эмоций, как врач, ставящий смертельный диагноз. — В своего ученика. В того, кому я должен быть опорой и ориентиром, а не… этим».
Он сел на кровати, схватившись за голову. Профессиональная этика, долг, здравый смысл — всё кричало об одном: остановись. Спрячь. Забудь. Будь учителем. Но сердце, это предательское, глупое сердце, отзывалось на имя «Чанбин» тёплой, болезненной волной.
Он встал, подошёл к окну. На улице лил дождь. Он видел в нём метафору своей ситуации — беспорядочный, тёплый, неконтролируемый поток, смывающий все границы.
«Скрыть, — решил он, сжимая кулаки. — Никто не должен знать. Никогда. Он не должен догадываться. Это моя ноша. Моя вина. Моя… болезнь».
Он вернулся в постель, повернулся лицом к стене, будто мог спрятаться от самого себя. Но даже с закрытыми глазами он видел тёмные, пылающие искренностью глаза, смотревшие на него в больничной палате. И понимал, что скрыть это будет самой трудной работой в его жизни. Труднее, чем забыть звук мотоцикла, уходящего под воду. Потому что это чувство было живым. И оно хотело жить, вопреки всем правилам, всем запретам, всем страхам.