53. Загнанный заяц.
Мы с Амадо плавали в бассейне.
Вода была прохладной и обволакивающей, словно пыталась смыть напряжение последних дней.
Луна отражалась в темной глади, разбиваясь на тысячи дрожащих осколков.
Он плыл рядом, его мощные плечи рассекали воду почти беззвучно. Его разноцветные глаза в лунном свете казались почти однотонными, но все так же пристально следили за мной.
Внезапно, накатила волна той самой, старой ярости — за его слова, за его страх, за всю эту боль, что до сих пор сидела в моих висках заточённой иглой.
Я нырнула под воду и, сделав резкий рывок, оказалась под ним. Мои руки обхватили его шею, ноги сомкнулись на его талии, и я со всей силы потянула его вниз, на дно.
Он не сопротивлялся первые секунды. Просто позволил мне утянуть себя в бирюзовую мглу. Пузыри воздуха вырвались из его губ и серебристой гирляндой понеслись к поверхности.
Я сжимала его, впиваясь пальцами в его влажные волосы, чувствуя, как его мышцы напряглись подо мной.
Внутри всё кричало:
Почувствуй! Почувствуй, каково это — когда тебя лишают воздуха! Когда твой мир сужается до одного желания — выжить!
Его руки легли на мои бёдра не чтобы оттолкнуть, чтобы прижать крепче. Он медленно, почти невесомо развернулся в воде, и теперь мы оказались лицом к лицу.
Легкие горели, требуя воздуха, но я не отпускала, а он не сопротивлялся.
И тут его рука скользнула с моего бедра на мой живот. Ладонь легла туда, где была жизнь, ради которой мы оба сражались и которую чуть не уничтожили.
Это прикосновение было таким же невесомым, как пузырьки воздуха, уносившиеся от нас, но оно ударило сильнее любого удара.
Вся ярость разом ушла, сменившись леденящим ужасом.
Что я делаю?
Я рванулась к поверхности, таща его за собой. Мы вынырнули одновременно, оба задыхаясь, откашливая воду.
Воздух обжёг лёгкие.
Я отплыла от него, прислонилась к бортику, грудь тяжело вздымалась.
Амадо, отдышавшись, медленно подплыл ко мне. Вода стекала с его волос по лицу. Он упёрся руками в бортик по обе стороны от меня, замыкая меня в пространстве между своими руками, и прижал лоб к моему мокрому плечу.
Его дыхание было горячим и прерывистым.
— Видишь? — наконец прошептал он, и его голос был хриплым от воды. — Мы оба сумасшедшие. Оба готовы зайти слишком далеко. — Он поднял голову. — Но я не позволю нам утонуть. Даже если ты сама захочешь меня утопить.
Одна его рука соскользнула с бортика и снова легла на мой живот.
— Это наша новая территория, Астра. И я буду защищать её.
Я обвила его шею руками и притянула к себе, наш поцелуй был не нежным, а жадным, соленым от воды и полным отголосков только что отгремевшей бури.
Он ответил с той же яростью, его руки скользнули по моим мокрым бокам, прижимая меня к холодному кафелю бортика.
Я стала тереться об него, чувствуя, как сквозь тонкую ткань его плавок отвечает его собственное желание.
— Хочу прям тут,— прошептала я ему в губы, едва отрываясь от его поцелуя.
Вода, ночь, лунный свет — всё это было частью нашего безумия, и я не хотела ждать.
— Все для тебя, Астра,— его голос прозвучал низко и сдавленно, но в нем не было колебаний.
Одной рукой он крепко держал меня за бедро, прижимая к себе, а другой стал стаскивать с меня мокрые трусы. Шелк неприлично легко соскользнул с моих ног и уплыл в темноту бассейна.
Он вошел в меня резко, одним уверенным движением, прямо там, у бортика, заполняя пустоту, что оставалась после нашей подводной борьбы.
Мы оба застонали — он глухо, я — сдавленно, когда моя спина с силой прижалась к холодному кафелю.
Вода плескалась вокруг нас, обжигающе прохладная на коже и горячая там, где наши тела сливались воедино.
Его движения были такими же, как и всё в наших отношениях — властными, неумолимыми, почти болезненными в своей интенсивности. Каждый толчок отдавался эхом в напряженных мышцах, каждый вздох смешивался с шумом воды.
Он смотрел на меня, его разноцветные глаза в полумраке были почти черными, и в них горел тот самый огонь, который я так боялась и так жаждала.
— Даже когда мы пытаемся уничтожить друг друга... Все равно заканчиваем этим. Мы не можем иначе, Астра.
Я не отвечала, лишь впилась пальцами в его мокрые волосы, позволяя волнам удовольствия смыть остатки гнева и страха.
Я обвила его бёдра ногами ещё сильнее, впиваясь пятками в его мускулистые ягодицы, заставляя его входить в меня с ещё большим размахом, глубже, почти до боли.
Разрываясь между его губами и нарастающим внутри давлением, моя рука сама потянулась под воду. Пальцы скользнули по своему клитору, и я застонала прямо в его рот, когда волна удовольствия накрыла меня с новой силой.
Я ласкала себя в такт его яростным толчкам, и подушечки пальцев с каждым движением скользили по напряжённому основанию его члена, чувствуя, как он входит и выходит, мокрый и обжигающе твёрдый.
Амадо почувствовал это. Его поцелуй стал ещё более ненасытным, почти животным. Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и прерывистым.
Я свела бедра, принимая его ещё глубже, и не отводила взгляда, пока мои пальцы продолжали свою отчаянную работу.
Он смотрел, заворожённый, как по моему лицу разливается краска, как губы открываются в беззвучном крике, предшествующем кульминации.
— Вместе... — выдохнул он, и его ритм сбился, стал хаотичным и отчаянным.
Тело напряглось в его объятиях, а затем обмякло, беспомощно повиснув на его сильных руках.
Вслед за мной с глухим рыком наступила его разрядка, и я почувствовала, как его тело дрогнуло в последних, мощных толчках, заполняя меня спермой.
Мы замерли, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу. Вода успокаивающе покачивала нас.
Он двигался ещё чуть, медленно, почти ласково, растягивая последние отголоски удовольствия. Его рука скользнула к моей шее, сжала её чуть — не чтобы причинить боль, а чтобы напомнить.
Специально, почти шутя, он побил бедрами по моим, заставив меня взвизгнуть от неожиданности и резкого всплеска чувств. На его губах расплылась хищная ухмылка.
Я фыркнула, пытаясь сдержать смех.
— Кхм, — раздался сдержанный кашель из темноты.
Я инстинктивно вздрогнула и попыталась пригнуться, но Амадо лишь сильнее вжал меня в бортик, ни на миг не прекращая своих медленных, властных толчков. Его ритм даже не сбился.
— Голову отверни, — выдохнул он, его голос был ровным.
Я зажмурилась, чувствуя, как жар стыда и возбуждения смешиваются в один клубок.
Он продолжал двигаться, каждый толчок становился чуть резче, чуть настойчивее, будто в ответ на это вторжение.
— Что? — на этот раз он поднял голову, оторвав взгляд от моего лица. Его движение не остановилось, они стало даже более демонстративным, когда он перевел взгляд на фигуру, стоявшую в нескольких метрах спиной к нам. — Говори быстрее.
Охранник, не оборачиваясь, доложил ровным, лишенным эмоций голосом:
— Насчет документов для контрактов. Они готовы.
Амадо глубже вошел в меня, заставив меня непроизвольно выдохнуть, и его собственный голус прозвучал с легкой хрипотцой, но абсолютно властно:
— Хорошо. Иди отсюда.
Охранник молча кивнул и быстро зашагал прочь, не оборачиваясь.
Как только звук его шагов затих, Амадо снова опустил голову, его губы впились в мое плечо, а движения из демонстративных снова стали яростными, животными, предназначенными только для нас двоих.
— Грёбаные документы.
Мы вышли из бассейна.
Точнее, я кое-как выбралась на бортик, дрожа от прохлады ночного воздуха и остаточного возбуждения, стекающая вода оставляла на теплой каменной плитке тёмные следы.
Амадо же, вместо того чтобы последовать за мной, остался в воде и с нахмуренным видом водил руками под водой, словно что-то ища.
— Блять... — пробормотал он, и в его голосе послышалось искреннее раздражение. — Я же их в воду кидал.
Он искал мои трусы.
Прежде чем я успела что-то сказать, он сделал глубокий вдох и нырнул.
Я стояла, обняв себя за плечи, и смотрела, как его темный силуэт растворяется в мутной синеве ночного бассейна.
Через несколько секунд он вынырнул с громким плеском, отфыркиваясь. В его поднятой руке болталась та самая шелковая тряпочка, темная и бесформенная от воды.
Он подплыл к бортику и с торжествующим, немного дурашливым видом протянул мне моё бельё. Оно обильно капало на плитку.
— На, — сказал он, и его ухмылка вернулась.
Я взяла мокрый, холодный комок шелка.
Смех снова подкатил к горлу — смех облегчения, абсурдности и этой странной, извращенной нормальности, что установилась между нами.
— Спасибо, — фыркнула я, отжимая трусы. — Очень любезно. Подарок на память.
Он легко вынырнул из воды и встал рядом. Вода ручьями стекала с его мощного торса, и в его глазах снова плясали те чертики.
— Не за что, — парировал он, проводя мокрой рукой по моей щеке и оставляя холодную влажную дорожку. — Я всегда довожу начатое до конца. Всё, что моё, я возвращаю.
Мы вошли в особняк, я уже была в трусах. Амадо шёл без трусов, он снял их по дороге и бросил на пол в холле. Влажные следы наших ног тянулись по мрамору.
Поднялись на второй этаж. Я зашла к себе в комнату, переоделась в сухое — шорты, майка и трусы. Только успела выдохнуть, как дверь открылась без стука.
Амадо вошёл в мою комнату.
Он был всё ещё мокрый и абсолютно голый, но вёл себя так, будто это было самое естественное дело в мире.
— Все пошли ко мне спать, — объявил он, и его голос, низкий и властный, заполнил пространство.
Он сделал паузу, и его разноцветные глаза прищурились, глядя на меня с той самой одержимостью, что сводила с ума.
— На-в-се-г-да, — растянул он, вкладывая в слово весь вес своего неоспоримого решения.
Я посмотрела на него, на эту картину — могущественный босс мафии, стоящий посреди комнаты мокрый и голый, с лицом, полным безумной решимости перекроить всю нашу жизнь в одно мгновение.
— Я могу переезжать в твою комнату? — уточнила я, скорее из формальности.
Сопротивляться было бесполезно, да и не хотелось.
— Да, — кивнул он, коротко и твёрдо, как будто ставил печать на документе. Его взгляд скользнул по стенам. — Эту сделаем... Под ребенка... — Он сказал это с лёгкой гримасой, будто пробуя странное слово на язык. — Или другую, а эту под игровую.
Я уставилась на него.
— Ты хочешь сделать ему игровую?
— Да, — снова кивнул Амадо, и в его тоне появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего попытку строить планы. Он смотрел в пространство, словно уже видел это. — Чтобы в комнате чисто спал, а тут... Играл. — Он сделал паузу, его брови слегка сдвинулись, мозг явно обрабатывал следующую мысль. — Когда вырастет, то уроки тут будет делать...
Он произнёс это с такой серьёзностью, словно обсуждал распределение территорий между семьями. В его голове, искалеченной жестокостью и лишённой нормального детства, рождалась своя, уродливая, но искренняя модель заботы.
Он пытался собрать воедино обрывки того, чего у него никогда не было, чтобы дать это нашему ребёнку.
Я смотрела на этого голого, мокрого, безумного человека, планирующего будущее с игровыми комнатами, и чувствовала, как сердце болезненно сжимается внутри.
Мы зашли в его комнату — огромное, погружённое в полумрак пространство, где всё дышало им: его запахом, его силой, его угрюмой эстетикой.
И тут этот невыносимо могущественный человек, который несколько минут назад владел мной в бассейне с демонстративной дерзостью, вдруг остановился посреди комнаты и почесал свой затылок.
Он отвел глаза, его взгляд уставился куда-то в угол.
— Ну теперь мы будем всегда спать вместе.
Я смотрела на него, на эту внезапную, неловкую скованность в его позе, и не могла поверить своим глазам.
— Ты стесняешься?
Он промолчал пару секунд, его плечи были слегка напряжены.
— Да... — наконец выдохнул он, почти неслышно.
Я не сдержала короткий, сдавленный смешок.
— Почему? Мы столько раз вместе спали...
Он резко повернулся ко мне, и в его разноцветных гладах вспыхнула знакомая ярость, но на этот раз она была направлена внутрь, на самого себя.
— Это было не «спать»! — его голос сорвался, в нём слышалась досада. — Это было... — он замялся, не в силах подобрать слова для той ярости, одержимости и животной страсти, что обычно связывала нас в постели. — Это было не то! А это... — он с раздражением махнул рукой на огромную кровать. — Это просто спать.
Он не смотрел на меня, его взгляд блуждал по комнате, будто ища угрозу в этих стенах.
— Я могу во сне дернуться или задеть тебя. Или...
Он боялся своих собственных демонов, которые выходили на свободу, когда контроль ослабевал во сне. Он боялся причинить мне боль.
Внезапно этот тиран, этот псих, что мог без колебаний приставить нож к горлу, боялся просто уснуть рядом со мной.
Я подошла к нему, стирая последние метры расстояния, которые он пытался выстроить своей внезапной застенчивостью.
— Для начала ты бы надел трусы, — сказала я, пытаясь сохранить строгий тон, но в углах моих губ уже играла улыбка.
Он покачал головой, и по его лицу расползлась немного виноватая ухмылка.
— А ты привыкай, — парировал он, и его голос звучал тише обычного, почти застенчиво. — Любуйся им.
Мой взгляд скользнул вниз. Его член, уже мягкий, лежал на тёмных волосах лобка. В нём не было ничего от той грозной, агрессивной силы, что владела мной в бассейне.
Сейчас это была просто часть его — мощного, сложного и внезапно такого растерянного мужчины.
Я снова подняла глаза на него.
Он стоял, словно ожидая приговора, и в его разноцветных глазах смешались вызов и смущение.
Вместо слов я протянула руку и коснулась его щеки. Его кожа была прохладной после воды. Он замер, его веки дрогнули.
— Ладно, — прошептала я. — Буду любоваться. Но только если ты перестанешь дрожать как загнанный заяц и просто ляжешь спать.
Он медленно выдохнул, и часть напряжения покинула его плечи. Его рука накрыла мою, прижимая её к своей щеке.
— Попробую, — он произнёс это так, будто давал самое сложное обещание в своей жизни. — Для тебя.
Я легла в кровать, утопая в прохладном шелке его простыней.
Слушала, как за стеной шумит вода в душе, и смотрела на гладкую, безликую стену, пытаясь осмыслить этот вечер. От ярости в бассейне до этой неловкой застенчивости — дистанция, которую мог преодолеть только он.
Вода замолкла. Через пару минут дверь открылась, и он вошел. Пар клубился за его спиной.
Я повернула голову.
Амадо стоял на пороге всё так же голый. Но теперь его темные волосы на лобке исчезли, открывая гладкую, бритую кожу.
Резкая, интимная нагота заставила меня на миг забыть о себе.
Без привычной оправы его член, даже в состоянии покоя, казался больше, внушительнее. Эта обнаженная, почти уязвимая откровенность странным образом контрастировала с его мощным телом и властной осанкой, делая его одновременно и более опасным, и более доступным.
Он поймал мой пристальный взгляд, и по его лицу промелькнула тень той самой застенчивости, но он не отвёл глаз.
Молча подойдя к кровати, он лег рядом. Простыня зашуршала.
Он повернулся на бок, и его разноцветные глаза в полумраке изучали моё лицо, выжидающе.
— Что?
— Ничего, — ответила я, всё ещё не в силах отвести взгляд от этой резкой перемены. — Просто новый образ.
Он коротко хмыкнул, лег на спину и уставился в потолок.
— Старые надоели. — Он сказал это так, будто сбрил не волосы, а какую-то обузу. Потом повернул голову ко мне. — Тебе не нравится?
Вопрос был задан ровным тоном, но я уловила в нем ту же неуверенность, что и раньше.
Я сползла вниз по шелку простыни, перелезла через его мощные бедра и оказалась между его ног.
Он резко приподнялся на локтях, и в его разноцветных гладах мелькнуло удивление, смешанное с мгновенной настороженностью.
— Я думал, мы будем спать, — прошептал он, и в его шепоте слышалось лёгкое напряжение.
Я посмотрела на него снизу вверх, на эту новую, гладкую кожу, которая так откровенно выставляла его напоказ.
— Ну ты можешь спать, — сказала я, позволяя губам растянуться в медленной, обещающей улыбке. — А я, пожалуй, оценю эту стрижку.
Его взгляд загорелся. Вся предыдущая застенчивость как рукой сняло, сменившись знакомым хищным интересом.
Он медленно откинулся на подушки, сложив руки под головой, и его поза стала воплощением расслабленной власти.
— Оценивай.
Я взяла его член в руку, почувствовав, как он тут же откликнулся, напрягшись и став тяжелее.
Мой язык медленно провел по всей длине снизу вверх, пробуя новую, гладкую кожу у основания.
— Хотя стой... — его голос прозвучал хрипло, и он мягко, но властно остановил мою голову рукой. — Давай садись мне на лицо.
Скинув с себя шорты и трусы одним движением, я развернулась и забралась на него, опустившись спиной к его лицу.
В следующее мгновение я сама склонилась к его паху, приняв позу шестьдесят девять.
Я услышала его низкий, довольный стон, когда его руки легли на мои бёдра, притягивая меня ближе к его рту. В ответ я взяла его в рот, чувствуя, как его тело резко выгнулось подо мной.
Амадо провёл языком по моим половым губам, медленно, целенаправленно, будто изучая новую территорию. Затем его язык упёрся в мой клитор, и он начал водить им твёрдыми, жёсткими кругами.
Волна удовольствия заставила меня громко, бесконтрольно застонать, и в ответ я сильнее сомкнула губы вокруг его члена, взяв его глубже.
Он ответил глухим, сдавленным стоном, который отозвался вибрацией прямо во мне.
Его руки на моих бёдрах сжались, пальцы впились в кожу, прижимая меня к его лицу с новой силой.
Я не выдержала и стала чуть тереться об его язык, задавая свой собственный, ненасытный ритм. В ответ он начал двигать бёдрами, короткими, резкими толчками, входя глубже в моё горло.
Мои руки скользили по его мощным, напряжённым бёдрам, чувствуя, как под кожей играют каждый мускул.
Я сжимала их, пытаясь удержаться в этом водовороте, где не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее, наполненное стонами, влагой и всепоглощающим ощущением, что мы — две половинки одного целого, собранные вместе силой взаимного разрушения и невероятного, болезненного влечения.
Я кончила с долгим, вибрирующим стоном, который вырвался из самой глубины моего тела. Спазмы, пробежавшие по мне, стали последней каплей для него. С глухим, хриплым стоном он кончил мне в рот, мощно и обильно.
Не думая, я проглотила его семя, чувствуя, как его тело бьётся в последних судорогах подо мной. Затем, почти обессилев, я выпрямилась и слезла с его лица, тяжело дыша.
Он тут же притянул меня к себе, переворачивая на бок, и грубо, тыльной стороной ладони, вытер свой мокрый подбородок.
Я, в свою очередь, медленно облизала свои губы, всё ещё чувствуя его вкус — солёный, мужской, неотъемлемо его.
Он поцеловал меня.
Мы делились друг с другом своим вкусом — его семенем и моим возбуждением, смешавшимися воедино.
Это было отвратительно, животно и так безумно правильно для нас.
______
Как только тут наберется 80 звезд. Я выпущу финальные главы.