Его солнце. Безумная.

Мой живот стал большим и круглым, тяжелым.

Седьмой месяц.

Внутри толкался мальчик.

А я так хотела девочку.

Эта мысль тихо, как подлый вор, закралась в меня месяц назад и с тех пор не отпускала.

Я ловила себя на том, что в магазинах взгляд сам цеплялся за крошечные розовые платьица и бантики. Что представляла, как заплетаю тонкие волосы, они непременно должны были быть светлыми, как в моих самых сокровенных, никому не рассказанных фантазиях.

Как покупаю ей первое серебряное колечко. Как учу её всему, что знаю сама, чтобы она стала сильнее, умнее, чтобы её никто и никогда не смог сломать.

Вместо этого внутри меня рос он.

Будущий мужчина.

Наследник фамилии Баскес.

Маленький Амадо.

Я сидела в его кабинете, в огромном кресле, положив руки на живот, и чувствовала, как он бьёт меня изнутри пяткой прямо под ребро.

Силуэт Амадо виднелся у окна, он был погружён в разговор по телефону, его голос был ровным и властным.

Он был счастлив.

Я видела это по тому, как он иногда бросал на мой живот быстрый, горящий взгляд, полный той самой одержимости.

А я задумывалась.

Сидела и задумывалась о маленькой девочке, которой никогда не будет. О той, с кем у нас были бы другие, более простые шансы. Не шансы вырастить нового босса мафии, а шансы вырастить просто счастливого человека.

Я боялась.

Боялась, что не смогу полюбить этого мальчика так, как должна. Что буду видеть в нём только отражение его отца — его ярость, его демонов, его проклятую кровь.

Что не смогу защитить его от самого Амадо, от этого мира, в который он рождался.

Живот снова шевельнулся, сильнее, будто в ответ на мои мрачные мысли.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Я хотела девочку.

А мне давали мальчика...

И я не знала, смогу ли я когда-нибудь простить ему и себе эту разницу.

— Астра, на тебе лица совершенно нет, — выдохнул Амадо, убирая телефон. Он подошел ко мне и опустился на корточки около стула, его колени почти касались моих. — Что случилось?

Его голос был тише обычного, без привычной стальной поволоки. И от этого последняя заслонка внутри меня рухнула.

— Я хотела девочку, — прошептала я, надув губы, и тут же почувствовала, как горячие, неконтролируемые слёзы хлынули по щекам. — Не то чтобы я... Боялась, что он будет таким как ты... — Я пыталась объяснить, но слова путались, а рыдания становились всё глубже. — Но я последние месяца просто представляю, как бегала бы девочка... — Я заревела, закрыв лицо руками, истерично всхлипывая. — Я хочу девочку! Девочку!

— Астра, — выдохнул он, и его большие, тёплые руки мягко отняли мои от лица. Он вытирал мои щёки большими пальцами с невероятной бережностью. — Астра, перестань.

Я посмотрела на него сквозь пелену слёз — и сейчас мне стало ещё больнее.

Он винил себя.

Точнее, по его лицу было видно, что ему больно от моих слов. Не от того, что я плачу, а от того, что он не смог...

Не смог сделать девочку.

Амадо смотрел на меня сейчас с такой глубокой, безмолвной грустью, что я физически ощутила, как сжимается сердце.

Я хотела себе голову оторвать, чтобы больше не думать о девочке, чтобы он не смотрел на меня с таким выражением.

Чтобы никогда не быть причиной этой тени на его лице.

— Я не то, чтобы не рада мальчику, — прошептала я, пытаясь взять себя в руки, но голос всё ещё срывался на надрывный шёпот. — Просто боюсь, что мы можем где-то ошибиться... И всё...

Он долго смотрел на меня, его разноцветные глаза были полны бури, которую он сдерживал.

Потом его веки дрогнули, и он опустил взгляд.

— Я тоже боюсь, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Амадо боялся больше.

Он боялся быть таким, как его собственный отец. Боялся, что его безумие, эта тёмная кровь, может перейти к сыну.

Боялся, что не сможет полюбить его как надо, что в нём не хватит той самой, нормальной человечности, которой требовало отцовство.

Его страх был древним, животным и в тысячу раз страшнее моего каприза о розовых платьицах.

— Амадо, ты не виноват в том, что у нас не девочка, — сказала я, заставляя свой голос звучать твёрже, сквозь остатки слёз. — По твоему лицу видно, что из-за моих слёз тебе больно... А ведь ты счастлив, что у тебя будет сын.

Он не сразу ответил, его взгляд был прикован к нашим рукам, сплетённым на моём животе.

Пальцы его сжались чуть сильнее.

— Счастлив, — прошептал он. Он поднял на меня глаза. — Но мое счастье... Оно всегда с когтями, Астра. Я счастлив, и тут же боюсь, что испорчу его. Что моя тень накроет его с первых дней.

Он потянулся и прижал ладонь к моей щеке, его большой палец провёл по мокрой от слёз коже.

— А твои слёзы... — он замолкает, подбирая слова, — Они как холодная вода. Напоминают, что я должен быть лучше. Лучше, чем просто счастливый дикарь, получивший свою добычу. Ты хочешь девочку и часть меня хочет дать тебе всё, что ты захочешь, даже это. А другая часть... — его голос срывается, — Другая часть просто хочет, чтобы ты перестала плакать. Потому что когда ты плачешь, во мне просыпается тот мальчик, который ничего не мог поделать с болью тех, кого любил.

Я смотрела на него, на этого могущественного, сломанного мужчину, который учился любить через боль и страх, и понимала, что наши страхи — две стороны одной медали.

Его — не испортить, мой — не принять.

— Как ты хочешь назвать сына? — спросила я, желая отвлечь и его, и себя от круговорота тяжёлых мыслей.

Он на мгновение задумался, его взгляд стал отстранённым, будто он перебирал в уме не просто имена, а возможные судьбы.

— Леви, Мигель или же... Альваро, — наконец произнёс он, чётко выговаривая каждое имя, но последнее имя вышло очень тихо.

Я попробовала их на вкус, произнося шёпотом, словно заклинание:

— Леви Баскес... Мигель Баскес... Альваро Баскес...

Каждое имя отзывалось своим особым эхом в тишине кабинета, наделяя невидимого ещё мальчика чертами характера — гордыми, сильными, властными.

— И вот думаю...

Я посмотрела на него, на его нахмуренный лоб, и мягко улыбнулась.

— Ещё два месяца есть.

Он кивнул, его пальцы снова легли на мой живот, будто пытаясь почувствовать, какое из имён откликнется в нём сильнее.

В его глазах мелькнула тень огромной ответственности, что легла на его плечи, — ответственности не просто дать имя, а определить первую главу в истории своего сына.

Мы спустились на первый этаж.

Я направилась к огромному холодильнику, распахивая его с намерением найти что-нибудь, чем можно было бы порадовать свой капризный беременный вкус.

Взгляд упал на пластиковый контейнер с яркой клубникой и темно-синей черникой.

Идеально.

— Пасмурная погода, — выдохнул Амадо, остановившись у массивного окна.

Его взгляд был устремлен на серое, низкое небо, затянутое сплошной пеленой.

— Январь за окном, — напомнила я, высыпая ягоды в дуршлаг и включая воду.

— Тебе не холодно, Астра? — его голос прозвучал с необычной для него озабоченностью.

Он повернулся ко мне, его руки скрещены на груди, будто он и вправду замерз.

— Нет, — покачала я головой, тщательно промывая каждую клубничку под струей холодной воды. — Не холодно. Внутри, наоборот, свой вечный пожар.

— Мне как-то холодно, — он вздрогнул, и это было не наигранно. Его плечи напряглись. — Надо бы съездить куда-то.. Где солнце.

Я выключила воду и повернулась к нему, опершись спиной о столешницу. В руке у меня была влажная, блестящая клубника.

— Куда? — спросила я с легкой усмешкой. — У меня роды через два месяца, а потом и с ним где-то хотя бы полгода никуда не съездишь. Мы привязаны, Амадо.

Он помолчал, его взгляд скользнул по моему огромному животу, и в его глазах мелькнуло сложное чувство — смесь предвкушения и осознания, что его мир, такой жестокий и контролируемый, вот-вот безвозвратно изменится, подчинившись другому, более важному ритму.

— Знаю, — наконец выдохнул он. — Просто привык, что если мне что-то надо, я это беру. А тут... — он развёл руками, и в этом жесте была непривычная беспомощность. — Тут нельзя просто взять и уехать.

Он подошёл ко мне, взял из моей руки одну клубничку и отправил её в рот. Его пальцы были холодными.

— Ладно, — он пожал плечами, разжевывая ягоду. — Перезимуем. Зато потом... — его взгляд снова стал острым, полным планов, — Покажем ему всё. Весь мир.

Я подняла руку, прикоснувшись тыльной стороной ладони к его лбу.

— Ты не заболел? — прошептала я, глядя ему в глаза с лёгкой тревогой.

Он стоял смирно под моим прикосновением, его разноцветные глаза были прикованы к моему лицу.

— Не знаю, — он пожал плечами, и в этом жесте была непривычная растерянность. — Я себя нормально чувствую. Голова не болит, горло не дерет. Просто мёрзну. — Он помолчал, его взгляд стал задумчивым. — Может, это нервы.

Я не убрала руку, позволив ладони скользнуть с его лба на щёку.

Он инстинктивно прижался к моему прикосновению.

— Какие нервы?

Он отвел взгляд, уставившись в стену позади меня.

— Не знаю, — повторил он, и в его голосе прозвучало раздражение, направленное на самого себя. — Просто всё меняется и я не могу это контролировать. А когда не могу контролировать... Мне становится холодно.

Его тело реагировало на этот страх единственным известным ему способом — пытаясь сжаться, остыть, защититься.

Я обняла его, прижимаясь к его прохладной рубашке, пытаясь поделиться своим теплом.

— Всё будет хорошо, — прошептала я ему в грудь, хотя сама в этом не была до конца уверена. — Мы справимся.

Он не ответил, лишь его руки медленно обняли меня в ответ, прижимая к себе.

Затем мы пошли и сели на огромный диван в гостиной.

Амадо взял пульт, бегло пролистал меню и включил какой-то боевик — мелькание вспышек и приглушённые взрывы заполнили комнату, став нейтральным фоном для нашей тишины.

Я легла на диван, устроившись поудобнее и вытянув уставшие, слегка отекшие ноги. Они буквально горели после всего дня, проведенного на ногах.

Амадо, не говоря ни слова, отодвинулся, дав мне пространство, а затем его сильные, тёплые руки легли на мои ступни.

Он начал разминать их. Сначала осторожно, почти неуверенно, как будто боялся сделать больно или навредить ребёнку. Но постепенно, чувствуя моё расслабление и тихий, довольный вздох, его движения стали увереннее.

Его большие пальцы впивались в напряжённые своды стоп, ладони прогревали икроножные мышцы, разгоняя тяжесть и покалывание.

Я закрыла глаза, откинув голову на мягкую спинку дивана, и позволила волнам облегчения затопить меня. На экране кто-то кого-то преследовал на машине, но для нас двоих существовал только этот тихий момент — его руки на моих ногах, мерцающий свет телевизора и тяжёлое, спокойное дыхание Амадо где-то рядом.

— Я люблю тебя, — прошептал вдруг он, его голос прозвучал приглушенно, прямо у моего виска.

Он осторожно, с невероятной для него бережностью, лег рядом, стараясь не задеть живот, и обнял меня. Его щека, прохладная и гладкая, уперлась мне в висок.

— Сильно люблю... И больно и страшно от этого.

Я закрыла глаза, чувствуя вес его головы на своем виске и тепло его тела вдоль всего тела. Моя рука легла поверх его, лежавшей на моем боку, и я начала медленно поглаживать его кожу, чувствуя под пальцами шрамы и напряженные сухожилия.

— Я тоже тебя люблю. И мне тоже больно и страшно, но я никуда не денусь.

Он глубже прижался ко мне, и его дыхание стало ровнее, тяжелее.

Наш страх и наша любовь были неразделимы, двумя сторонами одной медали, отчеканенной в аду, который мы сами и выбрали.

Амадо лежал, прислонившись щекой к моему животу, и его палец осторожно, почти с робостью, тыкал в натянутую кожу.

Сначала тишина, а затем — легкий, но отчётливый толчок изнутри в ответ.

Наш сын отвечал ему, пиная меня ногой или рукой прямо в то место, где только что было прикосновение отца.

На лице Амадо расплылась беззащитная улыбка. Он не смеялся, просто смотрел на мой живот с таким сосредоточенным изумлением, будто наблюдал за самым невероятным чудом в своей жизни.

— Чёрт, — выдохнул он с почти благоговейным смешком. — Видишь? Он же отвечает.

И он тыкал ещё раз, уже смелее.

И снова — ответный толчок, сильнее предыдущего, заставивший меня непроизвольно вздохнуть.

Казалось, они уже общаются на своём, недоступном мне языке — на языке прикосновений и ответных ударов.

Амадо положил на живот всю ладонь, как бы пытаясь охватить и почувствовать всего нашего маленького бойца. Он лежал, затаив дыхание, в ожидании следующего движения.

И когда оно приходило, по его лицу пробегала судорога чего-то такого глубокого и настоящего, что у меня сжималось сердце.

— А ведь я хотел его убить, — мрачно прошептал Амадо.

Его глаза стали стеклянными, отстранёнными, и он поднял на меня взгляд, полный боли.

Сейчас передо мной был не Амадо-тиран, не Амадо-одержимый любовник.

Это была его маленькая версия.

— Я и тебя хотел убить....

— Амадо... — его имя сорвалось с моих губ как мольба, как попытка вернуть его в настоящее.

— Нет, — он покачал головой, и в его движении была отчаянная решимость додумать эту мысль до конца, вывернуть наизнанку всю свою черноту. — Сара... Я ведь монстр.. — он прошептал моё имя, и оно прозвучало как приговор самому себе. — Он ведь почувствует, когда родится... Не захочет вообще меня любить... Я снова буду обделен в любви, кроме твоей... Снова стану лишним в каком-то плане...

Его голос дрогнул на последних словах, и он опустил голову, уперев лоб в мой бок.

Его плечи напряглись, будто готовясь принять удар.

— Амадо, — я обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сильное тело дрожит от подавленных рыданий. — Такого не будет. — Мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала сама. — Он не почувствует в тебе монстра. Он почувствует твои руки, когда ты будешь его держать. Услышит твой голос. Увидит, как ты смотришь на него и он будет любить тебя. Потому что ты его отец и потому что ты будешь стараться. А твоё старание... — я провела рукой по его выбритой голове, — Оно стоит больше, чем вся любовь в мире.

Он не отвечал, лишь глубже зарылся лицом.

— Мы научим его любви вместе, — прошептала я ему в волосы. — Ты не один и ты никогда больше не будешь лишним. Ты — центр нашего мира.

Я почувствовала, как ткань в том месте, где было прижато его лицо, стала влажной и тёплой.

Он плакал...

У меня в горле встал плотный, горячий ком, мешающий дышать.

— Амадо... — я мягко, но настойчиво подняла его голову.

Его разноцветные глаза, обычно такие острые и насмешливые, были залиты слезами, которые беззвучно катились по щекам, оставляя блестящие дорожки.

Я принялась вытирать их большими пальцами нежностью, на которую только была способна.

— Я мог лишиться всего в один миг, — прохрипел он, и его голос был разбитым, полным осознания чудовищной пропасти, на краю которой он стоял. — Просто... Пуф и все... Тебя... Его... Всего...

Его пальцы впились в мою ткань, будто он и вправду боялся, что мы вот-вот исчезнем.

Я не стала говорить, что всё обошлось. Вместо этого я обняла его за голову и прижала к своему плечу, туда, где билось сердце.

— Мой наркотик, — прошептала я прямо в его волосы, вкладывая в это странное, наше общее слово всю свою боль, свою любовь и своё прощение. — Мой безумный, несчастный, единственный наркотик. Ты никого не лишился. Мы здесь, мы твои и мы никуда не денемся.

Он сжал меня в объятиях так сильно, что кости хрустнули, и позволил себе разрыдаться по-настоящему — тихо, горько, срывающимся детским плачем, который, казалось, выходил из самой глубины его израненной души.

И я просто держала его, качая из стороны в сторону, в попытке унять эту древнюю, невыносимую боль, что наконец вырвалась наружу.