42. Урок.
Я сняла накидку, осталась в одном бикини — простом чёрном, — и облила себя водой из стоявшего рядом кувшина.
Капли стекали по коже, мгновенно высыхая на раскалённом воздухе, но на секунду давая обманчивую прохладу и заставляя ткань купальника темнеть, прилипая к телу.
Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу, пытаясь раствориться в этом простом физическом ощущении — жар на коже, лёгкий ветерок с реки, покачивание палубы.
Шаги заставили меня приоткрыть один глаз. Амадо вышел из тенистой части палубы. На нём были только чёрные плавки.
Он остановился в нескольких шагах, его взгляд скользнул по моей фигуре, по блестящей на солнце влажной коже, по тёмной ткани, выделяющейся на фоне загорелого тела. В его разноцветных глазах не было привычного голода или требования.
Был просто взгляд.
Напряжённый, сосредоточенный, будто он видел меня впервые или вновь открывал для себя после всей нашей боли.
Он молча подошёл к краю палубы и нырнул в Нил. Вода приняла его почти беззвучно. Через несколько секунд он появился уже дальше, поплыл мощными, размеренными гребками против течения, будто пытаясь сжечь какое-то внутреннее напряжение.
Я наблюдала, как мышцы его спины и плеч напрягаются с каждым движением, как капли воды сверкают на его коже.
Он проплыл так довольно долго, затем развернулся и вернулся к лодке. Выбрался на палубу, вода ручьями стекала с него на нагретое дерево.
Он не подошёл ко мне.
Просто стоял, тяжело дыша, глядя на реку, его профиль был резким и задумчивым.
— Вода тёплая, — наконец произнёс он, не глядя на меня. — Как парное молоко.
— Я знаю.
Он повернулся, и его взгляд снова упал на меня.
— Ты... Не обгори, — сказал он, и это прозвучало так нелепо и неуклюже, что у меня дрогнули уголки губ.
— Постараюсь.
Он кивнул, коротко и резко, словно исчерпав запас светской беседы, и ушёл в тень, оставив меня под солнцем.
Не было ни намёка, ни давления, ни даже откровенного желания в его поведении. Было лишь это новое, непривычное расстояние — не холодное, а какое-то уважительное.
Он учился.
— Амадо, — я позвала его, лёжа на палубе и чувствуя, как солнце прожигает кожу до мурашек.
— Что? — он вышел из тени, будто стоял там всё это время, ожидая моего зова.
Я медленно перевернулась на живот, чувствуя, как нагретое дерево палубы жжёт кожу. Подперла лицо руками и посмотрела на него, щурясь от солнца.
— Сейчас бы мороженого, — протянула я, томно облизнув пересохшие губы. — Либо же... Клубники...
Я позволила последнему слову повиснуть в воздухе, сладкому и многообещающему, как сама ягода.
Его брови чуть приподнялись.
— Мороженого, — повторил он, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Или клубники. Интересный выбор. — Он сделал паузу, изучая меня. — А что бы ты выбрала, если бы пришлось? Одно из двух.
— Зависит от того, насколько оно холодное, — парировала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — И насколько сладкое.
Он коротко рассмеялся — низко, почти про себя.
— Понял. — Он развернулся и ушёл, но на этот раз его шаги были быстрыми и решительными, а не уставшими.
Через пятнадцать минут он вернулся.
В одной руке у него была небольшая вазочка с идеально вымытой, блестящей клубникой.
В другой — два стакана с клубочным мороженым, уже подтаивающим на солнце.
Он поставил всё это на низкий столик рядом со мной и опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне.
— Компромисс, — сказал он просто. — Чтобы не выбирать.
Я взяла одну ягоду. Она была прохладной и упругой. Я медленно откусила половину, притворно закатив глаза от наслаждения, дав ему увидеть, как сок окрашивает мои губы.
— Спасибо, — прошептала я, облизывая кончики пальцев.
Он сидел на корточках, наблюдая за мной, и в его взгляде снова появилась та самая, знакомая интенсивность, но на этот раз она была смешана с терпением.
С готовностью ждать.
— Ты выставил фотографию с глазами? — спросила я, доедая последнюю клубнику и облизывая сладкий сок с пальцев.
Он покачал головой, его взгляд был прикован к моим губам.
— Нет. Она только моя.
— Жадина, — я фыркнула, но внутри что-то ёкнуло от приятного тепла. — А почему не загораешь со мной? — я провела рукой по пустому месту на циновке рядом. — Боишься обгореть, белокожий испанец?
Его губы дрогнули в усмешке.
— У меня и так достаточно пятен на коже, — он бросил взгляд на татуировки и старые шрамы, покрывавшие его руки и грудь. — Не хватало ещё солнечных ожогов.
— Трусишь, — поддразнила я, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой. — Боишься, что рядом со мной твои знаменитые татуировки поблёкнут.
Он покачал головой, но в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонёк, который я так давно не видела — не ярости, а вызова.
— Я не трушу. Я просто выжидаю.
— Что ты можешь выжидать, лёжа на палубе? — я провела носком ноги по его колену.
Он поймал мою стопу, его пальцы обхватили её. Прикосновение было тёплым и твёрдым, но не сковывающим.
— Уверена, что хочешь это узнать? — его голос стал низким, вкрадчивым. — Потому что если я лягу рядом... Мои руки могут забыть о нашем соглашении. А твоя кожа... — его большой палец медленно провёл по моей щиколотке, — Пахнет сейчас солнцем и клубникой. Слишком сильное искушение для простого смертного.
Я замерла, чувствуя, как по телу разливается волна жара, не имеющего ничего общего с солнцем.
— Может, я и хочу быть твоим искушением?
Он застыл на секунду, его пальцы чуть сильнее сжали мою щиколотку.
Затем он медленно отпустил её.
— Нет. Не сейчас. — Он поднялся на ноги, и в его позе снова появилась та самая, собранная готовность, что была у него в Африке перед атакой. — Сейчас я буду выжидать. Потому что когда я перестану... Ты об этом узнаешь. И просить мороженого будет уже поздно.
Он развернулся и снова скрылся в тени, оставив меня на палубе с учащённо бьющимся сердцем и кожей, которая горела не от солнца, а от его обещания.
Солнце начало припекать невыносимо, и томящаяся лень сменилась раздражающей духотой.
Я уже давно сидела в тени, смотрела на этот бесконечно текущий Нил, на проплывающие лодки, на безмятежный, чужой покой, который никак не хотел становиться моим.
Внутри всё переворачивалось от противоречивых чувств — тоска по чему-то резкому, настоящему, желание упасть в горячий песок пустыни и зарыться в него с головой, либо же, наоборот, очутиться где-то, где ледяной кондиционер выморозит все эти мысли дотла.
Хотя, у нас тут тоже есть кондиционер...
В конце концов, я спустилась вниз, в прохладную полумрак каюты. Амадо лежал на кровати, прислонившись к подушкам, и смотрел что-то в телефоне.
Свет экрана выхватывал из темноты резкие черты его лица, подчёркивая сосредоточенную складку между бровями.
Я молча подошла и легла рядом, повернувшись к нему спиной, чувствуя прохладу ткани на разгорячённой коже.
Я не прикасалась к нему, просто заняла своё место в этом маленьком пространстве, которое мы делили.
Он не отвлёкся от телефона, не спросил, что случилось. Но через пару минут я почувствовала, как матрас подался под его движением.
Он отложил телефон, повернулся ко мне и просто обнял, притянув мою спину к своей груди. Его рука легла на мой живот, ладонь оказалась точно на том месте, где под кожей пульсировала тревога и непонятная тоска.
Его дыхание было ровным и глубоким у моего уха, а прохлада его кожи успокаивала солнечный жар.
И в этом молчаливом объятии, в этой готовности просто быть рядом, даже когда я сама не понимала, чего хочу, было то самое «похолоднее», которого мне не хватало.
Повернулась к нему, уткнувшись носом в его плечо.
— Помассируй мне ножки, — выдохнула я, чувствуя, как накопившаяся усталость тяжёлым грузом лежит в икрах.
Он фыркнул, и вибрация от этого звука прошла через его грудь в мою щёку.
— А мне кто помассирует? — в его голосе прозвучала знакомая, ворчливая нота. — Может, ты мне лучше спину и голову почешешь?
Я приподнялась на локте и посмотрела на него с наигранным возмущением.
— В Таиланд потом съездим, тебе помассирует массажист. И ножки, и спинку.
Затем я перевернулась на кровати с грацией или без грации, разочарованного кота, так что моя голова оказалась в районе его ног, а босые ноги я закинула ему на грудь, прямо перед его лицом.
— Массируй, — скомандовала я, утыкаясь лицом в одеяло.
Он застыл на секунду. Затем я услышала его сдавленный смешок.
— Ну и вид... — протянул он с неподдельным, хоть и немного ошарашенным, восхищением. — Ну и вид, Астра...
Его большие, тёплые руки легли на мои икры. Пальцы впились в напряжённые мышцы, сначала осторожно, а затем с нарастающей силой.
Он принялся их разминать, и по ноге разлилось блаженное, почти болезненное тепло.
— Массируй.
— Массирую, — пробурчал он в ответ, и его пальцы упёрлись в особенно зажатую точку на стопе, заставив меня вздрогнуть и издать не то стон, не то смешок. — Молчи и получай удовольствие.
И я получала.
Лёжа в такой нелепой позе, в прохладе каюты, под размеренные движения его рук, я наконец-то начала чувствовать тот самый покой, который искала.
Он был не в бегстве, а вот здесь.
В его ворчании, в его умелых пальцах и в этой странной, смешной близости, которая оказалась куда настоятельнее любого заката над Нилой.
Он перекинул меня между своих ног, мои бедра разъехались в стороны, обнажая всё, что ниже талии.
— Так, — я приподнялась на локтях, посмотрела на него через плечо, — Амадо, ты массировать должен, а не создавать порно-позу.
— Я просто ищу. Ту самую родинку на твоей промежности, которую я запомнил. — Его пальцы впились в мои икры, но взгляд пожирал куда более интимные места. — Массирую, видишь?
— Амадо...
— Я только потрусь... — он прижался плотнее, и сквозь тонкую ткань его шорт я почувствовала жёсткий напряг. — Видишь? Я ведь даже ничего не делаю.
— Ты делаешь, — я выдохнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ты всегда что-то делаешь.
— Это ты что-то делаешь со мной, — он провёл медленный, томный круг бедром, и дыхание у меня перехватило. — Просто лежишь с родинкой и смотришь на меня так, будто сама не знаешь, хочешь ты меня придушить или чтобы я вошёл в тебя прямо сейчас.
Амадо терся об меня, точнее об мою икру. Его взгляд был божественным и тогда я поняла разницу.
Когда он изменил мне с той девушкой... Он был в напряжении. Каждый мускул на его спине был натянут как струна, а лицо искажено не наслаждением, а какой-то яростной, почти насильственной концентрацией. Он смотрел на неё так, будто пытался через её тело прожечь дорогу в каком-то своём внутреннем аду.
А сейчас он был в экстазе.
Полностью расслаблен.
Его тяжелое тело доверчиво искало опору в моем, а в этих разноцветных глазах, прикрытых на полусогнутые веки, плавала не концентрация, а блаженная, почти детская отрешённость.
Он не пытался ничего доказать, ни от чего убежать.
Он просто был со мной.
— Астра, — он прочистил горло, и голос его звучал хрипло от сдерживаемого напряжения.
Затем сильные руки обхватили мои бёдра, и он подтянул меня так, что я оказалась сидящей на его бёдрах спиной к нему. Его возбуждение, твдое и горячее, давило на меня через слои ткани.
— Я потрусь и всё, — прошептал он прямо в моё ухо, его губы обжигали кожу, а руки прижимали мои бёдра к своим, заставляя принять ритм его медленных, томных движений. — Больше ничего не будет. Только трение... Я буду ждать... Но хотя бы это позволь мне...
Его дыхание сбивалось на каждом слове, выдавая ту огромную силу воли, которую он тратил, чтобы сдержать своё обещание.
В этом было что-то одновременно мучительное и бесконечно трогательное — этот всемогущий тиран, добровольно ставший пленником собственного слова, молящий о самой маленькой милости.
— Хорошо.
Он издал сдавленный стон, и его движения стали чуть увереннее, чуть настойчивее.
Я чувствовала, как его пальцы дрожат, расстёгивая шорты, как он высвобождает свой напряжённый член.
Затем он перевернул меня к себе лицом, его разноцветные глаза были тёмными от желания.
— Только так, — выдохнул он, прижимаясь к тонкой ткани моего бикини. — Только так...
Его руки держали меня за бёдра, а его тело двигалось в том же медленном, невыносимом ритме.
Шёлк бикини стал влажным от моего возбуждения, превратившись в бархатную преграду, которая сводила с ума.
Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к тому месту, где его плоть через ткань искала мою. Каждый его сдавленный выдох, каждое непроизвольное движение бёдер были мучением.
Он держал слово, но эта пытка воздержания была, возможно, самой интенсивной лаской из всех, что я знала.
— Астра... — его голос сорвался в низкий, хриплый стон, когда он прижал меня к себе еще сильнее. — Я не выдерживаю...
Его палец лег на лобок поверх ткани трусов, не двигаясь, просто лежал тяжелым, горячим напоминанием, но этого было достаточно. Стоны, глухие, прерывистые, вырывались из его глотки с каждым толчком бедер.
Он не целовал меня, не касался груди — только впился взглядом в то место, где наши тела почти соприкасались, словно пытался силой воли стереть последний барьер.
— Черт... — это прозвучало как проклятие, полное отчаяния и наслаждения. Его лоб упал мне на плечо, дыхание обжигало кожу.
Амадо прижал меня к себе полностью, обняв так, что наши тела слились воедино. Его бёдра задвигались резко, почти отчаянно, трение через ткань становилось почти болезненным.
— Недостаточно, — вырвалось у него хриплым шёпотом, будто он читал мои мысли. — Чёрт, недостаточно...
Он на мгновение отпустил меня, дотянулся до прикроватной тумбочки, с ловкостью, невероятной для его состояния, достал оттуда флакон.
Не глядя, он щёлкнул крышкой и вылил прохладную, скользкую жидкость прямо на мои трусы, на свой напряжённый член.
Вздох, который вырвался у меня, был полон облегчения. Теперь его движения стали плавными, влажными, по-настоящему чувственными.
Он снова обнял меня, прижал лицо к моей шее, и его стоны стали громче, гуще, превратились в непрерывный, низкий ропот удовольствия.
Я сняла трусы.
— Только трение, Амадо. Только трение.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и возобновил движения. Надрывный, глубокий стон вырвался из его груди, когда его член, скользкий и обжигающе горячий, коснулся моей обнажённой плоти.
Я резко выдохнула, ощущая, как всё внутри сжимается от этого неприкрытого, интимного контакта.
Он снова потянулся к флакону, вылил ещё прозрачной жидкости, на этот раз прямо между нами. Новое движение его бёдер заставило меня вскрикнуть — теперь ничто не мешало ему скользить, и каждый толчок был одновременно и пыткой, и невыразимым наслаждением.
Его руки впились в мои бёдра, прижимая меня к себе, а его лицо, искажённое экстазом, было зарыто в моих волосах.
Я начала тереться об него в ответ, подстраиваясь под его ритм, и это свело его с ума.
Он издал что-то среднее между рыком и стоном, его губы грубо нашли мои в поцелуе, который был больше похож на попытку вдохнуть меня в себя.
Одной рукой он расстегнул застёжку моего бикини и стянул его, швырнув куда-то в угол каюты.
— Хочу чувствовать тебя всю, — прошептал он, разрывая поцелуй, его горячий взгляд скользнул по моей обнажённой груди. Его большие ладони закрыли её, пальцы сжали сосок, и я выгнулась от резкого, сладкого укола удовольствия.
Он продолжал двигаться, его скользкий член терся о мою плоть, а руки исследовали моё тело с такой жадностью, будто он пытался запомнить его заново.
Каждое прикосновение, каждый взгляд говорили громче любых слов — это было не просто трение, это было поклонение, смешанное с невыносимым желанием.
Теплая сперма выплеснулась на его живот и мой лобок. Несколько капель попали прямо на чувствительный клитор, когда он, в последней судорожной волне, провел своим членом по мне, размазывая липкую влагу.
Он тяжело дышал, облизывая губы, и слегка прикусил свою нижнюю, глядя на меня затуманенным, диким взглядом.
— Видишь? — прошептал он хрипло. — Терпения... У меня хватило. Почти.
Я потянулась и нежно поцеловала его в губы, чувствуя на своем вкусе его соленую кожу и собственное возбуждение.
Он ответил медленно, почти лениво, его язык лениво обвил мой.
Одна из его рук, всё ещё дрожащая от пережитого напряжения, поднялась и мягко погладила мои волосы, затем опустилась на затылок, притягивая меня ближе в этот нежный, почти благодарный поцелуй.
— Почти, — повторил он шёпотом, уже без намёка на иронию, а с лёгким удивлением от собственной выдержки.