Его солнце. Безумная.

Наутро воздух в каюте был густым и тяжёлым, будто пропитанным остывшим дымом от нашей вчерашней ссоры.

Я сидела на краю кровати, сжимая в руках чашку с уже остывшим кофе, который мне принесли, но пить не хотелось.

Что я вчера наговорила...

Слова висели в памяти тяжёлыми, ядовитыми глыбами.

Я видела его лицо в тот миг — не ярость, а нечто сломленное и пустое. Меня трясло от осознания собственной жестокости.

Да, он заслужил мой гнев, но не это. Не это тотальное уничтожение, эта попытка добить его в самом уязвимом месте — в его страхе потерять меня и в его ненависти к самому себе.

Дверь каюты скрипнула.

Я вздрогнула.

На пороге стоял Амадо.

Он был одет в лёгкие штаны и простую футболку, готовый к поездке, но на его лице не было и тени вчерашнего оживления. Лицо было бледным, маска безразличия натянута так туго, что, казалось, вот-вот треснет, но уголки губ были подняты.

Он смотрел на меня, но словно не видел.

— Машина ждёт, — произнёс он ровным, безжизненным тоном. — Если ты ещё хочешь посмотреть на верблюдов.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Не упрекнув, не бросив колкости.

Я медленно поднялась, сердце сжалось в ледяной ком.

Мы собирались на эту поездку, но теперь она казалась не приключением, а предстоящей пыткой — многочасовым молчанием в машине, прогулкой среди древних камней, которые были свидетелями тысяч смертей, но вряд ли видели такую тихую, современную агонию.

Я сама всё разрушила.

И теперь я боялась, что вчерашней ночью я и правда заставила его сгореть.

Я отставила чашку с противным, холодным кофе. Рука дрожала. Сделала глубокий вдох и вышла из каюты.

Он шёл по палубе к трапу, его спина была прямая и неприступная.

Я догнала его и зашагала рядом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулко в висках.

— Амадо...

Он не обернулся.

— Амадо, прости... — снова выдохнула я, и слёзы сами потекли из глаз, горячие и горькие. — Я не... Я не это имела в виду. Вчера. Я...

Он резко остановился и овернулся ко мне.

— Что ты не имела в виду, Сара? — его голос был тихим. — Что я не ублюдок? Или что моя одержимость тобой — не единственное, что у меня есть? Или, может, ты не хотела, чтобы я сгорел? Просто скажи, какие именно из своих слов ты хочешь забрать обратно. Уточни.

Я стояла, не в силах выдержать его взгляд, чувствуя, как мои же слова бумерангом бьют меня по лицу.

Я не могла забрать ничего.

Потому что всё это была правда.

— Я... Я не хотела причинить тебе такую боль.

— Слишком поздно. Ты всегда причиняешь мне боль, Астра. Это единственное, в чём мы постоянны. — Он повернулся, чтобы уйти, но на последний момент задержался. — Машина ждёт. Решай, поедешь ли ты смотреть на верблюдов с ублюдком, или останешься здесь. Мне уже всё равно.

— Это я тебе постоянно причиняю боль?! — я раскрыла глаза от невероятной, обжигающей несправедливости его слов. — Я причиняю постоянно тебе боль?! А ты белый и пушистый, да?! Ты, который вогнал в меня наркоту, чтобы посмотреть, как я разлагаюсь! Ты, который выжег на мне своё клеймо, как на скотине! Ты, который трахал первую попавшуюся мразь в нашей постели, пока я в отчаянии резала свою кожу, пытаясь стереть тебя! Это я причиняю тебе боль?!

Я задыхалась, подступая к нему, тыча пальцем ему в грудь.

Вся ярость, весь ужас, вся накопленная горечь хлынули наружу.

— Ты хочешь каталог твоих «болевых точек»?! — кричала я, и голос сипел от натуги. — Начнём с того, что ты украл мою жизнь! Ты превратил меня в рабыню! Ты системно ломал меня, чтобы построить себе удобную куклу! И когда эта кукла посмела иметь свои чувства, свою боль — ты назвал это ПРИЧИНЕНИЕМ БОЛИ ТЕБЕ?!

Он стоял, не шелохнувшись, принимая мой ураган.

— А что ты хотела?! — рявкнул он в ответ, его голос перекрыл мой. — Цветы и конфеты?! Ты пришла ко мне как шпионка, чтобы УБИТЬ Валерио и по факту меня! Я должен был просто позволить тебе это сделать?! Или, может, ты хотела, чтобы я, как какой-то придурок, упал перед тобой на колени и признался в любви с первого взгляда, забыв, кто я и в каком мире мы живём?!

— Я хотела, чтобы ты перестал быть МОНСТРОМ! Но ты не можешь! Ты не знаешь, как! Ты знаешь только как причинять боль, а когда она возвращается к тебе бумерангом — ты плачешься и говоришь, что это Я мучаю ТЕБЯ!

— Может, потому что я и есть монстр! — его крик был полон такого отчаяния, что у меня ёкнуло сердце. — И ты это знала! Ты всегда это знала! И ты всё равно подпустила меня близко! Ты позволила себе полюбить эту тварь! А теперь удивляешься, что она царапается и кусается, когда ей больно?! Что ты хотела от меня, Сара?! Скажи! Чего ты ждала от того, чьё первое воспоминание — это запах горелой плоти и крик человека, которого он задушил в двенадцать лет?!

Мы стояли, тяжело дыша, смотря друг на друга — два искалеченных существа, застрявших в замкнутом круге взаимного уничтожения.

— Я ждала, — прошептала я, и голос мой был хриплым от слёз, — Что твоё «солнце»ко мне окажется сильнее, чем твоя потребность быть монстром.

— Она и есть сильнее, — тихо сказал он. — Просто выглядит это всё так же уродливо. Потому что я не умею иначе.

Он развернулся и медленно пошёл по палубе, оставив меня одну с этой горькой истиной.

— Ну и уходи, как трус! — крикнула я ему вслед, и голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. — Мы не можем даже поговорить! Ты никогда не говорил ни слова любви! Потому что нету у тебя любви! Нету!

Он замер у трапа, его спина напряглась, будто от удара. Затем он медленно, очень медленно повернулся.

— Ты права, — произнес он тихо, и его голос был гладким, как лезвие. — Ни одного слова. Потому что слова — это ложь. Они ничего не стоят. Я не говорил, что люблю тебя. Я показал это.

Он сделал шаг ко мне.

— Я показал это, оставив тебя в живых, когда ты вошла ко мне с пистолетом. Я показал это, вписав своё имя на твоей коже, потому что не мог допустить, чтобы ты принадлежала кому-то другому. Я показал это каждой своей истерикой, каждым приступом ярости, когда ты пыталась уйти. Я показал это, сбежав с тобой на край света, потому что не мог дышать в одном городе, где тебя нет.

Он стоял прямо передо мной теперь, и его дыхание было ровным, холодным.

— Моя любовь — это одержимость. Это боль. Это готовность сжечь весь мир, чтобы согреться у твоего огня. Она не умещается в три дурацких слова. Она живёт вот здесь, — он с силой ткнул пальцем себе в грудь, — И она выглядит как безумие. Как ад. Как всё то, за что ты меня сейчас ненавидишь.

Он наклонился ближе, и его шёпот обжёг меня, как яд.

— Так что не требуй от меня слов, Сара. Ты их всё равно не узнаешь. Ты получила саму суть. И если для тебя это не любовь... — он отступил на шаг, и в его глазах снова появилась пустота и улыбка натянулась, — Тогда тебе лучше бежать. Пока не поздно. Пока я не решил, что лучше уничтожить тебя, чем позволить быть с кем-то другим. Потому что так выглядит моя любовь и она никогда не изменится.

Он развернулся и на этот раз ушёл.

А я осталась стоять, парализованная, с его признанием, которое прозвучало как самый страшный в мире приговор.

— Пошел ты нахуй, Амадо Баскес! — крик вырвался из самого нутра, хриплый и раздирающий горло. — Жалею, что я не убила тебя, когда у меня был шанс!

Я кричала это в пустоту, в уходящую спину, в бескрайнее египетское небо.

Слова, от которых сжималось всё внутри. Слова, которые были и правдой, и ложью одновременно.

Да, в тот момент в коридоре, когда наши пистолеты были направлены друг на друга, я могла попасть.

Могла и должна была.

Это спасло бы меня от всей этой боли, от этой зависимости, от этой любви, похожей на открытую рану.

Он даже не обернулся. Его фигура просто скрылась за поворотом, оставив меня одну на палубе с эхом моего собственного крика и с гнетущей, унизительной правдой.

Я жалела, что не убила его, но ещё больше я жалела, что не смогла.

Я рухнула на колени, и рыдания наконец настигли меня — беззвучные, судорожные, выворачивающие наизнанку.

Я кричала ему в спину о своей ненависти, потому что больше не могла кричать о своей любви.

Потому что признаться в том, что я всё ещё хочу этого монстра, что его уродливая, всепоглощающая одержимость — это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой, было бы последним и самым страшным поражением.

А где-то вдали, за стеной кают, уже ждала машина, чтобы везти нас к пирамидам.

Им предстояло стать свидетелями того, как рушится наша собственная, крошечная и безумная империя, построенная на боли, одержимости и невыносимой, неизлечимой связи, которую нельзя было ни разорвать, ни принять.

Мы подъехали к пирамиде, где уже толпились туристы и гид, оглашая воздух гомоном на разных языках.

Амадо вышел из машины первым, его движения были отстранёнными и механическими.

Он включил телефон и сделал несколько безличных снимков пирамиды, будто выполнял обязанность.

— Амадо, — сказала я, подходя ближе. — Давай наденешь шемаг и сфоткаем твои глаза на фоне пирамид, — прошептала я, едва слышно.

— Зачем?

— Просто чтобы твою ленту разбавить, — я взяла край его футболки, сминая ткань в пальцах, ищу в этом жесте хоть какую-то опору. — Просто... Чтобы разбавить ленту.

Он медленно повернул ко мне голову. Его лицо было маской с улыбкой, он снял солнцезащитные очки. Глаза у него были грустные.

Меня охватило острое, тошнотворное желание убить себя за каждое жёсткое слово, брошенное ему вчера.

— Ладно.

Он не взял платок из моих рук, но и не отошёл.

Я, с дрожащими пальцами, принялась завязывать шемаг вокруг его головы, стараясь скрыть волосы и большую часть лица, оставив на виду только его лоб и эти бездонные, разноцветные глаза, в которых читалась вся боль нашего общего ада.

Когда я закончила, он молча поднял телефон, переключил камеру. На экране отразились его глаза — остекленевшие, полные бури, а за ними — древние, безмолвные пирамиды. Он сделал снимок. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине, что повисла между нами.

Он опустил руку с телефоном и просто смотрел на меня.

Я не выдержала его взгляда, этого безмолвного укора.

Вся моя ярость, всё упрямство разом ушли, оставив после себя лишь леденящий ужас от содеянного и щемящую жалость.

Я бросилась к нему, обвила его шею руками и повисла на нём, вжавшись лицом в его грудь.

Его тело на мгновение окаменело, не отвечая на объятие.

— Прости... — прошептала я, и голос мой дрожал, прорываясь сквозь подступающие слёзы. — Прости, я не знаю, что на меня нашло... Это не я... Вернее, это я, но...

Я замолчала, не в силах подобрать слов.

Как можно было объяснить этот взрыв ярости, который сам же и обжёг меня изнутри? Как можно было оправдать желание ранить его как можно больнее, зная, куда бить?

— Я не хотела этого говорить, — выдохнула я, чувствуя, как по его футболке расплывается мокрое пятно от моих слёз. — Ничего из этого. Я просто... Мне так больно, Амадо. И я не знаю, куда эту боль девать и я выливаю её на тебя. И мне потом так стыдно...

Он всё так же не двигался, его руки висели вдоль тела. Но я чувствовала, как под моей щекой учащённо бьётся его сердце.

— Я не хочу, чтобы ты сгорел, — прошептала я в ткань его футболки. — Я не хочу, чтобы ты исчез. Я просто хочу, чтобы... Чтобы было не так больно. И я не знаю, как этого добиться.

Наконец, его руки медленно, будто против их воли, поднялись и легли мне на спину. Сначала просто лежали, а потом сомкнулись, прижимая меня к себе.

Он просто держал меня, пока я рыдала у него на груди, слушая, как ветер гуляет среди древних камней, видевших тысячи таких же человеческих драм.

— Ты всегда найдёшь способ сделать нам обоим больнее, чем любой враг.

Я была его главным палачом, а он — моим.

Мы идеально оттачивали искусство причинять друг другу страдания.

— Ничего, — он выдохнул, и его губы коснулись моего виска. — Я, кажется, уже привык. Моя любовь — это ад. А твоя — это умение находить в этом аду самые острые углы и биться об них головой.

— Амадо, я люблю тебя, — выдохнула я, прижимаясь к нему ещё сильнее, словно пытаясь впитать его боль обратно в себя. — И я не хочу причинять тебе больше боли... Но если ты хочешь секса... — голос мой сорвался, и я сглотнула ком в горле. — То я не знаю, что делать... Я попытаюсь избавиться от этого... От этого страха. Я обещаю.

Он медленно отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я не хочу, чтобы ты «пыталась», — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не хочу, чтобы ты себя насиловала, заставляя через силу. — Он провёл большим пальцем по моей мокрой от слёз щеке. — Я могу ждать. Я сказал, что могу ждать годами. Пусть это будет больно. Пусть это будет ад. Но я не хочу брать тебя силой. Ни физической, ни моральной.

Он снова притянул меня к себе.

— Мы будем ждать, пока твоё тело не забудет, чему научила его твоя голова. А пока... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала тень прежней, хитрой ухмылки, — Я научусь быть верблюдом, который просто носит свою царицу по пустыне.

Я рассмеялась сквозь слёзы, и этот звук был хриплым и разбитым, но настоящим.

После пирамид мы подошли к месту, где выстроилась вереница верблюдов, лениво жующих колючки под присмотром загорелых погонщиков.

Амадо выбрал самого крупного и, на вид, самого спокойного верблюда.

Он помог мне забраться в высокое седло, обшитое яркими тканями, а затем ловко вскочил позади меня. Его руки крепко обхватили мою талию, когда животное с недовольным гортанным стоном поднялось сначала на задние, а потом на передние ноги.

Мир накренился, и я инстинктивно впилась пальцами в его предплечья.

— Не бойся, я тебя не уроню,— прошептал он.

Погонщик что-то крикнул, и наш верблюд плавно зашагал по песку, увозя нас от шума толпы в сторону безмолвных дюн. Ритмичное покачивание было почти убаюкивающим.

Солнце припекало спину, но его тело за моей спиной закрывало меня от палящих лучей, создавая собственный, небольшой мирок.

Я чувствовала тепло его груди, слышала его ровное дыхание и наблюдала, как бескрайняя пустыня расстилается перед нами, золотая и безжалостно прекрасная.

— Смотри, — он указал рукой куда-то вдаль, не отпуская меня.

Я последовала за его взглядом.

На фоне ослепительно синего неба чётко вырисовывался силуэт одинокой пирамиды, казавшейся игрушечной с этого расстояния.

— Красиво, — прошептала я, откинув голову ему на плечо.

— Да, — согласился он, и его губы коснулись моих волос. — Красиво.

В этот момент не было ни боли, ни прошлых обид, ни страха перед будущим.

Была только бескрайняя пустыня, древние камни, тёплое тело верблюда под нами и его руки, держащие меня так крепко, будто я была самым хрупким и ценным сокровищем в этом мире.

И, возможно, для него так оно и было.

Даже если это сокровище постоянно ранило его своими острыми краями.