Предел прочности

В студии стояла непривычная тишина. Феликс и Хёнджин уехали на съёмки — Феликсу нужно было записать сведение для рекламного ролика, Хёнджин согласился позировать для фотосессии молодого бренда уличной одежды. Бан Чан заперся в своем микро-офисе, с головой уйдя в переговоры с лейблом. Чонин ушёл на вечерние лекции в университет. Пространство, обычно наполненное шумом, смехом и музыкой, опустело, и эта пустота была густой, почти осязаемой.

Джисон сидел на старом кожаном диване в углу, приглушённый свет настольной лампы выхватывал из полумрака его пальцы, листающие экран планшета. Он был один. И эта единственность, после вчерашнего поцелуя на балконе, после слов, которые они так и не проговорили, толкала его к привычному бегству — в мир фантазий. Он открыл архив, нашёл папку с пометкой «Только для себя». Там лежали его тексты, черновики, и несколько фанатских фанфиков, скачанных когда-то из глубин интернета из простого любопытства. Один из них, самый первый, давно забытый, был помечен: Омегаверс. AU. Мафия. Джи/Мин.

Нелепая усмешка тронула его губы. Он щёлкнул по файлу. Текст был написан любительски, с кучей штампов, но с какой-то наивной страстью. «…Джисон, холодный и беспощадный босс клана «Тени», никогда не позволял себе слабостей. Его мир был построен на крови, власти и железе. Но лишь один человек видел трещины в его броне — Минхо, его правая рука, его друг, его тихая и смертельная тень. Той ночью, в кабинете, залитом лунным светом и запахом дорогого виски, Джисон впервые позволил себе прикоснуться. Не как босс к подчинённому. Как голодный — к хлебу. Как утопающий — к воздуху. «Ты принадлежишь мне», — прошептал он, и его губы нашли губы Минхо в поцелуе, который был не просьбой, а приказом, захватом, поглощением. В том поцелуе была вся накопленная годами ярость, тоска и страх потерять единственную настоящую вещь в своей фальшивой жизни…»

Джисон читал, и по спине пробежали мурашки. Глупо. Наивно. Но в этом тексте, в этой гипертрофированной эмоциональности, было что-то разоблачающее. Какая-то голая, неприкрытая правда о желании обладать, о страхе потерять, о власти и подчинении, которые в реальной жизни принимали куда более сложные и пугающие формы.

Он так увлёкся, что не услышал шагов. Тень упала на экран планшета. Джисон вздрогнул и резко поднял голову. Над ним стоял Минхо. Непонятно как давно. Его лицо было каменным, глаза, узкие и острые, были прикованы к тексту на экране.

— Что это? — спросил Минхо. Его голос был ровным, без интонации.
—Ничего, — Джисон попытался выключить экран, но рука Минхо легла на его запястье, холодная и сильная.
—Отвечай.

— Фанфик. Глупости, — выдавил из себя Джисон, чувствуя, как горит лицо.
Минхо наклонился ближе,его взгляд скользил по строчкам. Он читал. Медленно. Джисону казалось, что время остановилось. Он видел, как мышцы на скулах Минхо напряглись, как его взгляд задержался на описании поцелуя.

— «Ты принадлежишь мне», — тихо, дословно, прочитал вслух Минхо. Он поднял глаза на Джисона. В них не было насмешки. Был какой-то странный, непроницаемый блеск. — «Приказ, захват, поглощение». Сильные слова для твоего пушистого фанфика.

— Я сказал, это глупости, — попытался вырваться Джисон, но Минхо не отпускал.
—А почему именно мафия? Почему именно такой я? — Минхо не отпускал его взгляда. — Тихая и смертельная тень? Правая рука? Это как ты меня видишь?

— Не знаю! Просто выдумка!
—В каждой выдумке есть доля правды, Джисон. Особенно в той, что прячут в папке «Только для себя». — Минхо отпустил его запястье, но не отступил. Он медленно опустился на колени перед диваном, оказавшись на одном уровне с сидящим Джисоном. Его лицо было так близко, что Джисон чувствовал его дыхание. — Ты хочешь, чтобы я принадлежал тебе? Чтобы был твоей тенью?

— Нет, я…
—А поцелуй вчера? Это был приказ? Захват? — Голос Минхо стал низким, вкрадчивым, опасным. Он придвинулся ещё ближе, его губы почти касались уха Джисона. — Или, может быть, ты хочешь, чтобы это был я? Чтобы это я приказал? Захватил? Сказал, что ты принадлежишь мне?

Джисон не мог дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Он не мог отвести взгляд от его губ.

— Перестань, — прошептал он, но в его голосе не было силы.
—Почему? Ты же этого хочешь. Написал же. — Минхо провел кончиком пальца по линии его челюсти. — Ты написал про ярость, тоску и страх потерять. Это правда? Ты боишься меня потерять, Джисон?

И тогда в Джисоне что-то сорвалось. Вся его тревожность, все невысказанные слова, вся та боль, что копилась годами, вырвалась наружу в одном рывке. Он схватил Минхо за лицо и впился губами в его губы. Это не был поцелуй из фанфика. Это было отчаяние. Это было признание. Это было: «Да, чёрт возьми, да, я боюсь, я хочу, я не знаю, что делать».

Минхо ответил немедленно, с такой же яростью. Он встал, с силой прижал Джисона к спинке дивана, его тело было твёрдым, неумолимым. Его руки вцепились в его плечи, пальцы впились в ткань худи, почти рвя её. Поцелуй был глубоким, влажным, полным борьбы за доминирование и одновременно — полной капитуляции. Язык Минхо властно вторгся в его рот, исследуя, забирая, утверждая. Джисон стонал в его устах, его собственные руки метались — то впивались в волосы Минхо, то цеплялись за его спину, то бессильно опускались на диван. Они дышали друг в друга, звуки были громкими, животными в тишине студии. Минхо оторвался, чтобы провести губами по его шее, задевая зубами кожу у ключицы, и Джисон выгнулся со стоном.

— Вот так лучше, — прошипел Минхо ему в ухо, его голос был хриплым от желания. — Чем эти твои глупые фанфики. Реальность, Джисон. Я здесь. И ты — мой. Не наоборот. Понял?

Джисон мог только кивать, захлёбываясь в волне чувств, которые смывали все страхи, все стены, оставляя только жгучую, оголённую потребность. Минхо снова поймал его губы в поцелуй, более медленный теперь, но не менее властный, заявляющий права на всё, что Джисон так долго прятал.

---

В это же время, на кольцевой дороге на окраине Сеула, Ким Сынмин пытался заглушить голос разума рёвом мотора. Он мчался на своём «Кавасаки», тело автоматически реагировало на повороты, но мысли были там, в школьном туалете, в глазах Чанбина, в его неуверенном вопросе об искренности. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Как профессиональные границы, которые он выстраивал годами, трещат и рушатся под натиском чего-то, что было сильнее его. Это было самоубийственно. Безумно.

Он прибавил скорость. Ветер яростно бил в его шлем, пытаясь выбить дурные мысли. Он обгонял машины, вжимаясь в поворот. Мир сузился до полосы асфальта, отблесков фар и вибрации руля. Он хотел убежать. От себя. От прошлого. От этого нового, невыносимого будущего, которое маячило перед ним.

Он не увидел её вовремя. Чёрный внедорожник, выруливающий со второстепенной дороги без включённого поворотника. Слишком быстро. Слишком близко. Инстинктивно он рванул руль влево, чтобы избежать лобового столкновения. Заднее колесо мотоцикла потеряло сцепление с мокрым от вечерней росы асфальтом. Он почувствовал, как машина уходит из-под него. Время замедлилось. Он увидел искры, высекаемые падающим металлом об асфальт. Услышал оглушительный, скрежещущий звук. Потом удар. Не о машину. О дорожное ограждение. Что-то хрустнуло. Небольно. Пока. Потом мир резко перевернулся, закрутился, и наступила чёрная, беззвучная тишина.

---

Чанбин стоял на том же мосту, где они говорили вчера. Он пришёл сюда как на место силы, пытаясь разобраться в хаосе внутри. Он смотрел на воду, когда услышал вдалеке — не крик, а какой-то приглушённый, металлический звук, а потом — визг тормозов. Он обернулся. Не здесь, ниже, на участке дороги, видимом между опорами моста. Чёрная точка мотоцикла, лежащая на боку, и отблеск фар другой машины. Что-то внутри него сжалось в ледяной ком. Безотчётный ужас.

Он побежал. Ноги несли его вниз по лестнице с моста, по тротуару, к месту аварии. Сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. Чем ближе он подбегал, тем чётче видел знакомый силуэт «Кавасы», неестественно выгнутый, и неподвижную фигуру в чёрной коже рядом. Шлем.

— Нет, — вырвался у него хриплый звук. — Нет, нет, нет…

Он упал на колени рядом. Руки тряслись. Он видел, как грудь под курткой слабо поднимается. Жив. Он жив. Чанбин сдернул с себя куртку, накрыл Сынмина, не зная, что ещё делать. Потом вытащил телефон. Пальцы скользили, он едва мог попасть по цифрам.
—Скорая, — хрипло проговорил он в трубку, когда на том конце ответили. — Авария. Мотоциклист. Жив, дышит. Адрес… — Он с трудом сообразил, куда смотреть, продиктовал примерное место. Голос его был чужим, плоским от шока.

Он не отходил. Сидел на холодном асфальте, одной рукой прижимая свою куртку к неподвижному телу, другой — сжимая руку Сынмина. Она была холодной. Он повторял одно и то же, шепотом, будто заклинание: «Держись. Держись, чёрт тебя дери. Держись».

Сирену скорой он услышал как сквозь толщу воды. Потом были люди в форме, вопросы, его собственные невнятные ответы. Они аккуратно уложили Сынмина на носилки, сняли шлем. Лицо было бледным, в крови из рассеченной брови, но целым. Глаза закрыты. Чанбин хотел поехать с ними, но его мягко отстранили: «Родственники могут в больнице». Он стоял и смотрел, как машина с мигалками растворяется в потоке машин, и чувствовал, как мир рушится окончательно.

Первым, кому он позвонил, был Бан Чан. Голос в трубке был сонным, потом настороженным, потом резким: «В какой больнице? Сиди там, я еду, всех соберу».

---

Приёмное отделение больницы пахло антисептиком, страхом и ожиданием. Чанбин сидел на жёстком пластиковом стуле в коридоре, обхватив голову руками. Он не плакал. Он был пуст. Внутри была только ледяная пустота и одно слово, бившееся в такт сердцу: «Жив».

Потом пришли они. Первым появился Бан Чан, бледный, с измученным лицом, но собранный. Он просто сел рядом с Чанбином, положил тяжелую руку ему на затылок и молча сжал. Это молчаливое прикосновение было сильнее любых слов. Потом подбежал запыхавшийся Чонин, глаза полные ужаса. За ним, чуть позже, вошли Феликс и Хёнджин — на их лицах застыла маска шока, смывшая всю привычную легкость и браваду. Джисон и Минхо пришли последними. Джисон выглядел потерянным, его губы были распухшими от недавних поцелуев, что сейчас казалось кощунственной деталью. Минхо стоял рядом, его каменное выражение не менялось, только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали напряжение.

Они заполнили собой угол коридора — молчаливая, испуганная группа. Никто не спрашивал, почему Чанбин позвонил именно им, почему они все здесь, для учителя. Это было неважно. Важно было то, что Сынмин стал частью их хаотичного мира, и теперь этот мир трещал по швам.

Врач вышел к ним через сорок минут, которые показались вечностью. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, но спокойным лицом.

— Ким Сынмин? — спросил он, оглядывая их.
Все разом вскочили.
—Да, — сказал Бан Чан, шагнув вперёд. — Как он?
—Жив, — сказал врач, и это слово заставило всех выдохнуть. — Сотрясение мозга средней тяжести. Сильный ушиб плеча, множественные ссадины и гематомы. Ребра целы, внутренних кровотечений нет. Ему повезло. Шлем спас жизнь. Сознание пока спутанное, но он приходит в себя. Мы оставляем его на ночь для наблюдения. Забрать сможете завтра, если динамика будет положительной.

Бан Чан закрыл глаза, кивнул. — Можно его увидеть?
—Кратко. Одного-двух. Он ещё не совсем в себе.

Бан Чан обернулся, его взгляд встретился с взглядом Чанбина. Он видел в этих глазах мольбу, боль и что-то ещё, что не требовало объяснений.
—Иди, — тихо сказал Бан Чан. — Я буду ждать здесь с остальными.

Чанбин кивнул, беззвучно, и последовал за врачом. Они прошли по длинному, ярко освещённому коридору, пахнущему лекарствами, до палаты. Врач приоткрыл дверь, пропустил его внутрь.

Сынмин лежал на белой койке, подключённый к монитору, который тихо пикал. Его лицо было бледным, под глазом наливался синяк, бровь заклеена пластырем. Одна рука, с капельницей, лежала поверх одеяла. Он смотрел в потолок, взгляд мутный, не фокусирующийся.

Чанбин подошёл, сел на стул у койки. Его горло сжалось.
—Ссэм, — прошептал он.

Сынмин медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Чанбина, будто с трудом узнавая.
—Чанбин? — голос был тихим, хриплым.
—Да. Это я.
—А… мотоцикл? — спросил Сынмин, и в его глазах мелькнула тень паники.
—Не думай об этом сейчас. Всё в порядке. Ты в больнице. У тебя сотрясение. Врачи говорят, всё будет хорошо.

Сынмин закрыл глаза, слабо кивнул. Потом снова открыл их.
—Я… испугался, — признался он, и в этом признании, в этой слабости, была страшная уязвимость.
—Я знаю, — сказал Чанбин, и его рука сама потянулась, накрыла ту, что без капельницы. Она была тёплой теперь. — Я тоже испугался. Очень.

Сынмин слабо сжал его пальцы в ответ. Это было едва ощутимое давление, но для Чанбина оно значило больше, чем любые слова.
—Глупо, — прошептал Сынмин. — Убегал… и прибежал сюда.
—Больше не беги, — сказал Чанбин, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Пожалуйста.

Сынмин посмотрел на него, и в его мутных глазах что-то прояснилось. Скорбь. Понимание.
—Ладно, — тихо согласился он. — Не буду.

Чанбин сидел, держа его руку, слушая ровный звук монитора. За дверью ждали другие — его странная, нелепая семья. А здесь, в этой стерильной палате, лежал человек, который увидел его насквозь. И который, возможно, тоже начал видеть в нём что-то большее, чем проблемного ученика или отражение своего прошлого.

Он не знал, что будет дальше. Но знал одно: чувство, которое он сегодня осознал на скорости, больше не было просто мыслью. Оно было реальностью. Страшной, опасной, всепоглощающей. И он уже не мог и не хотел от него убегать.