Глава 6
Утро в квартире Бан Чана было туманным, в прямом и переносном смысле. Сынмин проснулся от тупой, ритмичной пульсации в висках и странной легкости в голове, будто череп набили ватой. Он открыл глаза, и мир поплыл, задергался, прежде чем сфокусироваться на потолке с трещиной в форме дракона. Он лежал на диване в гостиной, укрытый тяжёлым шерстяным пледом, пахнущим стиральным порошком и... печеньем? Справа тикали напольные часы. Слева на полу сидел Бан Чан, склонившись над ноутбуком, свет экрана выхватывал из полумрака его осунувшееся, небритое лицо.
- Доброе утро, - тихо сказал Бан Чан, не отрывая глаз от экрана. - Вернее, уже день. Два часа.
Сынмин попытался приподняться на локте. Мир накренился, в желудке закружилась тошнота. Он застонал, тут же опускаясь обратно.
- Не двигайся резко, - предупредил Бан Чан, наконец закрыв ноутбук. - У тебя сотрясение, помнишь? Врач сказал - полный покой минимум неделю. Никаких книг, телефонов, яркого света.
- Неделю? - голос Сынмина прозвучал хрипло и слабо. Он чувствовал себя разбитым, унизительно беспомощным. - Но школа... уроки...
- Школа переживёт, - Бан Чан встал, потянулся, кости хрустнули. - Я уже позвонил, объяснил ситуацию. Директор передал, чтобы ты не беспокоился и выздоравливал. У них есть заместители. А ты - нет запасной головы.
Сынмин закрыл глаза. Беспокойство, привычное, как дыхание, подкатило к горлу. Без работы, без обязанностей, он оставался наедине с собой. Со своими мыслями. Со своим страхом, который теперь имел лицо - лицо подростка, сидевшего у его больничной койки и державшего его за руку.
- Спасибо, - прошептал он. - За всё. Я... как только смогу, съеду. Не хочу обременять.
- Заткнись, - мягко, но твёрдо сказал Бан Чан, наливая в стакан воды из кувшина. - Ты никого не обременяешь. Феликс и Хёнджин уже вызвались дежурить. Они скоро придут. А я... мне нужно на пару часов в студию, срочный контракт. Ты в надёжных руках.
Сынмин хотел возразить, что он не ребёнок, что справится сам, но слабость во всём теле и лёгкая дрожь в руках говорили об обратном. Он покорно выпил воду, чувствуя, как каждый глоток отдаётся болью в шее и плече.
Через час примчались Феликс и Хёнджин. Они ворвались в квартиру как ураган - Феликс с двумя огромными пакетами еды, Хёнджин с этюдником и мольбертом под мышкой.
- Ссэм! - Феликс сразу же пристроился на полу рядом с диваном, его глаза, обычно лучистые, были полны неподдельной заботы. - Как голова? Не болит сильно? Я принёс куриный суп, мама сказала, что это лучшее лекарство. И пудинг. И витамины!
- Я принёс работу, - сухо заявил Хёнджин, устанавливая мольберт у окна. - Тишину и покой я обеспечиваю, но руки чешутся. Буду тут. Не обращайте внимания.
Сынмин, придавленный их энергией, мог только кивать. Феликс настоял на том, чтобы накормить его супом, потом устроил целое расследование по поводу температуры в комнате, количества подушек и громкости часов. Хёнджин же, устроившись на табуретке, принялся набрасывать что-то углём на холст, погружённый в себя. Его присутствие, несмотря на внешнюю отстранённость, было странно успокаивающим.
Сынмин попытался взять себя в руки. Он отёр лицо ладонями, поправил воображаемые очки (их сняли ещё в больнице) и сделал попытку говорить строго, по-учительски:
- Ребята, мне действительно не нужна такая опека. Я взрослый человек. Феликс, иди лучше позанимайся, у тебя же работа. Хёнджин, не трать время.
Феликс только улыбнулся своей солнечной, но теперь твёрдой улыбкой:
-Моя работа - быть тут, ссэм. Всё остальное подождёт.
Хёнджин бросил на него короткий взгляд:
-Вы меня отвлекаете. Сидите тихо.
И Сынмин сдался. Он откинулся на подушки, чувствуя, как его строгость, этот последний бастион контроля, растворяется под напором их упрямой, бесхитростной заботы.
---
Чанбин в это время метался по городу как затравленный зверь. Он пытался заниматься делами - заехал в гараж, поковырялся в мотоцикле, но руки не слушались. Потом пошёл в спортзал, но после десятка ударов по груше остановился, потому что в такт ударам в голове стучало: «Он жив. Он дома. У него сотрясение». Он купил сигареты, выкурил одну за другой, но горький вкус только усилил беспокойство.
В итоге он оказался у рынка, где продавали фрукты. Долго и бестолково выбирал, тыкая пальцем в яблоки и груши, пока продавщица, пожилая женщина, не собрала ему корзину сама: «Для больного? Возьми хурму, сладкая, витамины. И мандарины. И виноград, косточки вынь, чтобы не давился». Он молча заплатил и понёс эту яркую, нелепую корзину, чувствуя себя полным идиотом.
Дверь ему открыл Феликс. Его лицо озарилось понимающей улыбкой.
-Заходи. Он почти всё время спит, но только что проснулся.
Чанбин кивнул, прошёл в гостиную. Сынмин полулежал на диване, прикрыв глаза. На фоне бледного лица синяк под глазом казался ещё темнее, лиловым и зловещим. Хёнджин в углу что-то усердно штриховал, не оборачиваясь.
Чанбин поставил корзину на стол. Звук заставил Сынмина открыть глаза. Взгляд его был мутным, несфокусированным, но узнал он сразу.
-Чанбин.
- Принёс... фруктов, - пробурчал Чанбин, глядя в пол. - Врачи, наверное, велели витамины.
- Спасибо, - Сынмин попытался сесть, лицо исказилось от боли. Чанбин инстинктивно шагнул вперёд, но остановился, сжав кулаки. - Это... очень мило.
Наступила тягостная пауза. Шёпот угля по холсту у Хёнджина казался оглушительно громким.
- Как... голова? - с трудом выдавил Чанбин.
-Будто внутри туман и кто-то периодически бьёт молотком по наковальне, - честно ответил Сынмин. Он смотрел на Чанбина, и в его взгляде не было привычной учительской сдержанности или той ночной откровенности. Была просто усталость. И что-то ещё, что Чанбин не мог расшифровать. - А ты? Как дела?
- Нормально, - автоматически ответил Чанбин. Потом, спохватившись: - То есть... да, нормально. Всё.
- Не везе́т тебе с мотоциклами, - тихо сказал Сынмин, глядя в окно. - Сначала я, потом... в общем, будь осторожней.
Это «потом» повисло в воздухе - намёк на ту ночь у реки, на историю, которая их связала. Чанбин кивнул.
-Да. Я... я буду.
Они помолчали. Чанбин понимал, что должен уйти, но ноги не слушались. Он хотел спросить: «Почему ты убегал? От меня?», но слова застревали в горле.
- Я, пожалуй... - начал он.
-Оставайся, - неожиданно сказал Сынмин, всё ещё глядя в окно. - Если не занят. Здесь... тихо. И не так одиноко.
Чанбин сел на краешек кресла напротив. Так они и сидели - Сынмин с закрытыми глазами, Чанбин, склонившись, рассматривая узоры на ковре, а Хёнджин создавал на холсте свой мир. Феликс из кухни доносил тихие звуки - он что-то готовил.
---
В студии в это же день случилась тихая катастрофа. Джисон, оставшись один в контрольной комнате, пытался работать над аранжировкой. Но тишина, обычно благоприятная для творчества, сегодня сгущалась, давила на виски. Мысли путались: вчерашний поцелуй, слова Минхо, его властные руки, фанфик, страх, что всё это - ошибка, что Минхо пожалеет, отвернётся, что он, Джисон, опять окажется один со своей навязчивой тревогой. Дыхание стало сбиваться, сердце заколотилось с бешеной частотой, как птица в клетке. В ушах зазвенело. Комната поплыла. Паническая атака накрыла его внезапно и беспощадно. Он съёжился в кресле, обхватив голову руками, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Его трясло.
Дверь открылась. Вошёл Минхо. Он что-то хотел сказать, но увидев Джисона, замер. Его лицо не изменилось, но глаза сузились. Он молча подошёл, выдернул наушники из его рук, откатил кресло от пульта.
- Джисон, - его голос был резким, как щелчок. - Смотри на меня.
Джисон не мог. Он зажмурился, захлёбываясь.
-Смотри на меня, - повторил Минхо, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Была стальная команда. Он схватил Джисона за подбородок, заставил поднять голову. - Вдох. Со мной. Раз. Два.
Он дышал медленно, преувеличенно глубоко, не отпуская его взгляда. Джисон, повинуясь, пытался синхронизировать своё дыхание с его ритмом. Пальцы Минхо, твёрдые и холодные, впивались в его кожу, становясь точкой опоры в уплывающем мире.
- Всё твоё, - прошипел Минхо, его лицо было в сантиметрах. - Эта паника, этот страх, этот бардак в голове - всё твоё. И ты сильнее этого. Потому что я тебе это говорю. Понял?
Джисон мог только кивать, с каждым вдохом мир понемногу возвращался в фокус. Минхо не отпускал его, не смотрел с жалостью. Он смотрел с тем же вызовом, что и вчера, но теперь в этом вызове была странная, грубая опора.
- Я... не справляюсь, - выдавил Джисон, и голос его был поломанным.
-Никто не справляется, - отрезал Минхо. - Просто некоторые лучше врут. Или находят того, кому можно не врать. Теперь дыши. И не смей снова падать в эту бездну без меня.
Он отпустил его подбородок, но не отошёл. Просто стоял рядом, дыша ровно, пока дрожь в теле Джисона не утихла. И в этой молчаливой поддержке было больше тепла, чем в тысяче слов.
---
Вечер застал Феликса дремлющим в кресле, а Хёнджина - заканчивающим работу. Он отложил уголь, смахнул руки о тряпку и подошёл к мольберту. На холсте был Феликс. Не улыбающийся, не солнечный. Феликс спящий, в луче позднего солнца, пробивавшегося сквозь шторы. Его черты были смягчены, на губах играла тень улыбки, а в позе читалась глубокая, детская уязвимость. Это был портрет, написанный не взглядом постороннего, а взглядом того, кто видит и знает больше, чем показывает сам объект.
Хёнджин аккуратно снял холст с подрамника, свернул в трубку и перевязал бечёвкой. Потом разбудил Феликса лёгким толчком в плечо.
- Что? Что случилось? - вздрогнул Феликс.
-Возьми, - Хёнджин сунул ему свёрток. - Это тебе.
-Что это?
-Мусор. Выброси, если не понравится.
Феликс развернул холст. Увидел себя. Услышал, как дыхание перехватило. Он долго молчал, рассматривая каждую линию, каждый штрих.
-Хёнджин... это...
-Ничего, - перебил его Хёнджин, отвернувшись и начиная собирать краски. Но кончики его ушей горели ярко-алым. - Просто... чтобы помнил, каким бываешь, когда не строишь из себя улыбающегося идиота.
Феликс не стал возражать. Он просто подошёл и обнял Хёнджина сбоку, крепко, прижавшись лицом к его плечу.
-Спасибо, - прошептал он. - Это самая красивая ложь, которую мне когда-либо дарили.
Хёнджин фыркнул, но не отстранился.
---
Поздним вечером, когда Феликс и Хёнджин ушли, а Бан Чан вернулся и заснул в своей комнате, Сынмин остался один в тишине. Голова болела меньше, но не давала уснуть. Он взял с тумбочки книгу, которую принёс Бан Чан - «Делириум» Лорен Оливер. Антиутопия о мире, где любовь объявлена болезнью, которую нужно лечить.
Он открыл на случайной странице и читал, и слова впивались в него, как иглы:
«Любовь: это убийственная болезнь, у которой нет лекарства. Она опустошает разум, высасывает костный мозг, ослабляет мышцы, растворяет плоть. Она делает тебя слабым, глупым, смешным. Она заставляет тебя поверить в ложь и усомниться в правде. Я слышал, как кто-то сказал, что любовь - это как безумие с приятными побочными эффектами. Но они ошибались. Любовь - это безумие. И точка».
Он отложил книгу, закрыл глаза. В памяти всплыло не его прошлое с Чонгуком, а другое. Он сам, лет восемнадцати, на ржавом мотоцикле, и рядом - не тот, кто погиб, а другой парень. Старший, с татуировкой змеи на шее, с запахом дыма и опасности. Тот, кто научил его не бояться скорости. И тому, чего бояться стоит на самом деле. Тот, чьи поцелуи пахли дешёвым виски и обещали адреналин, а на деле приносили только синяки на запястьях и пустоту в душе. То было не любовью. То была зависимость. Болезнь. Попытка заполнить внутреннюю пустоту другой, ещё более чёрной пустотой.
И теперь, спустя годы, он лежал на чужом диване, с разбитой головой, и чувствовал, как старая болезнь, та самая, о которой писала Оливер, шевелится внутри. Только на сей раз её симптомы были иными. Не жгучими, а ноющими. Не ослепляющими, а проясняющими. Он думал о тёмных, беспокойных глазах, о налитой силой фигуре, сжавшейся в неуклюжей позе на краю кресла. О руке, державшей его в больнице. О фруктовой корзине, подобранной с такой трогательной, неумелой заботой.
«Это безумие, - думал он, глядя в потолок. - Полное, абсолютное, профессиональное самоубийство». Но почему-то мысль об этом уже не вызывала паники, а лишь глухую, тяжёлую тоску. Тоску по чему-то, что он сам же объявил вне закона в своей жизни.
Он взял телефон, который Бан Чан вернул ему настрого запретив долго смотреть. Набрал сообщение. Потом стёр. Потом набрал снова. И отправил прежде, чем разум успел остановить:
«Спасибо за фрукты. И за то, что пришёл. К.С.»
Ответ пришёл почти мгновенно, будто на том конце ждали:
«Не за что.Как голова? Ч.»
Сынмин усмехнулся в темноте. Маленький, почти невидимый диалог. Первый шаг в запретную зону. Болезнь начиналась. И он, кажется, уже не хотел искать от неё лекарства.