Его солнце. Безумная.

Ставьте пожалуйста звезды! Это очень важно для меня.

———

Самолет с глухим гулом шасси коснулся посадочной полосы аэропорта Инчхон.

Всё было кончено.

Переход был слишком резким — от рева двигателей, уносящих меня от всего, что имело значение, к приглушенной суете незнакомого места.

Мы вышли из самолета. Воздух был другим — влажным, прохладным и чужим. Без запаха моря и жасминов Барселоны.

Без его запаха.

Меня встретила молчаливая, эффективная тишина людей Давида.

Никаких вопросов, только действия.

Мы сели в темный, ничем не примечательный седан, который уже ждал. Дверь захлопнулась с мягким щелчком, отсекая последнюю физическую связь с тем миром.

Машина тронулась, плавно выезжая на скоростное шоссе.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела в окно.

Сеул проплывал мимо — неоновая река иероглифов, стеклянные небоскребы, уходящие в ночное небо, силуэты гор на горизонте. Чужой, стерильный, технологичный мир.

Каждый огонёк рекламы, каждый силуэт незнакомого человека за окном другой машины был напоминанием о расстоянии, которое нас разделяло.

Океаны, континенты, чужие языки и культуры — всё это легло между нами непроницаемой стеной.

Я не видела города. Я видела его лицо. Его глаза в последний миг. Я слышала не шум машин, а его хриплый, надорванный крик, теряющийся в рёве двигателей.

Машина везла меня в безопасность, в новую жизнь, но за стеклом, в отражении, я видела только призрак старой.

И понимала, что каким бы далёким ни был этот город, каким бы надёжным ни было укрытие — настоящая тюрьма была не там, куда меня везли.

Она была внутри и её стены были сложены из его имени.

Машина плавно остановилась на тихой, залитой лунным светом улице, уткнувшись в ворота большого, современного дома. Чистые линии, бетон, стекло и тёмное дерево.

Бездушная, но дорогая крепость.

— Вот тут мы будем жить, — сказал Давид, выходя из машины. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение.

Я вышла наружу.

Ночной воздух Сеула был прохладен и пахнет чем-то незнакомым — может, цветами, может, промышленностью.

Не так, как в Барселоне.

Все было не так.

Медленно, будто сквозь воду, я прошла через аккуратный садик к входной двери.

Давид открыл её электронным ключом, и створки бесшумно раздвинулись.

Внутри пахло свежим ремонтом и пустотой. Высокие потолки, минималистичная мебель, всё в оттенках серого и бежевого.

Идеально, стерильно, без единой личной вещи.

Без намёка на жизнь.

Без намёка на него.

Я прошла в гостиную, мои шаги гулко отдавались в полупустом пространстве. Остановилась посреди комнаты и медленно обернулась, осматривая своё новое убежище.

Свою новую клетку.

— Здесь есть всё необходимое, — голос Давида прозвучал сзади. — Еда, связь, безопасность.

Я кивнула, не оборачиваясь.

Всё необходимое.

Кроме одного.

Кроме него.

Я подошла к огромному панорамному окну, выходившему на незнакомый городской пейзаж. Огни Сеула мерцали внизу, как россыпь холодных, далёких звёзд.

Самые прочные решётки — не из железа.

Они сплетены из расстояния, из тишины и из памяти о том, как кто-то зовёт тебя по имени, которое уже не принадлежит этому миру.

Я зашла в ванную, включила свет. Холодный, яркий свет отразился в огромном зеркале, и я увидела себя — бледную, с опухшими от слёз глазами, с лицом, на котором застыла маска невыносимой усталости.

Я повернула кран, набрала в ладони ледяной воды и стала умываться, пытаясь смыть с лица следы пережитого кошмара.

Но вода не могла смыть то, что было внутри.

Боль в душе, та, что разрывала меня на части, снова подступила, горячая и удушающая.

Она требовала выхода.

Мои пальцы сжали холодный край раковины. Взгляд упал на собственную искажённую гримасой болью тень в зеркале.

Это отражение было чужим.

Оно было жалким.

Оно было тем, кем я стала без него.

Без мысли, на чистом, животном порыве, я разжала пальцы и со всей силы ударила кулаком по зеркалу.

Хрустальный треск оглушительно прозвучал в тишине ванной. Зеркало не просто треснуло — оно рассыпалось, и моё отражение разбилось на десятки острых осколков.

В каждом из них теперь была лишь часть того измученного лица.

В каждом — обломок той боли, что я оставила в Барселоне.

Я стояла, тяжело дыша, глядя на свои окровавленные костяшки и на осколки на полу.

Не было облегчения. Была лишь тихая, леденящая пустота.

Я не разбила зеркало. Я просто сделала видимым то, что уже давно произошло внутри.

Давид с грохотом распахнул дверь ванной. Его взгляд метнулся от меня к осколкам зеркала и моим окровавленным рукам.

— Твою мать, Сара! — его голос прозвучал не с гневом, а с чем-то похожим на испуг.

Он резко шагнул ко мне, его лицо было бледным.

Я просто смотрела на него пустым взглядом, не чувствуя ни боли в руках, ни стыда.

Только ледяное оцепенение.

Он молча схватил меня за запястье — не грубо, но твёрдо — и вывел из ванной, уводя от осколков.

Он подвёл меня к стулу на кухне, мягко, но настойчиво усадил.

— Сиди.

Он быстро нашёл аптечку, встал передо мной на колени и принялся за работу. Его движения были быстрыми, точными, но пальцы, протиравшие мои сбитые костяшки антисептиком, заметно дрожали.

Он не смотрел мне в глаза, сосредоточенно накладывая бинт.

Он понимал, что эти раны на руках — ничто по сравнению с той, что зияла внутри и его молчание в тот момент было громче чем яростные крики Амадо.

Это было молчание человека, который осознал, что привез в эту безопасную крепость не просто беглянку, а бомбу замедленного действия, и теперь наблюдал, как начинается обратный отсчёт.

— Давид... — мой шёпот был едва слышен, он прорвался сквозь онемение, в котором я пыталась укрыться.

Я смотрела на его пальцы, закручивающие последний виток бинта на моей руке, и чувствовала, как та самая, всепоглощающая пустота снова начинает засасывать меня внутрь.

— Я прошу тебя... Верни меня к нему...

Он не поднял глаз.

— Верни... — голос сорвался, в нём снова зазвенела знакомая, детская мольба, полная отчаяния. — Я не смогу... Я клянусь богом, что не смогу без него...

Я схватила его за рукав свободной, не забинтованной рукой, впиваясь пальцами в ткань.

— Это не жизнь... Это агония... Каждый вдох без него — это как дышать стеклом...

Слёзы, которые, казалось, уже высохли, снова подступили к глазам, горячие и безжалостные.

— Лучше пусть он убьёт меня... Лучше конец от его руки... Чем эта пытка тишиной и расстоянием... Пожалуйста, Давид... Я умоляю тебя... Отвези меня обратно...

— Ты идешь на верную смерть... — выдохнул он. — И меня посылаешь вместе с тобой.

Он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не страх за себя, а нечто худшее — усталое понимание того, что он сейчас сделает.

— Нет... — я покачала головой, хватая его за руку уже обеими, забинтованной и свободной. — Он не тронет... Я закрою... Я лягу перед ним, встану на колени, буду умолять... Я возьму всю его ярость на себя, всю боль... Он не тронет тебя, я не позволю... Пожалуйста, Давид... — я уже почти не контролировала слова, они лились потоком отчаяния. — Я не прошу спасти меня... Я прошу вернуть меня домой к нему... Это мой единственный дом... Где бы он ни был и какой бы он не был.

Я прижала его руку к своему лбу, чувствуя, как всё тело содрогается от рыданий, которые я пыталась подавить.

— Я сломаюсь здесь... Я чувствую, как уже ломаюсь... И тогда не будет никакого смысла ни в чём... Ни в этом побеге, ни в этом ребёнке... Ничего... Верни меня, пока я ещё жива... Пока я ещё та, кого он хочет...

Давид покачал головой. В его глазах читалась не просто усталость, а полное, безоговорочное поражение.

Он сражался с логикой, с инстинктом самосохранения, но как сражаться с этим — с абсолютным, животным саморазрушением?

— Пожалуйста... — я уже не просила, а запищала, и мой голос стал тонким, истеричным, полным детского, неконтролируемого отчаяния. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с кровью на бинтах. — Я прямо сейчас себе в живот воткну что-то и шею сверну, если ты меня не отвезешь к нему. Я сделаю это, Давид, клянусь тебе.

Я поднялась и отшатнулась от него, мои глаза дико метались по кухне в поисках предмета — ножа, осколка, чего угодно, что могло бы превратить мою угрозу в реальность. Дыхание стало прерывистым, паническим.

Давид видел, что это не блеф.

Это был ультиматум, вырванный из самой глубины агонии.

Давид закрыл глаза. Его плечи опустились. Он проиграл.

Проиграл не мне, а той чудовищной силе, что связывала меня с Амадо.

— Хорошо, — это слово прозвучало тихо, почти шёпотом. — Хорошо, Сара. Мы летим обратно.

— Правда?! — я вскрикнула, хватая его за руку. В глазах вспыхнула дикая, безумная надежда. — Ты не врёшь?! Ты правда... Правда отвезешь меня к нему?

Он смотрел на меня.

— Не вру, — подтвердил он тихо. — Но, Сара... — он попытался взять меня за плечи, но я отпрянула. — Давай ты хотя бы поспишь. Ты вся на нервах, ты не в себе. Несколько часов, чтобы прийти в себя...

— НЕТ! — мой крик прозвучал резко и громко, эхом отозвавшись в пустом доме.— Летим! Пока я не передумала! Пока я не сломалась окончательно!

Я метнулась к выходу из кухни, моя забинтованная рука сжалась в кулак.

— Я не усну! Ты сказал «хорошо»! Значит, мы летим сейчас!

Я стояла, тяжело дыша, вся дрожа, готовая в любую секунду выбежать на улицу и бежать обратно в аэропорт одной.

Уговаривать, умолять, угрожать — что угодно, лишь бы сдвинуться с места.

Обратно к нему.

Мы уже поднимались по трапу самолета. Ноги сами несли меня вверх, будто боялись, что он передумает в последний миг.

Я влетела в салон, плюхнулась на первое попавшееся кресло и сразу же закрыла глаза.

Сон. Мне нужен был сон. Хотя бы пара часов забытья, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Чтобы не издохнуть от этого лихорадочного нетерпения, которое жгло меня изнутри. Чтобы, когда я увижу его, в моих глазах не было этой дикой, неспящей истерии, а только я.

Та, которую он знал.

Та, которую он хотел.

Я заставила себя дышать глубже, пытаясь заглушить гул готовящихся к взлёту двигателей.

Каждый нерв в теле кричал, требовал немедленно заставить лететь самолет быстрее.

Но я сжимала подлокотники и представляла его лицо. Не искаженное яростью, а то, каким оно было, когда он засыпал, прижавшись ко мне — уставшее, почти беззащитное.

Спи, — приказывала я себе, вжимаясь в кресло. — Спи. Проснешься — и он будет там.

И, повинуясь этой единственной цели, моё измученное сознание наконец-то начало отключаться, унося в короткий, тревожный сон, где уже не было места ни Сеулу, ни страху, ни боли.

Только дорога домой.

Дорога к нему.

Давид мягко тронул меня за плечо.

Я вздрогнула и резко открыла глаза. Сон был тяжёлым и беспокойным, но одно сознание пронзило меня насквозь — мы приземлились.

Мы здесь.

Я вылетела из самолета, не оглядываясь, почти бегом спустившись по трапу.

Давид, не говоря ни слова, поймал на улице такси, и мы молча сели на заднее сиденье.

— Адрес, — коротко бросил Давид водителю, назвав улицу и номер дома.

Машина тронулась, и я прилипла к окну, впиваясь взглядом в знакомые, до боли родные улицы Барселоны. Каждый поворот, каждое здание заставляло сердце биться чаще.

Он был где-то здесь.

Нетерпение стало невыносимым, сжимая горло.

— А быстрее можно ехать, нет? — вырвалось у меня, голос дрожал.

Таксист, пожилой мужчина, пожал плечами, не отрывая глаз от дороги.

— Штрафы, сеньорита. Нельзя так быстро.

— Можно, — прошипела я, мои пальцы впились в кожу сиденья.

— Закон нарушим, — парировал он с типичной каталонской неторопливостью.

Внутри что-то сорвалось.

Адреналин, страх, отчаяние — всё смешалось в один клокочущий клубок.

— Блять, — я рявкнула, и таксист вздрогнул. — Я сейчас тут — закон. Едь быстрее.

В салоне повисла напряженная тишина.

Таксист бросил взгляд в зеркало заднего вида, встретился с ледяным взглядом Давида, и молча прибавил газу. Машина рванула вперед, обгоняя другие автомобили.

Я снова уставилась в окно, уже не видя ничего, кроме конечной точки этого пути.

До него оставались считанные минуты.

Мы вырулили на одну из центральных магистралей, и машина резко затормозила, вливаясь в бесконечную, неподвижную реку металла.

Пробка.

Лютоя, непролазная, растянувшаяся до горизонта. Каждая секунда в этой стальной ловушке была пыткой.

— Нет... — вырвалось у меня, когда мы окончательно замерли. — Нет, нет, нет...

Я схватилась за ручку двери, инстинктивно желая выпрыгнуть и бежать.

Бежать к нему пешком, сквозь этот стоячий кошмар.

— Сара, успокойся, — голос Давида был ровным, но я слышала в нём то же напряжение.

Он понимал, что каждая потерянная минута приближает нас не к счастливому воссоединению, а к непредсказуемой развязке.

— Успокоиться?! — я резко обернулась к нему, и в глазах, наверное, плясали те самые демоны, что довели меня до разбитого зеркала. — Ты видишь?! Мы здесь, в нескольких километрах от него, и мы застряли! Как в каком-то дурном сне!

Я снова уставилась в окно, сжимая кулаки так, что под бинтами заныли свежие раны.

Каждый сигнал клаксона, каждый сантиметр, на который продвигалась машина впереди, отзывался в виске резкой болью.

Он был так близко.

Я почти чувствовала его запах, почти слышала его дыхание. И эта пробка, эта случайность, эта насмешка судьбы стала последним, самым изощренным издевательством.

Словно сама вселенная встала на дыбы, чтобы не дать нам встретиться.

Я даже заснула уже из-за этой пробки. Не от усталости, а от нервного истощения. Мое сознание, не в силах больше выносить это мучительное ожидание, просто отключилось.

И мне приснился сон.

Я стояла в нашем особняке в Барселоне. Всё было так, как прежде. Солнечные лучи падали на паркет, слышался далекий шум города и он стоял у окна в своем кабинете, спиной ко мне.

Я знала, что это он — по линии плеч, по наклону головы.

— Амадо, — позвала я.

Он не оборачивался.

Я сделала шаг, потом другой, но расстояние между нами не сокращалось. Комната растягивалась, как в кривом зеркале.

— Амадо, я здесь! — закричала я, но звук терялся в густом, неподвижном воздухе.

Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза были пустыми, как у статуи.

Он смотрел на меня, но не видел.

— Ты опоздала, Астра.

За его спиной окно начало темнеть, превращаясь в черную, бездонную дыру. Тьма поползла по комнате, поглощая стены, пол, свет.

— Нет! — я бросилась к нему, но мои ноги увязали в наступающей черноте. — Я же здесь! Я вернулась!

Он покачал головой, и его силуэт начал растворяться в этой тьме.

— Уже поздно...

Я проснулась от резкого толчка. Машина снова медленно ползла вперёд. Сердце бешено колотилось, по спине бежал холодный пот.

Сон был настолько реальным, что несколько секунд я не могла понять, где нахожусь.

И тут до меня донесся тихий, но чёткий голос Давида:

— Мы приехали.