Его солнце. Безумная.

Много чего поменялось. Много чего изменилось.

Альваро вырос.

Теперь ему полтора года, и он неуверенно, но решительно покоряет мир на своих крепких, ещё немного заплетающихся ножках.

Амадо стал его главным проводником и опорой. Он не просто помогал — он жил этим процессом.

Можно было видеть, как этот грозный мужчина, чьё имя наводило ужас, ползает на коленях по ковру, вытянув руки вперёд, чтобы поймать сына, если тот пошатнётся.

Амадо изменился.

Наверное, просто повзрослел?

Нет.

Это слово не подходило. Оно было слишком мелким, слишком обыденным для той трансформации, что с ним произошла.

Он стал отцом.

Это проявилось не в громких жестах, а в мелочах.

В том, как он научился различать оттенки плача Альваро — от «я голоден» до «у меня режутся зубки».

В том, как он без единой жалобы носил на плече следы детской слюны, а в кармане его идеально сидящих брюк могла лежать погремушка.

В том, как его «нет» для сына было не ледяным приговором, а твёрдым, но объяснимым правилом.

Его ярость никуда не делась. Она просто обрела новый фокус.

Теперь она была направлена на обеспечение безопасности этого маленького мирка, который он построил вокруг Альваро.

Его одержимость нашла новый объект — каждую новую выученную сыном букву, каждый новый звук, каждую улыбку.

Он всё так же был Амадо Баскесом. Но теперь в его разноцветных глазах, помимо привычной бури, жила новая, неизведанная глубина — бездонное, спокойное море отцовской любви.

Оно не погасило его демонов, но дало им новый, более важный смысл. Теперь он сражался не только за власть.

Он сражался за будущее, которое видел в тёмных глазах своего сына.

Я кормила Альваро с ложечки, а он сидел в своём высоком стульчике, послушно открывая ротик и не сводя с меня тёмных, сияющих глаз, полных безграничного обожания.

Аппетит у него был отменным, и каждая ложка творожка исчезала с довольным урчанием.

— Астра, — раздался у входа на кухню низкий голос Амадо.

Он подошёл к нам, его шаги были бесшумными, как всегда. Наклонившись, он сначала нежно поцеловал меня в губы — коротко, но со знакомой властной нежностью, а затем опустился и губами коснулся макушки Альваро, вдыхая его детский запах.

Альваро, оторвавшись от еды, тут же уставился на отца, и его личико озарилось восторгом.

— Ата! Ата! — радостно протрещал он, тыча в мою сторону пухлой ручкой. — Соне! Соне! Ата соне!

Он схватил эти слова «солнце» и «Астра», которые так часто слышал от отца, но пока не мог выговорить до конца.

Уголки губ Амадо дрогнули в улыбке. Он посмотрел на сына, и в его глазах вспыхнула смесь гордости и ревности.

— Да, — тихо подтвердил он, его голос прозвучал как ласковое ворчание. — Астра солнце... Но только это моё солнце.

Альваро нахмурил свои маленькие бровки, явно уловив суть спора.

— Нет! — заявил он громко и уверенно, стуча ладошкой по столику своего стульчика.

Амадо присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его разноцветные глаза сузились в притворной строгости.

— Моё, — повторил он, растягивая слово.

— Моё! — не сдавался Альваро, его щёки надулись.

— Моё.

— МОЁ!

И таких моментов было теперь кучу.

Они могли спорить из-за меня, из-за игрушки, из-за места на диване.

Эти мелкие, бытовые битвы отца и сына наполняли дом таким живым, шумным теплом, которое я никогда не могла представить в этих стенах.

Я смотрела на них — на своего одержимого мужчину и нашего упрямого сына, — и сердце наполнялось до краёв.

Наше идеальное, шумное, безумное счастье.

— Мое! — взвизгнул Альваро, и его личико из озорного мгновенно превратилось в трагическую маску.

Крупные слёзы тут же выступили в его огромных, тёмных глазах, и он протянул ко мне ручки, всем своим видом умоляя о спасении. Его нижняя губа надулась и предательски задрожала.

— Ма-а-ма...

Он прошептал это слово с такой пронзительной нежностью, с таким наигранным, но оттого не менее искренним драматизмом, что сердце у меня перевернулось.

Амадо застыл на корточках с открытым ртом, явно не ожидая такого мощного контраргумента. Его собственная, привычная тактика — давление и настойчивость — разбилась о детские слёзы и это душераздирающее «мама».

Я не смогла сдержать улыбку и, конечно же, тут же подхватила Альваро на руки.

Он мгновенно прильнул ко мне, спрятав мокрое личико у меня на шее, и продолжал тихо, но выразительно всхлипывать, бросая на отца из-за моего плеча торжествующий, хоть и слегка заплаканный взгляд.

Амадо медленно выпрямился. На его лице была смесь поражения, растерянности и какого-то нового, тёплого удивления.

Он смотрел на сына, прижимавшегося ко мне, и в его глазах не было ни капли раздражения.

— Ладно, — сдался он, разводя руками в театральном жесте. — Твоё. Пока что. — Он подошёл ближе и провёл пальцем по мокрой щёчке сына. — Но это не значит, что я сдаюсь насовсем.

Альваро, почувствовав победу, просиял сквозь слёзы и протянул к отцу ручку, уже без каприза, а с желанием примирения. Амадо взял его крошечную ладонь в свою и поднёс к губам.

Наша любовь. Наша семья.

И в этот момент, с плачущим, но счастливым сыном на руках и с Амадо, который учился проигрывать с достоинством, я поняла, что не променяла бы этот хаос ни на что на свете.

Так же Амадо нравилось доводить Альваро.

Как он это делал? А просто.

Амадо назло прижимался ко мне, обнимал за талию и притягивал к себе на диване, зарываясь носом в мои волосы с преувеличенным, театральным наслаждением.

Альваро, игравший на ковре своими машинками, сначала смотрел на это с открытым ртом, а потом, отбросив игрушку, решительно пополз, а затем и дошёл, держась за мебель, к дивану.

Он тянул к нам ручки, пытаясь втиснуться между нами, его брови были грозно нахмурены.

Но Амадо...

— Нет, уходи, — сказал Амадо ровным голосом, глядя на сына поверх моего плеча. В его глазах плясали весёлые чертики. — Ты нам тут не нужен.

— Амадо, — прошептала я с лёгким укором, но было уже поздно.

Альваро застыл на месте, его нижняя губа предательски задрожала.

Он смотрел на нас, на крепкие объятия отца, и в его тёмных глазах читалось самое настоящее, горькое предательство.

Амадо же, ничуть не смущаясь, продолжил обнимать меня и даже наклонился, чтобы громко поцеловать меня в щёку, не отрывая насмешливого взгляда от сына.

— Видишь? — его шёпот был полон злорадного торжества. — Мама моя.

Амадо проверял границы, дразнил, вызывая бурную реакцию, чтобы потом, когда Альваро уже будет на грани настоящих слёз, схватить его в охапку, засыпать поцелуями и устроить бурное примирение с щекоткой и смехом.

Но в этот конкретный момент наш сын стоял одинокий и несчастный, глядя на родителей-предателей, и весь его вид кричал: «Как же вы могли?!»

Альваро взорвался.

Он зарыдал взхлёбом, с надрывом, который, казалось, рвался из самой глубины его маленькой, оскорблённой души.

Затем последовал пронзительный, оглушительный визг, и он замер на месте, стоя с широко открытым, кричащим ртом, из которого лились ручьи слёз и неслись горькие, нечленораздельные вопли.

Всё его тельце мелко и часто дрожало от несправедливости, а единственный свободный кулачок, второй он в отчаянии прижимал к груди, судорожно сжимался и разжимался.

Он был похож на крошечного, разъярённого оперного тенора в самый кульминационный момент о предательстве и потерянной любви.

И он стоял так, посреди гостиной, и рыдал так громко, что, казалось, стекла задрожат.

Амадо, наблюдавший за этим спектаклем с довольной ухмылкой, сначала даже засмеялся — коротко и тихо.

Но когда визг не стихал, а лишь нарастал, приобретая оттенки настоящего страдания, его улыбка медленно сползла с лица.

В его гладах мелькнуло сначала недоумение, а затем — стремительно нарастающая паника.

Он явно переборщил с дозой, и реакция оказалась мощнее, чем он ожидал.

— Ладно, ладно, — забормотал он, поднимаясь с дивана с видом человека, который понял, что зашёл слишком далеко. — Всё, хватит, успокойся.

Но Альваро его не слышал.

Он был поглощён своим горем полностью.

Рука Альваро с драматическим отчаянием легла ему на лоб, будто он изображал смертельно раненого героя в самой пафосной сцене. Вторая так и осталась прижатой к груди, подчёркивая глубину сердечной раны.

Он стоял, откинув голову назад, и продолжал свои оглушительные, безутешные рыдания, изредка прерывая их, чтобы глотнуть воздух и выдать новую порцию душераздирающих воплей.

Я не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

Это было одновременно ужасно и до невозможности мило.

Амадо, окончательно пав духом перед этим валом детского горя, стремительно подхватил его на руки. Рыдания моментально пошли на убыль, сменившись громкими, обиженными всхлипами.

— Тихо, тихо, Аль, всё, — забормотал Амадо, осыпая его мокрое, раскрасневшееся личико быстрыми, беспорядочными поцелуями. — Папа дурак. Дурак, понял? Я пошутил.

Он прижимал сына к себе, качая его и продолжая свой поток извинений и поцелуев.

Альваро постепенно утихал, его всхлипывания становились реже, и он начал с любопытством разглядывать лицо отца с близкого расстояния, как будто проверяя искренность его раскаяния.

— Моя мама, — прошептал Амадо, уже не дразня и поцеловал его в нос. — И твоя. Наша. Никуда она не денется.

Альваро, похоже, удовлетворился этим объяснением. Он вздохнул, последняя слезинка скатилась по его щеке, и он уткнулся носом в шею отца, окончательно успокаиваясь.

Ночь.

Я не заметила, как он встал. Просто открыла глаза — и место рядом холодное, простыня смята, тепло уже ушло.

Сердце ёкнуло — не паника, нет, какая-то сонная тревога, будто что-то не на своем месте щелкнуло.

— Наверное, у Альваро, — шепчу сама себе в темноту, чтобы успокоить эту глупую дрожь под ребрами.

Вскакиваю, ноги вязнут в ковре, накидываю на плечи одеяло — не от холода, а чтобы было что сжать в кулаках.

Иду по коридору. Пол ледяной под босыми ступнями. От детской свет щелочкой — дверь приоткрыта. Сердце начинает биться громче.

Не так, не так должно быть.

Если Альваро плачет, Амадо его качает — свет горит, слышно шуршание, шаги, его низкое бормотание.

Здесь — тишина.

Толкаю дверь. Она не скрипит — он все тут смазал, когда Альваро родился, чтобы не будить.

Амадо стоит посреди комнаты, спиной ко мне. Освещен только слабым светом ночника — желтоватым, больничным.

В его руках — Альваро.

Сын обмяк, вся его поза — полное, безвольное доверие. Лица не видно, оно уткнулось в голую грудь Амадо. Амадо не качает его. Не двигается вообще.

Замер, как столб.

— Амадо? — выдыхаю я, и мой шепот растворяется в этой тягучей тишине, не долетает.

Он не отзывается.

И тут страх — не тревога, не волнение, а настоящий, ледяной, до тошноты страх — поднимается по позвоночнику. Ноги становятся ватными. Подхожу ближе, кладу ладонь ему на спину. Мускулы под кожей каменные, напряженные до дрожи, но он не вздрагивает, не оборачивается.

— Амадо...

Обхожу его. Медленно, осторожно, как подкрадываюсь к спящему зверю.

И вижу его лицо.

Пустое. Абсолютно пустое. Глаза открыты, смотрят в белую стену перед кроваткой, но не видят ничего. Они стеклянные и мутные. Как у большой, дорогой куклы, которую забыли закрыть. Ни мысли, ни ярости, ни даже той привычной вечной боли — ничего.

Просто выгоревшее, пепельное место.

Он в безумие впал?

И в центре этой пустыни — наш сын, беззащитный, доверчивый, спящий у него на руках.

Мне страшно. До костей, до дрожи в зубах. За этот маленький комочек тепла, который он держит так странно, так... Не по-хозяйски.

— Амадо, — шепчу я, и голос предательски трясется. Кладу ладонь ему на щеку. Кожа холодная, будто он час на ветру простоял. — Услышь меня. Пожалуйста.

Он не моргает. Дыхание ровное, слишком ровное.

Смотрит сквозь стену, сквозь меня.

Мне надо забрать Альваро. Инстинкт кричит об этом громче всяких мыслей.

Беру сына осторожно, вынимаю из его оцепеневших рук.

Амадо не сопротивляется. Руки разжимаются сами, словно он и не держал вовсе.

Альваро кряхтит во сне, поворачивает головку, но не просыпается.

Весит он уже немало, мне тяжело, но адреналин — липкий, соленый — дает силы.

Укладываю его в кроватку, поправляю одеяло, прикрываю спинку рукой — будто могу защитить его просто так, своим прикосновением.

И тут слышу за спиной шорох.

Оборачиваюсь.

Амадо медленно, как лунатик, протягивает руку к кроватке. Пальцы дрожат, а лицо все так же пустое.

— Альваро... — тянет он. Голос хриплый, сорванный, будто он только что кричал, а я не слышала.

Я перехватываю его руку на полпути. Не отталкиваю. Просто беру, обхватываю своими ладонями, прижимаю к своей щеке.

— Амадо, услышь меня, пожалуйста... — повторяю я, глядя прямо в эти стеклянные, ничего не отражающие глаза.

Он медленно, очень медленно переводит взгляд на меня. Фокус плывет, цепляется за мои черты.

И он шепчет.

Так тихо, что я читаю по губам больше, чем слышу:

— Я убил Альваро...

У меня в ушах — вой. Белый шум. Сердце падает куда-то в бездонную яму под ногами.

— Что? — вырывается само собой, голос сиплый от непонимания.

— Я его убил... — он повторяет, и теперь в его шепоте слышится леденящая, абсолютная убежденность. — А он был искренним со мной... Я его убил, Астра... Он даже не пытался защититься.

Мир сужается до этой комнаты, до его пустого лица, до этих чудовищных слов. Мозг отказывается складывать картинку.

Я смотрю на кроватку.

Альваро спит, грудка равномерно поднимается и опускается.

— Ты о ком? — спрашиваю я, и каждое слово дается с трудом. — Наш Альваро лежит и спит.

Я указываю на кроватку, будто он не видит. Амадо следует за моим жестом, смотрит на спящего сына, но в его взгляде нет связи.

Он видит призрака.

— Астра... — его голос становится тоньше, слабее, словно он тает на глазах. — Я его убил...

Больше я не могу этого слушать. Не могу смотреть на эту пустоту, в которую он проваливается.

Подхожу, обнимаю его за шею, впиваюсь пальцами в его волосы на затылке, прижимаю его голову к своему плечу.

Он не сопротивляется, а просто обмякает. Его тяжелая голова падает мне на плечо, дыхание горячее и прерывистое через тонкую ткань.

— Я здесь, — шепчу я ему в ухо, гладя его по спине. Ладонью чувствую, как бьется его сердце — часто, беспорядочно. — Я здесь. Ты со мной. Мы дома. Альваро спит. Он жив. Он цел.

А он просто стоит, обмякший в моих объятиях, и тихо, беззвучно, плачет. Слез нет. Только тряска. Глухая, отчаянная внутренняя буря, от которой содрогается все его большое, сильное тело.