43. Трещина.
Мы уже были в нашем особняке в Барселоне.
Амадо, не раздеваясь, прижал меня к стене в коридоре и просто стоял, склонившись, и гладил мне задницу через платье.
Его загорелое лицо было серьёзным, почти задумчивым.
— Ты что это делаешь? — посмеялась я, глядя на него.
— Глажу.
— Зачем?
Он на мгновение остановил руку, его разноцветные глаза встретились с моими.
— Потому что могу. Потому что она моя. — Его пальцы снова задвигались, медленно, почти гипнотизирующе. — И потому что я пять дней на той проклятой лодке смотрел на неё и не трогал. Теперь наверстываю.
— Ты мог её трогать, — я выгнула бровь. — И кстати, не пять дней. Пять дней это только на Ниле, а как же Африка? Плюс ещё семь дней. Итог — двенадцать дней ты держался и держишься ещё.
— Двенадцать дней... — он присвистнул, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Надо праздник устроить тогда. С шариками и тортом. «День воздержания Амадо Баскеса».
— Елену нашли? — спросила я, возвращаясь к более насущным темам.
— Фабио нашёл след. Скоро её заберут уже.
— И где она была? — спросила я.
— Представляешь. Она просто уехала из страны и поехала не в какую-то Америку или же там, допустим, Францию.
— Ну... Куда поехала та?
— В Грузию улетела. — Он фыркнул, и в его голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и смутным уважением. — Насколько мозг её хорошо сработал. Не самое очевидное направление.
— А как нашли?
— Камеры по аэропортам везде смотрели. Так и нашли. — Его рука снова легла на мою талию, и он притянул меня ближе. — Хватит о Елене. У меня тут важное дело — двенадцать дней без тебя в моей постели. Это надо срочно исправлять или не исправлять. Я ещё не решил, что больнее.
— Ещё не исправляем, — сказала я, глядя на него с вызовом.
Его брови поползли вверх. Рука на моей талии слегка сжала.
— Минет?
— Нет.
— Может тогда я тебе...
— Нет.
Он откинул голову, изображая мучительное страдание.
— Когда уже будет снова «Да»?!
— Когда я захочу, — парировала я, наслаждаясь его фальшивой драмой.
Он резко наклонился вперёд, так что наши лбы почти соприкоснулись.
— А на меня, типа, хуй клали? — прошипел он с комичным возмущением.
— Да, — я расплылась в широкой, беззастенчивой улыбке, глядя прямо в его разноцветные глаза.
— Ой, я стану прям как в нашу первую встречу сейчас... — он прищурился, и в его глазах заплясали опасные огоньки.
— Боюсь-боюсь! — я нарочито помотала головой, прижимаясь к стене.
— Ладно, я шучу, — он выдохнул с преувеличенной покорностью, разжимая пальцы на моей талии.
Небольшая пауза повисла между нами, наполненная лишь тихим гулом особняка.
— Амадо...
— М-м-м? — он лениво поднял на меня взгляд, всё ещё погружённый в нашу игру.
— Почему ты не хочешь кровного наследника? — выпалила я.
Эффект был мгновенным.
Всё его тело застыло, будто превратилось в камень. Лёгкая, игривая улыбка исчезла с его лица, сметённая волной ледяного напряжения.
— Откуда ты... — его голос прозвучал тихо, но с такой опасной подавленной яростью, что по моей коже побежали мурашки.
Он не договорил, имя «Давид» повисло в воздухе неназванным, но я его услышала.
Он шумно выдохнул, и его грудь вздыбилась.
— Кажется, я сейчас взорвусь.
— Не взрывайся. Я просто хочу понять. Ведь кровный наследник — это лучше.
— В моём случае — нет. — Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу. — Потому что, во-первых, он будет таким же, как я. Потому что я не умею по-другому воспитывать. Я научу его жечь муравьёв линзой. Покажу, как ломают пальцы за долги и он станет моим отражением. Ещё одним монстром в этой проклятой династии.
— А во-вторых?
Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая, всепоглощающая ревность.
— Если брать в матери тебя... — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — То я взорвусь. Твоё солнце ведь должно быть только моим. А дети забирают всю жизнь. Всё внимание. Всю любовь. Всю одержимость. Все эмоции. Они забирают всё и оставляют только пустышку. Я не позволю никому отнять у меня тебя. Даже нашему ребёнку.
Я смотрела на него, пытаясь осознать глубину этой искажённой логики.
— Ты правда убивал девушек, которые были беременны от тебя? — спросила я, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении.
— Да.
— Так ведь нельзя... — голос мой дрогнул.
— Кто сказал? Я просто не хочу, чтобы на свет появился ещё один уродец. Ещё один Амадо Баскес, обречённый на одиночество и безумие.
— Амадо, не говори так... — я шагнула к нему, желая стереть эту боль с его лица.
— Как так? — он фыркнул.
— Ты не уродец, Амадо. Ты просто травмирован. И то, что ты такой, не означает, что ты будешь таким и с ребёнком. Мы могли бы... — я запнулась, подбирая слова, — Мы могли бы всё изменить.
Он покачал головой, и на его лице появилась безнадёжная улыбка, которая разбивала сердце.
— Астра, всё не так просто, как кажется. — Он протянул руку и коснулся моей щеки. — Я не могу изменить то, что во мне впиталось с молоком матери. А молоком этим была ненависть и боль. Я не рискну. Не рискну тобой. Не рискну создать ещё одно существо, которое будет так же страдать или заставит страдать других.
Его пальцы дрогнули на моей коже.
— Ты — моё солнце. И я не позволю никому и ничему затмить тебя. Даже призраку нашего ребёнка.
— А вот если я уже беременна. Кто знает?
Он коротко и беззвучно посмеялся, но в глазах не было ни капли веселья.
— Ты не беременна.
Я молчала, глядя на него, и в этой тишине что-то надломилось.
Его уверенность дала трещину.
— Не беременна, — снова сказал он, уже серьёзно, почти требуя подтверждения.
Я продолжала молчать.
Конечно, я была не беременна.
Хотя тогда, в больнице, медсёстры смотрели на меня с каким-то странным, кривым сожалением.
Хотя и месячные после этого пришли с небольшой задержкой, будто сама природа колебалась.
— Аборт, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, рассекая тяжёлое молчание. — Ты сделаешь, блять, аборт, Астра. Ты убьёшь эту хуйню в себе, если бы была беременна.
Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказилось такой смесью ярости, страха и одержимости, что по коже побежали мурашки.
— Я не позволю, — прошипел он, впиваясь в меня взглядом. — Не позволю ему существовать. Не позволю тебе принадлежать кому-то ещё, даже его призраку.
Его дыхание стало прерывистым, а пальцы сжались в кулаки, будто он уже готов был силой вырвать эту гипотетическую угрозу.
— Ты поняла меня, Астра? — его голос снова сорвался на низкий, опасный шёпот. — Никаких детей. Или ты убьёшь это сама, или я убью вас обоих.
Я смотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был максимально спокойным и ясным.
— Я не беременна, Амадо, — прошептала я, растягивая слова, чтобы они дошли до самого дна его сознания. — У меня были месячные. Да и плод бы не прижился при таких ссорах и таких скачках с адреналином. Природа умнее нас.
Он смотрел на меня, не моргая, его разноцветные глаза выискивали малейшую тень лжи. Затем он медленно выдохнул, и всё его тело дрогнуло — будто натянутая струна внезапно ослабла.
Напряжение, копившееся в нём с момента моего вопроса, стало спадать, смениваясь глухой, почти физической усталостью.
— Хорошо, — это прозвучало хрипло, почти как стон. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости и отголоски безумия. — Хорошо, что не беременна.
Но в его глазах, даже когда он отворачивался, оставалась тень той бури, что только что пронеслась между нами.
И я поняла, что этот страх, это табу — навсегда останется открытой раной в наших отношениях.
Угрозой, которая будет висеть между нами, как занесённый над головой меч.
Я резко подпрыгнула и обвилась вокруг него, как обезьянка, вцепившись руками в его плечи и ногами в талию.
— Та-а-ак, — потянул он, инстинктивно поддерживая меня под коленями, чтобы я не упала. — Внезапный прыжок. Это новая тактика?
— Веди меня на кухню, — скомандовала я, утыкаясь носом в его шею. — Пожрём хорошенько. Потом можем посмотреть фильмы, и я тебе массаж сделаю. Настоящий, а не как ты, из которого порно получается.
Он коротко рассмеялся, и вибрация смеха прошла через его грудь в мою.
— План, — согласился он и, не выпуская меня из объятий, так и понёс на себе в сторону кухни. — Только смотри, если упадёшь, пеняй на себя.
— Не упаду, — буркнула я, чувствуя, как его мышцы играют подо мной с каждым шагом. — Ты же мой верный конь или верблюд. Как там мы договорились в Египте?
— Верблюд, который терпит и ждёт, — напомнил он, и в его голосе снова послышалась знакомая, хищная усмешка. — Но даже верблюду нужно платить. Массаж, говоришь? Я его запомнил.
Мы ввалились на кухню, и он, наконец, опустил меня на стул, сам тяжело рухнув напротив.
Я набросилась на еду с волчьим аппетитом, который, казалось, копился все эти дни нервотрёпки.
— Вкусно, — выдохнула я с полным ртом и, недолго думая, протянула ему на вилке свой кусок мяса. — Пробуй.
Он на секунду замер, глядя на вилку, потом на меня, и в его разноцветных глазах мелькнуло тёплое и удивлённое. Он наклонился и аккуратно взял мясо с вилки, его губы слегка коснулись металла.
— Я тебя кормлю, — объявила я с нарочитой пафосностью. — Романтика.
Он прожевал, и по его лицу расползлась медленная улыбка.
— Романтика, — согласился он, и его нога под столом нашла мою, мягко толкнув. — Самый лучший перекус. Даже если твоя романтика больше похожа на кормление бездомного пса.
— Ты и есть мой бездомный пёс, — парировала я, отрезая себе новый кусок. — Только очень избалованный и с кусачками.
— Это да, — он рассмеялся.
После того как мы поели, Амадо порылся в холодильнике, достал пакет с соком и какую-то коробку с пирожными.
Мы поднялись на второй этаж в его комнату и плюхнулись на огромную кровать.
Он взял пульт и включил телевизор, отбрасывающий мерцающий свет в сумраке комнаты.
— Что смотрим?
— Что хочешь?
— Давай комедию какую-нибудь... — он задумался на секунду, прокручивая варианты. — «Мальчишник в Вегасе».
— Отлично, — я улыбнулась, устраиваясь поудобнее и подтягивая к себе коробку с десертом.
Фильм начался с развязных шуток и нелепых ситуаций.
Мы молча ели пирожные, и тишина между нами была на удивление комфортной. Изредка я слышала, как он тихо фыркает в особенно смешном моменте, а я сама не могла сдержать улыбку.
— Амадо, а ты знаешь что-то о Виолетте Скалли?
Он медленно перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнула настороженность.
— Зачем тебе она?
— Да просто мне интересно. Много чего говорили о ней в моей семье. Что она убила отца Валерио. Что она вообще покорила Нью-Йоркскую мафию.
Амадо хмыкнул, откинувшись на подушки, и сделал глоток сока.
— Отчасти может так, — пожал он плечами, его голос приобрёл задумчивые нотки. — Энтони сделал из неё второго себя. Выточил, как лезвие. Но... — он покачал головой, — Сталь выбрала свой путь. Она не просто его тень. Она стала чем-то большим или, может, чем-то иным.
— Вторым боссом в юбке?
— Да, — кивнул Амадо, его взгляд на мгновение стал отстранённым. — Может, сейчас она и в тени. Но когда ребёнок вырастет, а точнее их сын... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, — То она перестанет прятаться и всё. Вернётся, так сказать, та самая Льдинка, которая убила Алехандро.
Он отхлебнул сока, поставил стакан на тумбочку.
— Она не та, кто отсиживается в сторонке. Просто сейчас её время — растить наследника. Но лезвие не затупилось, поверь мне. Оно просто ждёт своего часа.
— А война с ними прекратилась? — не унималась я. — Просто вы ведь пятью семьями нападали на Нью-Йорк. Я знаю, что Алессия Манфреди, а точнее Риццо теперь, была вместе с Виолеттой на том убийстве.
— Что? — Амадо резко повернулся ко мне, его разноцветные глаза расширились, словно я только что вручила ему драгоценный ключ к давней тайне.
Взгляд был настолько острым и внезапно оживлённым, что по моей коже пробежали мурашки.
— Амадо? — я выгнула бровь, пытаясь понять причину такой реакции. — Вы ведь прекратили войну?
Он медленно покачал головой, его пальцы сжали край одеяла.
— Энтони Скалли предлагал Валерио переговоры, но, насколько я знаю, их еще не было. — Он пристально смотрел на меня, и в его взгляде читался быстрый, почти осязаемый ход мыслей. — А то, что Алессия Риццо была там... Никто даже об этом не знал. Ни единого слуха. Ни одного намёка.
Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно лишь приглушённые диалоги с экрана.
Эта информация, случайно оброненная мной, явно была для него не просто новостью, а недостающим пазлом в сложной мозаике.
Пазлом, который мог всё изменить.
— Амадо? — я нахмурилась, видя, как в его глазах разгорается знакомый опасный огонёк.
— Это ведь... Это ведь продолжит войну, — улыбнулся он. — Теперь не то что голову Виолетты просим, но и Алессии...
— Амадо, не надо.
— Что? — он смотрел на меня с искренним недоумением, будто я предложила отказаться от дыхания.
— Хватит этих войн. Почему нельзя просто прекратить? Я понимаю, что ты вместе с Валерио, потому что вы помогли друг другу занять посты. Но чтобы... Чтобы, блять, снова продолжать войну? И так много, наверное, кто погиб. Я бы на вашем месте устроила переговоры.
Он смотрел на меня так, словно я заговорила на незнакомом языке. Его брови медленно поползли вверх.
— Переговоры? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Астра, это не бизнес-сделка. Это война. Они убили отца Валерио. Мы пытались раздавить их. Кровь с обеих сторон льётся рекой. Ты действительно думаешь, что всё можно решить, просто сев за стол и поговорив?
— А почему нет? — я не отступала, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Если все устали от крови? Если все понимают, что дальше — только взаимное уничтожение?
— Потому что в нашем мире сила — это единственный язык, который все понимают, — его голос стал твёрже. — Показать слабость — значит подписать себе смертный приговор. Если мы пойдём на переговоры сейчас, они решат, что мы сдаёмся. И тогда они придут сюда и заберут всё.
— Может, они тоже этого не хотят? — попыталась я возразить, но уже слышала слабость в собственном голосе.
Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло тень похожая на сожаление.
— Ты думаешь как человек, который хочет жить. А мы — как те, кто уже привык выживать. Это большая разница, Астра.
— Амадо, не делай из меня белоручку, — голос мой зазвучал резко, с внезапной сталью. — Я убивала и не раз. Я жила в мафии. Я агент. И уж я знаю, какого это — «выживать» после миссии.
Я приподнялась на коленях, глядя на него сверху вниз, и мои пальцы впились в одеяло.
— Я знаю, что такое засыпать и просыпаться с мыслью, что одна ошибка — и тебя нет. Знаю вкус адреналина, когда пули свистят над ухом. И знаю тяжесть крови на руках, которая не отмывается, сколько ни три. Но именно поэтому я и говорю. Потому что я устала от этого. Устала видеть, как люди, которые могли бы просто жить, гибнут из-за амбиций старых упырей и призраков прошлого.
Мой взгляд стал твёрже.
— Ты говоришь, я думаю как человек, который хочет жить. А ты — как тот, кто выживает. Но, блять, Амадо, мы же и выживаем ради того, чтобы в конце концов начать жить! Или ты хочешь вечно бегать по этому замкнутому кругу, пока однажды пуля не положит этому конец?
— Именно. Для меня пуля — это конец, — его голос прозвучал тихо, но с леденящей душу окончательностью. — И я сделаю всё, чтобы эта пуля пришла не ко мне, а к ним. Если для этого нужно утопить в крови половину Нью-Йорка — я сделаю это. Если нужно сжечь всё дотла — я поднесу спичку.