Его солнце. Безумная.

Мы с Амадо заехали в детский магазин.

Я даже название не запомнила — все эти буквы расплываются перед глазами, будто смотрю на мир через толстое, выпуклое стекло своего живота.

Он огромный. Тяжелый, как мешок с мокрым песком, привязанный к моему скелету. Каждый шаг отдается тупой волной в пояснице, и я ловлю себя на мысли, что иду, переваливаясь, как...

Ну, как беременная женщина на седьмом месяце.

Воздух в магазине пахнет чем-то искусственно-нежным. Детским порошком, новым текстилем, сладкой ванилью. От этого запаха слегка подташнивает, но я уже привыкла. Привыкла ко всему: к этой тяжести, к толчкам изнутри, а он сегодня активный, будто чувствует, что мы покупаем что-то для него, к тому, как Амадо смотрит на меня — не сводя глаз, будто я могу рассыпаться в пыль, если он моргнет.

И вот этот костюм.

Добби.

Маленький, ушастый, дурацкий.

Амадо ткнул в него пальцем, и его лицо — вдруг стало детским. Нет, серьезно. Глаза, эти его разноцветные бездны, округлились. Уголки губ потянулись вверх, не в акульей ухмылке, а в какой-то чистой, нефильтрованной радости.

— Давай купим ему костюм Добби из Гарри Поттера.

Я посмотрела на костюм, потом на свой живот, потом на него. Логика — она где-то там, на дне, под слоями усталости и гормонов.

— Амадо, нам нужна нормальная одежда. Распашонки, ползунки, чепчики. А не...

— Ну давай купим, Астра. — Он перебил меня, и в его голосе появилась знакомая, настырная нота. — Давай купим! Давай купим! Давай! Давай!

Он повторял это, как мантру, стоя перед полкой и не отрывая взгляда от этой коричневой тряпки с ушами. Его палец теперь не тыкал, а гладил ткань, осторожно, почти благоговейно.

Я вздохнула.

Он схватил костюмчик, аккуратно, двумя руками, и прижал к своей груди, прямо поверх одежды. Прижал и замер. Его взгляд стал каким-то остекленевшим, устремленным внутрь себя, в какую-то свою картинку.

— Я куплю, — сказал он тихо, уже не мне, а самому себе или тому призраку в комбинезоне, которого он там держал.

В голосе — трещина. Небольшая, едва слышная, но я ее уловила.

Меня передернуло. Я тоже смотрю на эти ползунки и думаю: в это будет облачено существо.

Чтобы вернуть хоть какую-то твердь под ноги, я указала на соседнюю вешалку.

— Хочу такой комбинезон.

Белый, с дурацкой надписью «Сумасшедший малыш» розовыми буквами.

Амадо медленно перевел на меня взгляд. Костюм Добби все еще был прижат к сердцу. Его губы, только что растянутые в улыбке, сложились в тонкую ниточку.

Он наклонился ко мне, и его шепот обжег ухо, густое, как смола:

— Ты уже клеймо на него вешаешь?

Как будто он видел в этой шутке тот же темный фундамент, на котором вырос сам. Желание заранее обозначить, предупредить мир: осторожно, тут что-то не так.

И я, как дура, рявкнула. От резкости сама вздрогнула.

— Нет! Я хочу и я буду!

Сказала, а внутри все сжалось. Потому что это ложь. Потому что где-то в самой глубине, под любовью и страхом, сидит этот червяк: а вдруг? А вдруг он прав? А вдруг это не просто смешная надпись, а пророчество?

Амадо выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его разноцветных глазах поплыла старая, хищная усмешка, но сейчас она была теплой.

— Ты как ребенок, Астра, — цокнул он языком, и снова прижал к себе костюм эльфа.

Крепче.

Будто боялся, что я его отниму.

И стоит он посреди этого розового-голубого рая, этот босс мафии, прижимающий к сердцу крошечный костюм сказочного существа.

А я стою рядом, с животом-шаром, с комом в горле и понимаю: мы оба тут абсолютно не в своей тарелке.

Два сломанных механизма, которые пытаются собрать из осколков и надежды третьего. И первый шаг — этот дурацкий костюм.

Боже. Мы и правда сумасшедшие.

Я вышла из роддома, чувствуя непривычную лёгкость в теле и одновременно оглушительную тяжесть ответственности на руках. В руках, в мягком белом одеяле, спал Альваро.

Его крошечное личико было сморщенным и серьёзным, а на голове торчал тёмный пушок.

У подъезда, перекрыв пол-улицы, стояли несколько чёрных внедорожников.

Рядом с первым из них, неподвижный и напряжённый, как часовой, стоял Амадо. За его спиной, соблюдая почтительную дистанцию, замерли несколько его людей.

Его взгляд, полный такой немой, всепоглощающей концентрации, был прикован к свёртку в моих руках.

Я медленно подошла к нему. Он не двигался, словно боялся спугнуть момент.

Его глаза, не отрываясь, скользили с моего лица на маленький комочек и обратно.

— Всё хорошо, — тихо сказала я, останавливаясь перед ним.

Он кивнул, коротко и резко, но это не было жестом принятия информации. Это был нервный спазм. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались.

— Дай.

Я осторожно протянула ему Альваро.

Его руки, привыкшие к грубой силе и весу оружия, приняли ребёнка с пугающей, почти священной бережностью.

Он замер, глядя на сына, и всё его существо выражало такую смесь ужаса и благоговения, что у меня сжалось сердце.

Альваро, почувствовав новое положение и, возможно, инстинктивно распознав близость того, чей голос он слышал все последние месяцы, сладко пошевелился во сне и чмокнул губками.

Лицо Амадо исказилось. Он зажмурился на секунду, сжимая веки, словно пытаясь справиться с нахлынувшей волной чувств. Когда он снова открыл глаза, в них не было и следа былой пустоты или ярости. Только бескрайняя, беззащитная нежность.

— Альваро, — прошептал он.

Он прижал сына к своей груди, к тому самому месту, где под рубашкой лежало моё старое, истрёпанное письмо, и наклонился, чтобы своим лбом мягко коснуться его лба.

Охранники стояли, бесстрастно глядя в пространство, дав боссу его минуту.

А у него в эту минуту рушился и заново строился целый мир.

Мы вернулись в особняк, в ту самую гостиную, где всего несколько месяцев назад он мял мне ноги, а мы смотрели бессмысленные фильмы.

Теперь в центре комнаты стоял маленький пеленальный диванчик.

Амадо, не выпуская свёрток из рук, с той же леденящей душу концентрацией, аккуратно, как бомбу, положил Альваро на мягкую поверхность.

— Амадо, это должен сделать ты.

Он резко повернул ко мне голову, его глаза были широко раскрыты.

— Я?

— Да... — кивнула я. — Раздень его.

— Астра... — его шёпот был полон настоящего, животного страха. Он посмотрел на свои большие, сильные руки, которые могли ломать кости и держать оружие, а затем на хрупкое тельце сына. — Я боюсь.

Я шагнула ближе и положила свою руку поверх его дрожащей ладони.

— Я рядом, Амадо. Рядом.

Он глубоко, прерывисто вздохнул, словно готовясь к бою, и его пальцы потянулись к крошечным застёжкам на комбинезоне.

Его движения были неуклюжими, медленными, каждый щелчок кнопки давался ему с невероятным усилием воли.

Он боялся дышать, боялся сделать резкое движение.

А я смотрела на них — на этого гиганта, склонившегося над нашим сыном, и на Альваро, который спокойно лежал и смотрел в потолок своими тёмными, пока ещё не осознающими глазами, — и вдруг всё внутри меня успокоилось и встало на свои места.

Никакой дочки мне и не нужно было.

Я полюбила этого мальчика ещё на седьмом месяце, когда он толкнул меня в ответ на голос отца.

Все эти слёзы, вся эта грусть — это были просто гормоны и страх перед неизвестностью.

Но сейчас, глядя на них, я чувствовала только всепоглощающую, безусловную любовь к Альваро.

Амадо, наконец, расстегнул последнюю кнопку и начал снимать комбинезон. Его пальцы дрожали.

— Астра, — его голос сорвался на надрывный шёпот. — Я ему ничего не сломаю?

В этом вопросе был весь он — весь его ужас перед собственной силой, весь его страх повторить судьбу отца, вся его надежда быть другим.

Я обняла его за плечо, прижимаясь к его напряжённой спине, и посмотрела на нашего сына, который мирно лежал, освобождённый от тёплой одежды.

— Нет, — сказала я твёрдо, вкладывая в это слово всю свою веру в него. — Не сломаешь.

Амадо, наконец, стянул комбинезон, и Альваро остался в крошечном белом подгузнике и боди.

Малыш потянулся, разминая свои крошечные ручки, и его пальчики бессознательно схватились за воздух.

Амадо, не в силах оторваться, медленно опустился на колени перед диванчиком, его взгляд прикован к сыну.

— У него оба глаза одного цвета, — прошептал он, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и какой-то грусти. — Ему повезло.

— Амадо, я же говорила, что твои глаза очень красивые, — мягко напомнила я, опускаясь рядом с ним на корточки.

Он покачал головой, не отводя взгляда от Альваро.

— Мои — это клеймо. А его... — он замолчал, не в силах подобрать слова.

Для него его разноцветные глаза всегда были меткой, физическим напоминанием о его инаковости, о проклятии.

Видеть, что его сын избавлен от этого, было для него даром.

Он смотрел на Альваро, и в его позе, в наклоне головы была какая-то новая, непривычная мягкость.

— Кажется... Это шанс начать кое-что новое? — прошептала я, глядя на них.

— Что?

— Инстаграм, Амадо, — сказала я, и на мои губы прокралась улыбка. — Выложи фотографию, как Альваро держит тебя за палец.

Он уставился на меня с непониманием.

— Твоим фанатам, которые любят твою анонимность, понравится, — продолжила я, видя его ошеломление. — И они сгорят от загадок. Кто этот ребёнок? Чей он? Это будет тихая, но мощная демонстрация.

Он снова посмотрел на Альваро, чьи крошечные пальцы теперь инстинктивно искали опору.

Один из них наткнулся на его выставленный указательный палец и сжал его с удивительной для новорождённого силой.

Он смотрел на эту маленькую ручку, сжимающую его палец, на своё отражение в тёмных, ясных глазах сына. И по его лицу медленно, преодолевая привычную маску суровости, поползла не ухмылка, а настоящая, глубокая, беззащитная улыбка.

— Ладно, — он выдохнул, и в этом слове была не покорность, а решение. Новое, странное, но его. — Только... Чтобы моего лица не было. Только руки.

— Конечно.

В этой тихой гостиной, на коленях перед своим сыном, Амадо Баскес, босс могущественной преступной семьи Барселоны, делал свой первый, робкий шаг в совершенно новую реальность и его оружием была не пуля, а фотография в социальной сети.

Мир никогда не узнает правды, стоящей за этим снимком, но для нас это было не важно.

Важно было то, что он захотел его сделать.

Амадо сделал снимок — крупным планом, его большой, смуглый палец, обхваченный крошечными, розовыми пальчиками Альваро.

Я добавила пару хештегов, не раскрывающих ничего, кроме факта существования ребёнка, и выложила в тот самый загадочный инстаграм.

Потом он отложил телефон и снова уставился на сына, словно пытаясь запечатлеть каждую чёрточку его лица в памяти.

— Можешь взять его на руки, — мягко сказала я. — Головку только не забудь придерживать.

Он кивнул, коротко и решительно, как будто получал важный приказ. Его руки, такие неуклюжие, теперь двигались с обновлённой осторожностью.

Он скользнул одной ладонью под спинку Альваро, а другой — под его голову, сформировав надёжную колыбель. Движение было медленным, почти ритуальным.

Когда он поднял сына и прижал к своей груди, по его лицу пробежала судорога.

Он чувствовал вес. Он чувствовал вес всей этой новой, оглушительной ответственности, всей этой любви, что грозила разорвать его изнутри.

Альваро, почувствовав тепло и знакомый ритм сердца, успокоился и уткнулся личиком в его грудь.

Он стоял посреди гостиной, держа на руках своё будущее, и дышал так медленно и глубоко, будто боялся спугнуть этот миг. Его взгляд был прикован к тёмным волосикам на голове сына, и в его разноцветных глазах не было ни ярости, ни страха — только бездонное, благоговейное изумление.

Мы зашли в комнату Альваро — ту самую, что когда-то была моей, а теперь превратилась в его маленькое королевство с нежно-бирюзовыми стенами и с летающими слонами.

Амадо, не выпуская сына из рук, словно нёс хрустальную вазу, подошёл к белой кроватке и с той же невероятной бережностью уложил его на мягкий матрасик.

Альваро сладко пошевелился, но не проснулся. Амадо выпрямился, но не отошёл.

Его взгляд затуманился лёгкой паникой.

— А нам точно надо с ним расставаться? — тихо спросил он, глядя на меня с детской обидой в глазах. — Почему он не может быть с нами? А? Почему он не может ну... — он замялся, не в силах подобрать логичное объяснение своему желанию просто не выпускать сына из поля зрения ни на секунду.

— Амадо, — я не сдержала улыбки, глядя на этого могущественного мужчину, сбитого с толку базовыми правилами ухода за младенцами. — Он просто полежит. Он спит. Ему нужно своё пространство.

— Я хочу побыть с ним, — прошептал он с такой простой и ясной тоской, что спорить было невозможно.

Он огляделся, нашёл лёгкий стул в углу, притащил его к кроватке и уселся, упираясь подбородком на деревянный прут бортика. Его поза была одновременно комичной и трогательной.

— Надо сюда кресло купить и, чтобы откидывалось.

Я стояла в дверях и смотрела, как он сидит, не сводя глаз со спящего Альваро.

В его напряжённой спине и склонённой голове читалась вся глубина его чувств — эта ненасытная потребность охранять, защищать и просто быть рядом.

Это было про любовь.

Самую простую, самую сложную и, для Амадо, самую пугающую вещь на свете.

Прошло пару месяцев.

Время — странная штука. Оно не течет, а сбивается в комки.

Вот только вчера он был этим красным, кричащим комочком, который только и умел, что спать, есть и орать.

А сегодня он сидит.

Спинка прямая, еще не очень уверенная, но он сидит и смотрит. Большие, темные, совершенно мои глаза — широко раскрыты, впитывают мир без всякого понимания, просто впитывают, как губка. В них отражается окно, и свет, и мы с Амадо — два огромных, нелепых силуэта.

Амадо ползает вокруг него на коленях уже полчаса.

Цель — костюм

— Дай лапу, — бормочет Амадо, пытаясь просушить крошечную, пухлую ручку в рукав. Рукав слишком велик, ручка то и дело норовит сжаться в кулачок и спрятаться. — Ну же, Альваро, сотрудничай. Это для истории.

Альваро не сотрудничает. Он сосредоточенно рассматривает узор на пледе, потом тянется к своей собственной ноге, хватает ее за большой палец и пытается засунуть его в рот.

— Не то, — поправляет его Амадо, осторожно освобождая ногу. — Вот это. — И сует ему в ручку край уха от капюшона.

Альваро, ошарашенный, замирает, смотрит на тряпичное ухо, потом медленно, очень медленно тянет его ко рту.

— Нет! — почти визжит Амадо, выхватывая ухо. — Это не для еды. Это для антуража.

Наконец, после титанических усилий, костюм надет. Сидит, конечно, мешком. Капюшон с ушами сползает на лоб, почти закрывая те самые широкие глаза.

Альваро напоминает не Добби, а очень озадаченного, слегка помятого эльфа.

Амадо отползает на метр, садится на пол, скрестив ноги, и замирает.

Смех подкатывает откуда-то из глубины грудной клетки, теплый и пузырящийся, и вырывается наружу таким раскатистым хохотом, что я сама пугаюсь его громкости.

Хватаюсь за бок — живот, которого уже нет, но мышцы все еще помнят его, ноет от смеха.

— Амадо! — выдыхаю я сквозь слезы, которые уже сами бегут по щекам.

А он сидит, и на его лице — не улыбка. Полная, абсолютная, немыслимая нежность. Его разноцветные глаза... Сейчас одного цвета — цвета дикого, беззащитного обожания. Он смотрит на эту крошечную, нелепо одетую фигурку, как будто видит восьмое чудо света.

— Вот мой личный Добби, — говорит он тихо, почти благоговейно.

— Боже, Амадо! — повторяю я, вытирая ладонью мокрую щеку.

Сердце стучит где-то в горле, огромное и теплое, и эта картина — он, сидящий на полу в своих трениках, и этот маленький ушастый человечек — врезается в память навсегда.

И в этот самый момент Альваро, сохраняя полную невозмутимость на своем личике, тихонько пукает. Звук негромкий, но в тишине комнаты — оглушительно выразительный.

Наступает секунда абсолютной тишины.

Потом лицо Амадо меняется. Нежность медленно сползает, уступая место знакомой, озадаченной гримасе.

Он принюхивается.

Морщит нос.

— Альваро, — говорит он с глубоким, театральным вздохом. — Ты уже в штаны наколдовал.

Альваро в ответ просто смотрит на него. Его карие глаза по-прежнему широко открыты, чисты и невинны.

Кто? Я? Нет, не слышал.

— Ну что за пиздец... — Амадо бормочет себе под нос, уже подползая к сыну. Его движения осторожны, но решительны. — Только напялил, а ты уже всё засрал...

Он берет Альваро под мышки — тот безвольно обвисает, костюм Добби безжизненно болтается — и поднимает его. Держит на вытянутых руках, как маленькую, очень подозрительную бомбу.

— Пойдем менять, — объявляет он, и в его голосе нет ни раздражения, ни злости. Есть какое-то смиренное принятие. Как у солдата, который знает, что его долг — идти в самое пекло.

Он несет нашего ушастого, наколдовавшего в штаны Добби в сторону пеленального столика. А я остаюсь сидеть на полу, смотрю им вслед и понимаю, что смеяться уже не могу.

Горло снова сжалось.

От этого дикого, не укладывающегося в голове контраста.

Он, Амадо Баскес. И он же — мужчина, несущий на руках своего обкаканного сына в костюме эльфа.

Мир не перевернулся. Он просто треснул посредине — и в трещину хлынул этот странный, теплый, пахнущий детской присыпкой и дерьмом свет.

Я закрываю глаза.

В ушах еще стоит его тихий голос: «Вот мой личный Добби».

Да, черт возьми.

Наш.