Его солнце. Безумная.

Мы стояли у тяжелой дубовой двери особняка. Давид молча кивнул мне, его лицо было напряжённой маской.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и толкнула дверь.

Внутри царила звенящая тишина.

— Я буду на кухне, — тихо сказал Давид, его голос эхом отозвался в пустом холле.

Он не смотрел на меня, дав мне пространство для того, что должно было произойти.

— Хорошо, — прошептала я, и моё сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Я начала его искать.

Кабинет.

Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Всё было на своих местах — массивный стол, кресло, бумаги, но кресло было пустым.

Я прошла по коридорам, заглядывая в каждую комнату.

Гостиная, библиотека, залы для приёмов.

Всё было идеально убрано, безжизненно и пусто. Ни звука, ни признака присутствия.

Его спальня.

Я медленно толкнула дверь. Комната была погружена в полумрак. Шторы были задёрнуты. Кровать была заправлена с безупречной, почти военной точностью. Ни намёка на то, что здесь кто-то спал.

Его нигде не было.

Он исчез. Словно растворился в этом огромном, молчаливом доме или он просто ушёл.

Я осталась стоять посреди его пустой спальни, и тишина вокруг начала давить на уши, становясь невыносимой.

Я сорвалась с места и, не помня себя, помчалась вниз по лестнице, едва не падая на поворотах.

— Давид! — мой визг, полный нарастающей паники, пронзил мёртвую тишину особняка. Я ворвалась на кухню, где он сидел за столом с чашкой кофе. — Его нет! Его нигде нет!

Я схватилась за косяк двери, чтобы удержаться на ногах.

Дыхание перехватывало.

— Везде пусто! Кабинет, спальня... Везде! Найди, где он. Быстро! — я почти кричала, тыча пальцем в потолок, словно он мог быть где-то там. — Он должен быть здесь! Он не мог просто так... Он не мог уйти!

Последние слова сорвались на надрывный шёпот.

Мысль о том, что он мог исчезнуть, что я опоздала, что тот сон был вещим, снова сжала моё горло ледяной рукой.

Давид медленно поднял на меня взгляд. Он не выглядел удивлённым. Скорее устало-знающим.

— Сара... — начал он, но я перебила, подбежав к столу и с силой ударив по столешнице ладонью.

— НЕТ! Не говори ничего! Ищи его! Включи камеры, позвони его людям, что угодно! Он здесь, я чувствую! Он должен быть здесь!

Пока Давид что-то искал в своём телефоне, я уже не могла сидеть на месте. Адреналин и паника требовали действия.

Мой взгляд упал на ключи от моей машины, брошенные на столешницу в прихожей.

Без единой мысли, на чистом импульсе, я схватила их, выбежала из дома и влетела в низкую, агрессивную машину.

Завела.

Рев мотора оглушительно прорвал ночную тишину.

Я вырулила на улицу, даже не спросив у Давида адрес.

Мой мозг, отточенный за годы работы агентом, сам выдал единственно возможный вариант.

Если его нет в особняке, если он не на виду у своих людей, то он мог быть только в одном месте — там, где его единственные подобия друзей.

Там, где его могли понять.

Я жала на газ, пробиваясь через ночную Барселону, не замечая светофоров и знаков.

В голове стучала только одна мысль, сливаясь с рёвом двигателя:

Еду к Валерио и Анне.

Я с визгом шин подъехала к массивным кованым воротам особняка Варгасов.

Охранник, появившийся из будки, поднял бровь, увидев меня за рулём.

— Мисс? — его голос был вежливым, но настороженным.

— Пропусти меня, — выпалила я, опустив стекло. — Я знаю, что Амадо, сукин сын, там. Пропускай!

Охранник покачал головой, его лицо оставалось невозмутимым.

— Его у нас нет, сеньорита.

— Где он? — голос мой сорвался на крик. — Скажи мне, где он!

— Мы не знаем, — пожал он плечами. — Босс и Анна спят. Вы можете приехать попозже...

Я не стала дослушивать. Отчаяние и ярость, кипевшие во мне, достигли точки кипения.

Я с силой ударила по педали газа. Машина с рёвом рванула с места, развернулась на узкой улице и помчалась обратно, оставив охранника в облаке пыли и недоумения.

Обратная дорога в особняк Баскеса была ещё более безумной. Стекло в моей душе окончательно треснуло.

Если его не было у Варгасов... То где? Куда он мог деться?

Мысль, которую я отчаянно гнала от себя, снова подкралась, холодная и неумолимая: а что, если он и вправду ушёл? Оставив этот дом, этот город и меня?

Я влетела на территорию особняка, затормозив так, что гравий полетел из-под колёс.

Выскочила из машины и бросилась обратно внутрь, в этот огромный, безмолвный мавзолей, который теперь казался ещё более пустым и мёртвым, чем несколько минут назад.

Я влетела в прихожую, моё дыхание сбилось от бега и адреналина.

Тут до меня донёсся голос.

Низкий, шипящий, как раскалённый металл, опускаемый в воду.

— Где она?

— Босс, она уехала искать вас, — ровно, без колебаний ответил Давид.

Сердце ёкнуло, смешав облегчение и новый виток страха.

Я рванула на кухню, распахнула дверь и застыла на пороге.

Он стоял спиной ко мне, опираясь ладонями о столешницу. Его плечи были напряжены, вся поза излучала сдержанную, но готовую взорваться ярость.

Он был в тёмной куртке, на ботинках — прилипшие травинки и комки земли.

— Амадо! — вырвалось у меня, хрипло и с надрывом.

Он медленно, очень медленно обернулся.

Лицо его... Оно было бледным, с резко очерченными скулами, но не это заставило меня замереть. Его разноцветные глаза... Они не горели безумием. Они были чуть пусты.

Как два озера изо льда, в которых утонуло всё — и ярость, и боль, и та самая одержимость.

Он смотрел на меня, но, казалось, не видел или видел что-то другое.

— Амадо... — снова прошептала я, делая шаг вперёд.

Он не ответил. Он просто смотрел.

Амадо резко взял меня за руку, сжал так, что кости хрустнули, и, не говоря ни слова, потащил с кухни.

Его шаги были быстрыми и жёсткими.

Мы промчались по коридору, поднялись по лестнице на второй этаж, и он, не останавливаясь, втолкнул меня в свою спальню.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Он прислонился к ней, уронив голову на дерево, и несколько секунд просто стоял так, тяжело дыша.

Затем медленно повернулся ко мне.

Я просто стояла посреди комнаты и смотрела на него.

Не было страха. Не было оправданий.

После всей этой агонии, побега, пустоты Сеула и безумной гонки обратно — было только одно.

Тепло.

Глубокое, всепоглощающее тепло, которое разливалось по груди, смывая весь холод, всю боль, всё отчаяние.

Он был здесь.

Его глаза, пусть и пустые, смотрели на меня. Его дыхание, пусть и прерывистое, было слышно в тишине комнаты.

Я смотрела на него, и всё во мне затихало.

Буря улеглась, оставив после себя лишь это щемящее, болезненное чувство дома.

Наконец-то дома.

Я медленно подошла к нему, не сводя глаз с его застывшего лица.

Он не двигался, лишь следил за мной своим ледяным, пустым взглядом.

Затем я подняла руки и обняла его за шею, прижимаясь всем телом.

Он был напряжён, как струна, его мускулы под курткой были твёрдыми от сдерживаемой ярости.

Я прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью бешеный стук его сердца.

Оно билось так же сильно, как моё.

— Я вернулась, — прошептала я прямо в его кожу, впитывая его запах — дым, ночной воздух, металл. — Я не могу без тебя. Я пыталась... Но не могу.

Сначала он не реагировал. Просто стоял, как скала, в моих объятиях, но потом, медленно, очень медленно, его руки поднялись и сомкнулись у меня на спине.

Сначала неуверенно, а потом с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Он впился пальцами в ткань моей одежды, прижимая меня к себе так, будто пытался вдавить внутрь себя.

Это объятие говорила о той же боли, о том же страхе, о той же невозможности существовать врозь.

— Я хотела ещё в машине выйти к тебе... — прошептала я, уткнувшись лицом в его шею. — Когда мы только поехали... Так хотелось... Просто выбежать и бежать к тебе...

Его объятие стало ещё крепче, почти болезненным.

— Я прочитал твоё письмо... — его голос прозвучал прямо над моим ухом, хриплый и сломанный. — Около двухсот раз.

От этих слов сердце сжалось ещё сильнее.

Я представила его — сидящим в пустом кабинете, в темноте, с этим смятым листком в руках, снова и снова перечитывающим мои каракули, в которых была вся моя боль и вся моя любовь.

— Каждое слово... — он продолжил, и его губы коснулись моей шеи, — Горело. Как раскалённая игла. «Прости... Что кидаю тебя...» — он процитировал моё же письмо, и в его голосе послышалась та самая, детская обида, которую он так тщательно скрывал. — «Я люблю тебя...» — это было хуже всего. Потому что я верил и ненавидел себя за то, что верю.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Ты вернулась, — произнёс он. — Больше никогда не уходи или убей меня сначала. Потому что я не переживу этого снова.

— Ты заставил меня уйти. Ты поставил ультиматум. «Либо аборт, либо смерть». Какой, блять, у меня был выбор?

Он не стал спорить. Он глубже упёрся лицом в изгиб моей шеи, как будто ища там убежища от собственных демонов и от правды в моих словах.

— Оба творим хуйню, — его голос был приглушённым, слова прозвучали прямо на мою кожу, горячие и откровенные. — Делаем друг другу больно... Специально или не специально... Не знаю уже.

Его руки на моей спине сжались, впиваясь пальцами в ткань.

— Я не могу по-другому, Астра. Для меня это... Как дышать. Бояться, что отнимут. А когда отнимают... — он сделал резкий, прерывистый вдох, — Ломаю всё вокруг и себя в первую очередь.

Он поднял голову, и его взгляд был полон той самой, сырой, неприкрытой боли, которую он обычно скрывал за яростью.

— Ты ушла и я сломался. Пытался сжечь всё, что напоминало о тебе. Потом пытался найти тебя, чтобы сжечь тебя вместе со всем этим... А потом просто сидел и читал твоё письмо, пока в глазах не начало рябить.

Он притянул меня снова.

— Мы оба ебнутые. Так что, видимо, так и будем. Творить хуйню и делать больно. Пока не сдохнем. Вместе.

— А что насчёт ребёнка?

Его тело, только что такое податливое в моих объятиях, снова стало напряжённым.

Его руки на моей спине чуть задрожали.

— Ребёнок... — он выдохнул это слово, и в нём слышалось не отвращение, а тяжёлое, почти физическое напряжение. — Астра... Для меня это будет сложно. Я буду плохим в каких-то моментах. Могу забыть о тебе... Могу... Не знаю... Сорваться...

Он провёл рукой по своему лицу, и это был жест не тирана, а напуганного человека, который видит перед собой пропасть и не знает, как через неё перепрыгнуть.

— Я не знаю, как это... Быть отцом. Во мне нет примера. Только то, что нельзя делать. Я научу его жестокости, Астра. Я не смогу иначе. Это во мне... В крови.

Он сжал мои плечи, и его пальцы были холодными.

— Я буду ревновать. Потому что ты будешь принадлежать не только мне. И это сводит меня с ума уже сейчас. Я боюсь, что однажды эта ревность... Эта тьма во мне... Заставит меня сделать что-то ужасное с ним или с тобой.

Он говорил не как монстр, оправдывающий будущие злодеяния. Он говорил как пациент, который ставит страшный диагноз самому себе и в ужасе от него.

Он боялся не ребёнка.

Он боялся самого себя.

— Амадо, — прошептала я, мягко касаясь его щеки, заставляя его встретиться с моим взглядом. — На первом месте у меня будешь ты.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось недоверие.

— По началу да, он будет маленьким, будет просить много внимания, — продолжала я, мои пальцы нежно гладили его кожу. — Но ему нужно будет не только моё внимание, но и твоё. Он будет нуждаться в своём отце. Не в боссе, не в тиране, а в отце. Мы будем делать это вместе. Я не оставлю тебя одного с этим. Я буду рядом. Буду напоминать тебе. Останавливать, если увижу, что ты сорвёшься. — Я посмотрела ему прямо в душу. — Ты научился быть со мной. Научился слушать моё «нет». Ты сможешь научиться и этому.

Я положила его руку себе на ещё плоский живот.

— Он — не угроза. Он — наше продолжение. Наша общая кровь. Наша общая боль и, может быть... Наше общее спасение. Дай нам шанс. Дай ему шанс. Дай себе шанс стать тем, кого у тебя никогда не было.

Он посмотрел на свою руку, лежащую на моём животе. Его пальцы слегка дрогнули, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и невероятно опасному одновременно.

— Без тебя мне этот ребёнок не нужен, — прошептала я, и в этих словах не было манипуляции.— Он мне нужен именно с тобой. Только так или никак.

Я видела, как в его глазах борются два чудовища — древний, слепой страх, вбитый в него отцом, и новая, хрупкая, но яростная надежда, которую зажгла я.

Он боялся повторить судьбу отца, но он так же отчаянно хотел верить, что может быть другим.

Он медленно поднял взгляд с моего живота на моё лицо. Его разноцветные глаза были полны такой бури, что захватывало дух.

— Ты... — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты будешь держать меня за руку? Всегда? Даже когда я... Когда во мне будет просыпаться он?

Он имел в виду своего отца.

Того монстра, что жил в его крови.

— Всегда, — ответила я без тени сомнения. — Я буду твоим якорем. Твоим напоминанием. Твоим солнцем, которое не даст тебе окончательно погрузиться в ту тьму.

Он закрыл глаза, и его плечи содрогнулись. Он делал выбор.

Не между жизнью и смертью ребёнка.

А между вечным одиночеством в своём аду и страшным, рискованным шансом на иное.

— Хорошо, — это слово вырвалось из него тихо, почти неслышно. — Хорошо... Пусть будет... Наш.

Амадо медленно снял куртку и достал из внутреннего кармана смятый листок.

Моё письмо.

Бумага была истрёпана по краям, на ней виднелись заломы, будто её сжимали в кулаке снова и снова.

— Ты его держишь до сих пор? — я смотрела на этот жалкий клочок бумаги, в котором была заключена вся моя боль. — Выкинь.

— Нет, — его ответ прозвучал твёрдо и тихо. Он разгладил письмо на ладони, его взгляд скользнул по знакомым строчкам. — Это будет мне напоминанием.

Он поднял на меня глаза.

— Напоминанием о том, что будет, если я снова буду творить хуйню. Если снова доведу тебя до того, что ты решишь уйти. — Он сложил письмо с неожиданной аккуратностью и спрятал обратно в карман, прямо у сердца. — Я буду перечитывать его каждый раз, когда во мне будет просыпаться он. Чтобы помнить цену.

Он обнял меня, прижимая к своей груди, под которой теперь лежало это письмо-талисман, письмо-проклятие.

— Я не выброшу его.

Он показывал мне самую свою страшную, самую уязвимую часть — не ярость, а страх. Страх повторить судьбу отца. Страх потерять меня.

Я видела того самого мальчика с выжженной спиной, который всю жизнь носил в себе ад и сейчас впервые заглянул за его пределы.

Он был сломан, изранен, опасен.

Я медленно подняла руку и коснулась его щеки.

Он прикрыл глаза, прижимаясь к моему прикосновению, как к чему-то драгоценному и хрупкому.

— Прости меня, Астра... — зашептал он. Голос хриплый, сдавленный, будто слова сквозь ржавую решётку выдавливает. — Я правда научусь... Научусь быть хорошим.

Носом ткнулся в мое плечо. Прятался. Этот огромный, опасный мужик — и вдруг такой щенок. Забившийся в угол после драки.

Сердце ёкнуло. Я фыркнула. Не смогла сдержать. Смешок вырвался короткий, воздушный.

— У тебя уже это получалось.

Он отстранился. Брови сошлись, между ними — тёмная складка. Глаза, эти его безумные разноцветные глаза, сузились.

— Не смейся надо мной.

Сказал тихо, но в тишине это прозвучало как скрежет камня о камень. Потом вздохнул. Выдох — долгий, сдавленный, будто из последних сил выпускал из себя этого джинна ярости.

— Ладно... — прошептал, снова припадая лбом к моей шее. Губы шевельнулись на коже, мурашки побежали. — Тебе можно всё. Можешь смеяться надо мной. Делай все что хочешь со мной.