Его солнце. Безумная.

Я сидела за столом и машинально ковыряла вилкой в тарелке с пастой. Я пыталась сосчитать.

С того момента, как он в ярости втолкнул меня в спальню, до той тихой ночи в обнимку, до этого утра... Время спуталось в один сплошной, болезненный клубок.

С того дерьма, как он пытался меня убить, прошло... Неделя? Месяц?

Я окончательно запуталась. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими.

Дверь на кухню скрипнула.

Я подняла взгляд. На пороге стоял Амадо.

В одних чёрных трусах, с растрёпанными волосами и отпечатком подушки на щеке.

Он был сонный, его разноцветные глаза были немного затуманены.

Он молча подошёл ко мне, его босые ступни бесшумно ступали по кафелю. Наклонился и, не говоря ни слова, начал целовать меня. Короткими, быстрыми, почти птичьими поцелуями в губы.

Раз, другой, третий.

Он отстранился, посмотрел на меня, его взгляд стал чуть яснее, и углы его губ дрогнули в намёке на улыбку.

— Уже ешь без меня? — его голос был хриплым от сна.

— Да.

Амадо, не отрываясь, снова принялся целовать меня — быстрыми, почти судорожными поцелуями.

И между ними, в горячих промежутках, прорывался его сонный, неотфильтрованный шёпот.

— Больше никуда не уходи... — шепот прозвучал у виска, и его пальцы вцепились в мой халат.— Задолбала, блять... — пробормотал он уже с привычным раздражением, прижимаясь лбом к моему плечу. — С этими нервами...

— Я задолбала? — я фыркнула, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Это ты мне нервы трепал, псих.

Уголки его губ дрогнули, и на его сонном лице проступила та самая, знакомая, хищная и в то же время беззащитная улыбка.

Он не стал спорить.

Вместо этого он снова притянул меня к себе, уже не целуя, а просто прижимаясь щекой к моей голове.

— Ну и что? — его голос прозвучал приглушённо, и в нём слышалась не злость, а странное, уставшее облегчение. — Теперь мы квиты. Ты сбежала, я чуть с катушек не съехал. Всё честно.

Он глубоко вздохнул, и всё его тело на мгновение обмякло в моих объятиях.

— Так что заткнись и ешь свою пасту. А то остынет и моя остынет. И тогда я опять начну творить хуйню.

— У тебя даже нет пасты, — поддразнила я, указывая вилкой на его пустую сторону стола.

Он на секунду замер, его сонный мозг медленно перерабатывал информацию.

Затем он хмыкнул — низкий, хриплый звук, больше похожий на рычание.

— А у тебя есть, — заявил он, как будто открывая великую истину.

Его рука потянулась к моей тарелке, но не за едой. Он просто положил свою ладонь рядом, властно обозначая свою территорию.

— Значит, и у меня есть.

Он устроился поудобнее на стуле рядом, его плечо прижалось к моему, и продолжил смотреть на меня тем же сонным, но неотрывным взглядом.

Словно его завтрак состоял не из пасты, а из моего присутствия.

И судя по его довольному виду, для него это был и вправду самый сытный прием пищи.

Через время я уже была собрана.

Надела простое платье, поправила волосы. Когда я вышла из комнаты, Амадо сидел на том же стуле на кухне, но сонности в нём уже не было.

Его взгляд, острый и пристальный, сразу же нашел меня.

— Ты куда собралась? — спросил он, и его голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, едва уловимая тревога. Он встал, медленно подходя ко мне. — Снова уходишь? — прошептал он уже прямо передо мной, и в его шёпоте снова зазвучал тот самый, детский страх.

— Мне нужно на узи, — ответила я просто, глядя ему прямо в глаза.

Его брови слегка сдвинулись.

— Зачем?

— Ребенок, — напомнила я ему.

Его взгляд на секунду опустился на мой живот, а затем снова впился в моё лицо. Я видела, как в его глазах что-то щёлкнуло — осознание, резкое и немного шокирующее.

Он действительно на мгновение забыл.

Забыл в хаосе наших ссор, примирений и своей собственной боли.

— Потому нужно на узи, — продолжила я, пользуясь его замешательством. — Встать на учёт. Посмотреть, всё ли хорошо с плодом. Поэтому мне нужно, чтобы ты записал меня к врачу. Прямо сейчас.

Я вовлекала его в этот процесс.

Делала его ответственным.

Он молчал пару секунд, переваривая. Потом его рука потянулась к карману, где лежал телефон.

— Хорошо, — он произнёс это коротко. — Сейчас всё устрою.

Он позвонил врачу.

Говорил коротко, по-деловому, расспрашивая о чём-то на непонятном мне медицинском жаргоне. Договорился о приёме через час.

Положил телефон и посмотрел на меня.

— Ты едешь со мной, — заявила я, не двигаясь с места.

Он посмотрел на меня с шоком, будто я предложила ему прыгнуть с обрыва.

Его брови поползли вверх.

— Да, Амадо, — я сделала шаг к нему, мой взгляд не дрогнул. — Ты едешь со мной. Это тоже твой ребёнок. Ты будешь там. Ты всё увидишь. Ты услышишь его сердцебиение.

— Я же... — он начал что-то говорить, какую-то отговорку, вероятно, о том, что он не разбирается, что ему там не место, что это не его стезя.

Но я не дала ему договорить.

Я подошла вплотную и положила ладонь ему на грудь, прямо над тем местом, где в кармане лежало моё письмо.

— Амадо, — произнесла я твёрдо, заставляя его замолчать. — Ты будешь там.

Он смотрел на меня, и в его глазах снова бушевала внутренняя буря. Страх, неуверенность, сопротивление. Но под моей ладонью его сердце билось сильно и ровно.

Он медленно выдохнул.

Его плечи опустились не в знак поражения, а в знак принятия тяжести.

— Хорошо, — он кивнул, и в этом кивке была вся мощь его воли, направленная теперь на преодоление собственных демонов. — Поеду.

Мы ехали в машине в гробовом молчании.

Амадо сидел за рулем, его пальцы с такой силой сжимали кожаную оплетку, что костяшки побелели.

Он был напряжён, как струна, его взгляд был прикован к дороге, но я видела — он не здесь. Он в своих мыслях, в своих страхах.

Мы остановились у клиники, вышли.

Он шёл рядом со мной, его шаги были чуть быстрее обычного, будто он хотел поскорее пройти это испытание.

Мы зашли внутрь, прошли по стерильному, пахнущему антисептиком коридору к кабинету УЗИ.

У двери он замедлил шаг.

Я почувствовала его колебание, взяла его за руку — ту самую, что только что сжимала руль, — и твёрдо повела за собой внутрь.

— Здравствуйте, — улыбнулась я врачу, молодой женщине в белом халате.

— Здравствуйте, — она ответила с профессиональной теплотой, её взгляд скользнул по Амадо, который стоял, как изваяние, у стены. — Вы первый раз?

— Да.

— Проходите, ложитесь на кушетку, — она показала рукой.

Я легла на прохладную кушетку, подтянула подол платья, обнажив низ живота.

Амадо не двигался.

Он смотрел на аппарат УЗИ, на гель, на меня — и в его глазах читалась такая концентрация, будто он готовился к бою, а не к первому знакомству со своим ребёнком.

— Так... Вот, — врач повернула ко мне экран, указывая на небольшой тёмный сгусток с пульсирующей внутри точкой. — Это вот ребеночек.

Сердце ёкнуло.

— А сколько месяцев? — спросила я, не отрывая взгляда от экрана.

— По развитию... — врач внимательно посмотрела на замеры. — десять недель.

— Два месяца, — прошептала я себе под нос, пытаясь осознать эту цифру.

Тут встрял Амадо. Он сделал шаг вперёд, его голос прозвучал непривычно тихо и неуверенно.

Он сглотнул.

— А скажите... — он начал и запнулся, его пальцы нервно постукивали по шву брюк. — С этим... Ну вот с тем...

Врач терпеливо посмотрела на него.

— Ребёнком?

— Да, да, да... — он кивнул с облегчением, что его поняли. — Всё нормально? С ним? Он... Там... Целый?

Врач снова стала водить датчиком, внимательно изучая изображение на экране.

— Вполне себе да, — наконец кивнула она, улыбаясь. — Всё соответствует сроку. Сердцебиение хорошее.

Амадо нахмурился, его брови сошлись. Он перевёл взгляд с экрана на врача.

— Вполне себе? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но узнаваемая нотка опасности.— Что это значит — «вполне себе»? Это хорошо или плохо? Конкретно.

Врач, почувствовав его напряжение, тут же сменила легкомысленный тон на профессиональный и чёткий.

— Конкретно — всё в абсолютной норме, сеньор Баскес, — она снова указала на экран, её голос стал твёрже. — Размеры плодного яйца и эмбриона идеально соответствуют сроку восемь недель. Видите эту пульсирующую точку? Это сердце. Оно бьётся с частотой сто шесдесят ударов в минуту, что является отличным показателем. Никаких отслоений, никаких патологий развития на данном этапе я не вижу. Всё идёт так, как должно идти.

Она посмотрела на Амадо, дав ему время осознать информацию.

— «Вполне себе» с моей стороны — это профессиональная привычка не сглазить. Но если говорить медицинским языком — прогноз благоприятный. Плод развивается правильно.

— Ну давайте там... — он резко махнул рукой, отводя взгляд от экрана, будто не в силах больше выносить это зрелище. — Делайте что должны.

— Амадо, — тихо, но с упрёком сказала я.

Он вёл себя так, будто это была неприятная формальность, а не первая встреча с его ребёнком.

Он задержал на мне взгляд, и в его глазах мелькнуло сложное — раздражение, смешанное с нежностью.

Затем он медленно, почти церемониально, повернулся к врачу.

— Спасибо, — произнёс он.

Слово прозвучало непривычно чётко и вежливо, как заученный урок.

Для него, человека, привыкшего к беспрекословному подчинению, это была его форма участия.

Его способ сказать «мне не всё равно».

— Можно фоточку? — спросила я у врача, чувствуя, как внутри всё сжимается в томительном ожидании.

— Да, конечно, — улыбнулась она. — Сейчас сделаем самый лучший ракурс для первого снимка в альбом.

Амадо снова напрягся, услышав слово «альбом», но на этот раз промолчал, лишь скрестив руки на груди.

Он стоял, как суровый часовой на своём посту, наблюдая, как врач замирает датчиком, чтобы запечатлеть первое в истории изображение нашего общего, пугающего и такого желанного будущего.

Мы вышли из клиники на прохладный воздух.

Я крепко держала в руке распечатанную чёрно-белую фотографию, чувствуя, как Амадо украдкой, но настойчиво косится на неё.

Его молчаливое напряжение было почти осязаемым.

— На, посмотри, — наконец сказала я, останавливаясь и протягивая ему снимок.

Он взял его. Его пальцы, обычно такие уверенные и грубые, сжали тонкую бумагу с неожиданной осторожностью, будто держали хрупкое и бесконечно ценное.

Он не просто посмотрел — он уставился.

Его взгляд прилип к этому размытому овалу и крошечной пульсирующей точке внутри.

Он стоял неподвижно, его лицо было застывшей маской, но в его гладах бушевала буря. Всё его существо было сосредоточено на этом клочке бумаги.

Он изучал каждый пиксель, будто пытался разгадать в нём все тайны вселенной, все свои страхи и, возможно, крупицу той надежды, которую я в него пыталась посеять.

Он не сказал ни слова.

Мы сели в машину, и он завёл мотор. Тишина в салоне была густой, но уже не такой напряжённой, как по дороге сюда.

Он несколько минут молча вёл машину, его взгляд был прикован к дороге, но я видела, что его мозг лихорадочно работает.

— Надо тебе витамины... — начал он почти машинально, как будто озвучивая внутренний список. — Потом... — он замолчал, явно что-то вспоминая или подбирая слова. — На что там ещё ходят беременные?

— Йога. Курсы для будущих родителей, — подсказала я, наблюдая за ним.

Он на секунду отвел взгляд от дороги, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд, и снова уставился вперед. На его лице было странное выражение — смесь раздражения и решимости.

— Да, все это... — он отмахнулся рукой, но не с пренебрежением, а скорее с досадой на сложность предстоящего. — Надо все это... Организовать. Найти лучших. Составить расписание.

Он говорил не как будущий отец, погружённый в сентиментальные мечты, а как босс, ставящий задачу. Но для него это и был единственный известный способ справиться с чем-то новым и пугающим — взять под контроль.

Организовать. Обезопасить.

Мы зашли в прихожую особняка.

Амадо шёл рядом, но не смотрел на меня прямо.

Он бросал на меня быстрые, боковые взгляды, и в них читалось странное, напряжённое раздражение.

— Да что не так?! — нахмурилась я, окончательно выведенная из себя, и скрестила руки на груди, останавливаясь посреди холла.

Он тоже остановился, повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, почти хмурым.

— У меня член встаёт, — отрезал он, его голос был низким и ровным. — Отойди.

Я от неожиданности отступила на шаг, но тут же возмутилась.

— И что?! — выпалила я, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Это что, теперь проблема?

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни намёка на шутку или желание.

Только холодное, клиническое отстранение.

— Беременных... — он произнёс это слово с лёгкой гримасой, будто пробуя его на вкус и находя неприятным. — Не мой вкус.

Я застыла, ощутив, как сердце не просто сжалось, а будто остановилось, провалившись куда-то в ледяную пустоту.

— Что?..

Всё, что было между нами — наша ярость, наша боль, наши редкие моменты близости — всё это вдруг перечеркивалось одной фразой.

Не мой вкус.

Я смотрела на него, и впервые за долгое время в его глазах не видела ни одержимости, ни страсти. Видела только пустую, неприступную стену.

— Амадо... — мой голос задрожал и предательски сорвался.

Я смотрела на него, и весь мир сузился до его бесстрастного лица.

Страх, острый и леденящий, пронзил меня. Он материализовался, воплотился в ужасную реальность.

Всё, чего я боялась, всё, из-за чего бежала, оказалось правдой.

Я стану для него нежеланной.

Скучной. Обременением.

Женщиной, которая больше не вызывает в нём того дикого, животного огня, а лишь холодное отвращение.

Не мой вкус.

Я знала, как его отец избавился от матери, когда она ему наскучила. И теперь тот же самый механизм, та же самая чудовищная логика, срабатывала в нём по отношению ко мне.

Беременность, которая должна была стать нашим общим спасением, превращалась в мой приговор.

В клеймо нежелательности.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как трещина, только что залатанная в Сеуле, снова под ногами, грозя поглотить меня с головой.

Сердце сжалось так резко и больно, что я инстинктивно прижала к нему ладонь, пытаясь унять эту физическую боль. В ушах зазвенело, комната поплыла перед глазами.

Я молча, не глядя на него, прошла мимо, направляясь на кухню. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом.

Я схватилась за столешницу, чтобы не упасть, пока мир вокруг медленно вращался. Его слова эхом отдавались в пустоте. Они впивались, как лезвия, вырезая изнутри всё, что ещё оставалось от надежды.

Я стояла, опершись о холодный камень, и пыталась дышать, но воздух не шёл в лёгкие.

Всё, к чему я так отчаянно цеплялась — его одержимость, его «солнце», наша общая боль — рассыпалось в прах от одной простой, безжалостной фразы.

Я стала для него чем-то чужим. Нежеланным.

Амадо вошёл за мной на кухню. Я слышала его шаги, но не оборачивалась. Мои руки предательски тряслись, когда я взяла со стола стакан и попыталась налить себе воды из кулера. Стекло звенело о пластик, вода расплёскивалась на столешницу.

Я чувствовала его взгляд на своей спине..

Я поставила стакан, так и не сделав глотка, и уперлась ладонями в край раковины, стараясь унять дрожь во всём теле.

Я ждала, что он скажет что-то. Объяснит, что это была шутка, плохая попытка сарказма, что-то.

Но сзади была только гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым звуком моего собственного дыхания.

Амадо подошел сзади ко мне, его руки мягко, но уверенно обхватили мою талию. Он начал гладить, его ладони медленно скользили по ткани, согревая кожу под ней.

— Ты не так меня поняла, — прошептал он, и его губы коснулись моего плеча. — И я не так высказался...

Он глубоко вздохнул, и его дыхание было горячим на моей шее.

— Я имел в виду, что... — он запнулся, подбирая слова, что давалось ему с видимым трудом. — Точнее, я хотел сказать тебе, что я боюсь брать тебя беременной. Боюсь сделать больно. Тебе или... Ему. — его рука легла на мой живот, и на этот раз прикосновение было не властным, а почти трепетным. — Но моя ебнутая натура решила за меня и выпалила это вот так... Уродливо.

Он развернул меня к себе, заставив встретиться с его взглядом.

— Ты для меня всё так же желанна, Астра. Даже больше. Просто теперь... Теперь ты хрустальная и я боюсь дышать рядом, чтобы не разбить.

Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, хлынули ручьём.

— Ублюдок, — прошептала я, ударяя его кулаком в грудь. — Мне стало так больно от твоих слов... Я подумала... Я подумала, что... Что я стала для тебя чужой.

Он принял этот удар, его руки крепче сомкнулись на моей спине, прижимая меня к себе.

— Знаю, — его голос был хриплым. — Видел и ненавидел себя в эту секунду, но я не знал, как сказать иначе.

Он наклонился и начал целовать мои слёзы, солёные и горячие, сходящие с щёк.

— Ты не чужая. Ты — всё. И этот страх... Он из-за этого. Потому что чем больше ты для меня значишь, тем больше я боюсь тебя потерять и тем больше хочу спрятаться в свою скорлупу и сделать вид, что мне всё равно. Но мне не всё равно. Понимаешь? Мне плохо от того, что я тебя обидел.

Амадо обнял меня, стал покачивать из стороны в сторону, словно укачивая ребенка.

Его дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу на моем виске.

— Прости, — прошептал он, и это слово, такое редкое и неуклюжее в его устах, прозвучало хрипло, почти как стон. — Прости за эти слова. Я испугался.

Он говорил прямо в мои волосы, его губы шевелились у самого уха.

— Испугался, что сделаю больно. — Его рука, лежавшая у меня на спине, сжалась в кулак, впиваясь в ткань. — Увидел эту фотографию и всё внутри сжалось. Это же так хрупко. А я ломаю всё, к чему прикасаюсь.

Он продолжал раскачивать нас, и в этом ритме была какая-то отчаянная, детская мольба о прощении.

— Ты не чужая. Ты никогда не будешь чужой. Ты моя родная. Даже эта часть тебя теперь, но принять это... — он резко, почти болезненно вдохнул, — Так же сложно, как принять когда-то самого себя. Дай мне время. Научи меня, но пожалуйста не отталкивай.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я научусь. Клянусь... Просто не уходи. Никогда больше не уходи.